sevastianov .ru
Севастьянов Александр Никитич
Сегодня понедельник
25 сентября 2017 года


  Главная страница arrow Биография arrow История рода Севастьяновых arrow Александр Тимофеевич Севастьянов

Александр Тимофеевич Севастьянов

Версия для печати Отправить на e-mail

СЕВАСТЬЯНОВ АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВИЧ (13.10.1864 – 29.01.1937)

Дворянский род Севастьяновых идет от его основателя Александра Тимофеевича Севастьянова.

Основным источником по всем представителям нашего рода являются, помимо архивных документов и фотографий, лишь воспоминания моего отца, поскольку больше никого из Севастьяновых мне знать не приходилось. Однако они неточны, отрывочны: ведь он был еще семилетним мальчишкой, когда не стало его отца, моего деда; подростком 13 лет – когда умерли его дед с бабкой. Поэтому канву повествования составляют официальные сведения, добытые путем переписки с разными архивами.

Что говорят документы

Архангельский архив прислал мне копию «Свидетельства», выписанного членом Консистории игуменом Амосом за № 509 от 27.01.1876 г., где говорится:

«Месяца октября тринадцатого числа у крестьянина Тимофея Афанасьева Севастьянова и жены его Александры Васильевой, обоих православных, родился сын Александр, крещен тогож месяца и числа местным священником Иоанном Новиковым с диаконом Евгением Овчинниковым, восприемником был мировой посредник, надворный советник Александр Иванов Григорович».

Зачем понадобилась эта справка? Александру было уже 12 лет, видимо, надо было поступать в архангельскую гимназию, которую он окончил в 1881 году. Кто был Григорович (надворный советник – чин немалый, подполковничий) и почему стал крестным? Пока неизвестно.

Следующие три официальные документа – послужные списки прадеда, отражающие его трудовую биографию и карьеру на разных этапах жизни.

Первый составлен делопроизводителем Морского технического комитета Федотовым и вице-адмиралом Дубасовым (за него контр-адмирал, подпись неразборчива) и выдан члену Комиссии морских артиллерийских опытов капитану Севастьянову «на предмет определения сына его Георгия в учебное заведение» июня 5 дня 1902 года (ЦГА ВМФ СССР, ф. 432, оп. 7, д. 2952, лл. 8-11). Из документа можно узнать, что:

– он родился 16-го (так! на самом деле 13-го) октября 1864 г., сын крестьянина, уроженец Архангельской губернии;

– воспитывался в Техническом училище Морского ведомства (Кронштадт), куда поступил семнадцати лет 10 сентября 1881 года, окончив гимназию;

– «женат первым законным браком на дочери умершего коллежского асессора Андрея Майданюк, девице Ольге, православного вероисповедания, с 2 февраля 1890 г. Имеет детей: дочь Ольгу, родившуюся 21 декабря 1890 г., дочь Александру, родившуюся 31 мая 1892 г., сына Георгия, родившегося 12 сентября 1893 г., сына Бориса, родившегося 26 февраля 1898 г.»;

– ни за ним, ни за его родителями, ни за женой никакого недвижимого имущества не было;

– никаким наказаниям или взысканиям не подвергался, а равно не был судим.

Послужной список заканчивался фразой: «В службе сего офицера – обстоятельств, лишающих права на получение знака отличия безпорочной службы или отдаляющего срок выслуги к сему знаку – не было».

Образцовый офицер без страха и упрека, честный служака.

Таким он и оставался всю жизнь, судя по остальным документам.

Второй послужной список, «дополнительный» (ЦГА ВМФ СССР, ф. 406, оп. 9, д. 3759, лл. 1-1об.), подписанный будущим академиком А. Н. Крыловым, был составлен 16 марта 1910 г. и посвящен лишь факту производства А.Т. в полковники приказом № 136 от 29 марта 1909 года (с окладом жалованья 2024 руб. и столовых 720 руб. в год).

А третий – «Полный послужной список Корпуса Морской артиллерии полковника Севастьянова» (ЦГА ВМФ СССР, ф. 406, оп. 9, д. 3758, лл. 15-22) – в основном составлен в 1915 году (по поводу испрашивания пособия на сына Владимира). Однако мне была выслана дополненная копия, сделанная 27 июня 1918 года; в ней – на старорежимных бланках и по старой орфографии – подводится, по сути дела, полный и окончательный итог уже всей дореволюционной службы прадеда: при царях и при Временном правительстве. В связи с чем понадобилась такая копия буквально накануне красного террора, не знаю, возможно ради хлопот по трудоустройству сына Бориса, который только что забрал документы из Морского кадетского корпуса, закрытого большевиками накануне выпуска, и остался без распределения. Но возможно, прадеду пришлось просто позаботиться о том, чтобы не потерять работу на Полигоне в ходе смены власти и всего строя.

Итог, увы, неутешительный и очень несправедливый: «С 1909 года занимает в Комиссии морских артиллерийских опытов должность старшего члена Комиссии и по штатам 1917 года, установившим для старшего члена Комиссии ранг генерал-майора, – был представлен к производству за отличие по службе в генерал-майоры, но в виду отмены по декрету Совета Народных Комиссаров чинов, производство в чин генерал-майора было прекращено, класс же должности по штату остался без изменения» (л. 18).

Так что прадеду было не суждено до конца жизни подняться выше полковника, хотя он достоин был большего. Мог бы стать таким же генерал-майором, как академик А. Н. Крылов, подписывавший ему дополнительный послужной список…

Такая судьба. Что поделать! Проклятая революция, чертов Совнарком!

Никаких наказаний или взысканий у прадеда в 1918 г. по-прежнему не было, но и недвижимости он, увы, не приобрел (не было и наследственного имущества ни у него, ни у жены, дочери таможенного офицера).

Ни в каких «походах и делах против неприятеля» А.Т. до революции не участвовал, поскольку начало его службы совпало с началом царствования Александра III Миротворца, который неуклонно наращивал и усиливал наш флот, особенно броненосный, но вовсе не стремился к войне с кем-либо, предпочитая одной лишь грозной мощью наших сил удерживать потенциального врага от опасных поползновений. Служа на Балтике, прадед не попал ни на Японскую, ни на Германскую (Первую мировую) войны, поскольку большую часть жизни провел в числе руководителей артиллерийского полигона на Ржевке под Петербургом-Петроградом-Ленинградом.

Однако воинская служба не давала расслабиться и в мирное время: «14 апреля 1903 года при испытании на Охтенском опытовом поле 75-мм патронной пушки, на станке подполковника Меллера, на меткость и быстроту стрельбы, на 69 выстреле произошло преждевременное воспламенение заряда во вставленном в пушку патроне, вследствие чего пороховыми газами оторвало дно гильзы, при чем вырвавшимися наружу газами получил многочисленные поверхностные мелкие повреждения» (л. 17 об). Других ранений, слава богу, у прадеда не было, хотя служба на полигоне была далеко не безопасной.

Помимо успешного окончания Технического училища Морского ведомства, в 1889 г. А.Т. был назначен в обучающийся состав Учебно-Артиллерийской команды (т. н. артиллерийский класс, окончил в 1891). Учебу дополняла практика на Балтийском флоте. Прадед с 1882 по 1905 гг. практически ежегодно выходил в море с весны по осень, вначале на учения, а потом на службу, даже когда окончательно осел в 1893 году на полигоне в качестве члена Морской комиссии, в которой непрерывно состоял до 1929 года (там же, на Ржевке, семья и жила в казенном доме).

На действительной службе он числился с 1 октября 1882 года, в 1884 стал кондуктором, в 1885 подпоручиком Корпуса морской артиллерии, в 1888 г. заведующим оружием экипажа, в 1892 г. старшим артиллерийским офицером, в 1894 г. штабс-капитаном, в 1896 г. офицером I разряда, 6 декабря 1904 произведен в подполковники, 29 марта 1909 в полковники.

Когда точно – мне пока выяснить не удалось, но именно в течение десятилетия между 1894 и 1904 годом Александр Тимофеевич Севастьянов дослужился до личного, а там и до потомственного дворянства. Обращу внимание, что в полном послужном списке его сына Георгия написано: «из потомственных дворян». Георгий родился в 1893 г., но исходить из такой датировки вряд ли правильно, она требует уточнения.

За годы службы А.Т. выходил в море на батареях «Первенец» и «Кремль», на корабле «Петр Великий», на фрегате «Адмирал Лазарев», на броненосцах «Император Николай I», «Адмирал Грейг», «Лава», «Петропавловск», «Адмирал Ушаков», «Император Александр II», на канонерской лодке «Туча», на крейсерах «Россия», «Владимир Мономах», «Память Азова», «Паллада». Бывал откомандирован в Кронштадт (в артиллерийские мастерские) и в Севастополь, «для ознакомления офицеров и нижних чинов с 37-мм пушками системы Максима»…

Беспорочное несение службы сопровождалось заслуженными наградами. Прадедом были получены уже при Николае Втором:

– ордена Св. Станислава 3 и 2 степени (1897 и 1905), Св. Анны 3 и 2 степени (1901 и 1906), Св. Владимира 4 и 3 степени (1912 и 1915);

– медали серебряная на Александровской ленте в память царствования императора Александра III (1896), светло-бронзовая на Владимирской ленте в память столетия Отечественной войны 1812 года (1912), светло-бронзовая в память 300-летия царствования Дома Романовых (1913), светло-бронзовая на Андреевской ленте в память Гангутской победы (1915);

– знаки: Артиллерийского офицерского класса и в память пребывания в Техническом училище Морского ведомства.

К моменту составления третьего послужного списка семья Александра Тимофеевича пополнилась еще двумя сыновьями: Владимиром (18 августа 1906) и Игорем (6 февраля 1908). Жилось семье нелегко, небогато, это, скорее, была честная бедность служивого человека. Еще при царе, в последние годы и дни старого режима полковник Севастьянов был вынужден испрашивать пособие на младших детей из Петроградского губернского казначейства (в 1915 году на Владимира, в феврале 1917 – на Игоря)1. В том же 1917 году ему, как и многим другим офицерам, выдали «добавочное вознаграждение за усиленные труды» в размере 912 р. 50 к.2

В тот момент это были далеко не лишние деньги, поскольку помимо жены и двоих младшеньких, на иждивении у Александра Тимофеевича жила еще и старая мать, которую он вывез к себе (когда – неизвестно)3. Почему она поселилась у младшего сына Александра, а не у более устроенного в жизни Василия, понятно: того не стало в 1912 году.

Следующие три документа переносят нас в близкую по времени, но по образу жизни весьма далекую от царского прошлого советскую эпоху.

Это, во-первых, «Характеристика деятельности инженера в/к Морского отдела НИАПа Александра Тимофеевича Севастьянова, написанная, по-видимому, в связи с тем, что «в октябре 1935 г. исполняется 50-тилетие служебной деятельности тов. Севастьянова на командных должностях в области строительства морской артиллерии» (ЦГА ВМФ, ф. 891, оп. 2, д. 542, лл. 32-35). Документ весьма интересный, раскрывающий послеоктябрьскую биографию прадеда в неожиданных подробностях (текст ниже).

Во-вторых, это составленная наморполом4 Е. Беркаловым и комиссаром Н. Лопатенко краткая аттестация (ЦГА ВМФ СССР, ф. 1, оп. 1, д. 584, л. 47), выданная в 1922 году. В ней отсутствуют предусмотренные бланком данные о службе в «старой» и «красной» армиях, о «бытности в походах и участии в боях», о «партийной принадлежности» и «социальном положении (до Октябрьской революции)». И сказано коротко и просто: «Морской артиллерист специалист с долголетней практикой. Специалист в Морском ведомстве по пулеметам и автоорудиям. Выдающийся по практическим морским артиллерийским познаниям специалист».

Такая аттестация военспеца закрывала вопрос о его партпринадлежности и соцпроисхождении. Зачем она понадобилась в 1922 году, для каких целей? Возможно, для того, что когда в мае из Константинополя в Петроград, из эмиграции, ненадолго прибыл сын Борис с женой Таисией, белогвардейцы, их надо было приютить и защитить? А заодно – и себя, и всю семью от подозрений в неблагонадежности и проч.? А возможно, подтверждение его лояльности и профессионализма понадобилось в иной связи.

В-третьих, это печатный некролог с фотографией плюс извещение о кончине, опубликованные в неизвестной мне газете (в архиве только вырезки из нее). Из заметки на обороте видно, что на дворе 1937 год. Текст такой, в орфографии и пунктуации оригинала:

«Командование, парторганизация и профорганизация Морского Отдела Полигона извещают о смерти видного инженера-артиллериста Александра Тимофеевича Севастьянова последовавшей 29 января с.г. в 8 ч. утра в Мор. госпит.

Гражданская панихида состоится в клубе полигона в 15 час. 1 февраля с.г.

НЕКРОЛОГ

29 января с.г. в 8 час. утра, скончался от тяжкой болезни, на 73 году, видный специалист по морской артиллерии – инженер М.О. полигона, Александр Тимофеевич Севастьянов.

Начав военную службу в 1885 году и перейдя в 1918 году в ряды Р.К. К. А. тов. Севастьянов, до конца своих дней работал по морской артиллерии.

В годы гражданской войны военмор тов. Севастьянов принимает участие в рядах северо-двинской флотилии. Не раз инженер Севастьянов был командирован на суда военного флота и батареи береговой обороны для выполнения заданий по своей специальности.

Тов. Севастьянов оставил несколько ценных трудов по морской артиллерии. Тов. Севастьянов всего прослужил на военной службе 55 лет, из них 44 года в М.О. полигона. Он вложил всю свою жизнь в дело укрепления мощи родной морской артиллерии и память о нем будет долго жить в ее рядах».

К сему в альбоме № 4 сохранились три фотографии (л. 11 об). На первой – аккуратно выложенная камнями высокая могилка с простой надписью: «Севастьянов Александр Тимофеевич ск<ончался> 29/I 1937». На второй – уже две могилки на аккуратно огороженном участке: прадеда и, свежая, в цветах, прабабки. На третьей – отдельно столбик с дощечкой, посвященной прабабке. Дата смерти О.А. предположительна, поскольку на фотографии ее могилки плохо различим год, закрытый веточкой («Род<илась> 1869. Скон<чалась> 24 февр. 19..»). Но вычислить несложно: мужа она успела похоронить в январе 1937 г., а фото сделано в летнюю пору до отъезда Таисии в Сибирь в 1938 году, ибо успело попасть в сибирский альбом. Следовательно, О.А. умерла в феврале 1938 года, а кто делал фотографию – сложно сказать. Скорее всего, фотографировала именно Таисия, заехав в Ленинград по делам, возможно, связанным с наследством. В семье сохранилась целая стопка фотостекол одного формата за 1920-1930-е гг., значит, в доме был фотоаппарат и кто-то в семье владел искусством фотографии5. Кто же, если не она? Мог бы и внук Никита, но зачем ему было ездить в Ленинград, когда деда с бабкой уже не было в живых? Семья жила слишком бедно, чтобы просто так разъезжать. В начале 1990-х отец подтвердил письменно, что бабушка умерла в 1938 году и похоронена рядом с дедом на Ржевском кладбище Ленинграда, но место захоронения найти ему не удалось, ибо в блокаду все могилы, казавшиеся бесхозными, были заняты.

Но прежде, чем перейти к отцовским рассказам, надо обратиться к такому важному, итоговому материалу, как характеристика А.Т., написанная за два года до кончины и выданная ему Советской властью в лице некоего Шешаева, начальника АПНИИ6. Документ весьма существенный, ибо с него было снято три копии 28 января 1937 года, то есть накануне смерти прадеда, явно для каких-то официальных нужд. Как тут не вспомнить, что далеко не всем в 1937 году довелось скончаться от старости и болезни (у прадеда был рак прямой кишки), удостоившись подобных некрологов. Значение такой характеристики равнялось своего рода охранной грамоте для всей семьи. В ней говорилось хорошим русским языком, дельно и подробно (цитирую полностью):

«Александр Тимофеевич Севастьянов работает в Морском Отделе НИАПа по вольному найму на штатной должности инженера высшей квалификации (Т-9).

Тов. Севастьянов родился 13 октября (!) 1864 г. в семье сельского учителя, из крестьян в селе Усть-Вага Шенкурского уезда Архангельской губ. (ныне Северный край).

В 1881 г. окончил гимназию, в 1885 г. Техническое училище Морведа с производством в подпоручики корпуса морской артиллерии; в 1891 г. артиллерийский офицерский класс. Последний чин в старом флоте – полковник. Беспартийный.

Первые восемь лет по окончании училища и арт. класса проходили в службе на судах флота, последующие 42 года были всецело посвящены деятельности по испытанию артиллерии на Морском полигоне (1893–1929 и 1933–1935 гг.) и на заводе № 8 (1929–1933 гг.).

Назначение тов. Севастьянова членом комиссии морских артиллерийских опытов Морского Полигона совпало с началом крупных реформ в морской артиллерии, вызванных переходом от дымных порохов к бездымным (1893 г.). Выработка практических приемов и составление инструкций по обращению с этими порохами при различных условиях службы и хранения производились на Полигоне при руководящем участии тов. Севастьянова, назначенного в то время заведывающим Полигонской пороховой лабораторией.

В дальнейшем, состоя членом Комиссии морских артиллерийских опытов и заведывая последовательно снарядным и орудийным отделами, тов. Севастьянов получил разносторонний опыт и стал большим специалистом по мат. части морской артиллерии, особенно же приобрел известность и составил себе имя, как знаток автоматического оружия, с которым начал работать с момента его появления в России. В этой области тов. Севастьянов был известен далеко за пределами Полигона и, как крупный специалист, посылался на заводы и в части флота для приемок, для обследования состояния орудий, для инструктирования личного состава. Особенно такие командировки практиковались во время гражданской войны и в восстановительный период.

Производя исследования и испытания автоматического оружия отечественного и иностранного производства, тов. Севастьянов не замыкается сам на себя, а весь свой опыт вкладывает в составленные им описания и инструкции, которые и по сейчас не утратили своего значения.

При производстве артиллерийских опытов тов. Севастьянов неоднократно подвергал свою жизнь опасности и в 1903 г. при стрельбе из 75-мм пушки на меткость и скорость был тяжело ранен (2-й класс ранения), вследствие преждевременного воспламенения заряда на 69-м выстреле.

После революции весь свой многолетний опыт и знания по специальности тов. Севастьянов отдает на службу рабочему классу. Оставаясь на своем посту, он в первые дни революции вооружает пулеметами грузовики, отправлявшиеся к Смольному. Во время гражданской войны вооружает морской артиллерией жел. дор. платформы; в 1919 г. в Устюге и Котласе на С. Двине устанавливает морскую артиллерию на пароходах, буксирах и баржах для похода на Архангельск.

С 1920 по 1923 г. состоял организатором и инспектором школ Пороховского района по ликвидации неграмотности7.

Многолетняя, беспрерывная и полезная деятельность тов. Севастьянова в области артвооружения флота отмечена благодарностью, объявленной ему приказом начальника Морских сил РККА от 16/X-1925 г. за № 408.

В 1929 г. тов. Севастьянов увольняется вовсе от службы по предельному возрасту и согласно протокола комиссии № 8 от 1/X-29 г. получает персональную пенсию в размере 120 руб. в месяц.

Однако, специальные знания и опыт находят свое признание и тов. Севастьянов сейчас же поступает на военный завод № 8 под Москвой, где занимает ряд руководящих постов по сборке и испытаниям образцов скорострельной артиллерии.

В 1933 году, в связи с расширением объема работ на Полигоне, тов. Севастьянов приглашается с завода № 8 на штатное место инженера в/к Морского отдела НИАПа, каковое и занимает с 1 августа 33 г. по сие время, являясь руководителем опытов, как по части автоматического оружия, так и в других областях.

Несмотря на преклонный возраст, тов. Севастьянов до сих пор отлично исполняет возложенные на него обязанности, делясь с младшими сотрудниками НИАПа своим многообразным опытом и являясь для них образцом исполнительности и серьезного, внимательного и добросовестного отношения к делу.

В октябре 1935 г. исполняется 50-летие служебной деятельности тов. Севастьянова на командных должностях в области строительства морской артиллерии».

Как видим, в этом позднем документе содержатся важнейшие сведения, почему-либо не отразившиеся в послужных списках царского времени. Оказывается, А.Т. сын не просто крестьянина, но сельского учителя, родившийся уже не в деревне Скомороховская, как все его предки, а в большом селе Усть-Вага. И Архангельская гимназия, для поступления в которую в 1876 году понадобилась, как видно, справка-метрика из консистории, – это не фунт изюму, ведь там серьезно учили латынь и греческий, и один из европейских языков (скорее всего, французский) и вообще давали классическое образование. Оказывается, прежде, чем поступить в Техническое училище, он уже был неплохо образован!

Видимо, не так уж проста была семья его отца, раз смогла дать сыну такое образование, которое предоставило ему в дальнейшем и дворянское звание, и чуть было не генеральский чин. Недаром в восприемниках у него числится некий надворный советник.

Но здесь, как раз, уместно вспомнить рассказ моего отца о старшем брате Александра, Василии (родился, предположительно, в 1857 г.), который-де мальчиком ушел в Питер на заработки и на свои деньги потом помог выучить младшего брата (между ними разница в семь лет и еще двое братьев, но помогал он именно Александру). Об этом же показал на допросе дед Борис о своем отце: «Образование получил за счет своего брата Василия Тимофеевича Севастьянова, работавшего в типографии Министерства финансов» (л.д. 47). Со временем Василий стал восприемником (крестным отцом) по крайней мере некоторых детей А.Т. и О. А. Севастьяновых, в свидетельстве Георгия он числится почетным гражданином Санкт-Петербурга. Вероятно, именно он запечатлен на фотографии в альбоме № 1 (л. 8), где он сидит на лестнице севастьяновского дома на Полигоне, а к нему по-домашнему льнут члены севастьяновской семьи. Он и внешне, лицом, чем-то напоминает младшего брата. На чиновничьем мундире видны некие знаки отличия…

Обстоятельства детства и юности прадеда ярко выразились в его демократических убеждениях, в его гражданской и классовой позиции, быть может, не декларированных на царской службе. Даже став дворянином по выслуге, он сердцем всегда оставался с простым народом, с крестьянством. И, хотя никогда так и не вступил ни в какую политическою партию, однако не только принял с первых же дней Октябрь как форму народовластия (так тогда казалось многим), не только честно служил Советской власти как военспец против белых армий Юденича и Миллера, но еще и взвалил на себя, сразу по окончании Гражданской войны, общественную работу по ликвидации безграмотности. Как многое закладывается в нас с младых ногтей!

Что говорят легенды

Переходя к отрывочным воспоминаниям моего отца, надо сразу же дать им определение как семейным легендам. Ибо документально подтвердить их или опровергнуть я пока не имею возможности. Итак, о моих прадеде и прабабке, основателях дворянского рода Севастьяновых.

Отец всегда утверждал, что мы происходим из поморов. Этим-де обусловлен и выбор профессии прадеда и деда, да и его самого. И дед Борис в Бутырской тюрьме признавался сокамернику Колниболоцкому, что поколения Севастьяновых были моряками.

Девичью фамилию прабабушки (Майданюк) отец не знал. Знал только, что ее отец отличался характером деспотическим и сильным.

При каких обстоятельствах прадед познакомился и посватался к О.А., неизвестно, возможно, давал уроки (ему случалось подрабатывать этим). По легенде девушка была настолько смущена, что потчуя гостя, вместо «не угодно ли вареной говядинки» предложила ему «говеной варядинки». Сватовство было неудачным, родители отказали. Коллежский асессор, коим был папа Андрей Никитич Майданюк, это не слишком высокий чин 8-го ранга; до 1856 года он обеспечивал получение потомственного дворянства, но потом порог повысили до 6-го ранга. Не было и большого достатка: девица Майданюк с 16 лет была служащей телефонной станции, как видно, не от хорошей жизни. Но, видимо, у родителей девушки были высокие претензии, жених не показался им лучшей партией и благословения на брак они не дали.

И тогда влюбленные, якобы, сговорились и устроили крайне скандальный побег. Со слов отца выходило, что О.А. бежала чуть ли в угольном ящике крейсера «Память Азова» (как я установил, отправлявшегося в августе 1890 года Европу, чтобы, приняв в Триесте на борт наследника цесаревича, продолжить путь на Дальний Восток), и жила первое время во Франции. Узнав о побеге, отец Майданюк в ярости проклял дочь, причем-де вполне официально, через соответствующую службу в Казанском соборе, о чем, по словам отца, ему сообщила сама бабушка, гуляя с ним по Ленинграду, по Невскому проспекту, и проходя мимо того собора. Милое дело.

Однако свадьба, по документам, состоялась 2 февраля 1890 года (что плохо стыкуется с побегом на «Памяти Азова», если только не пришлось почему-либо бежать уже после свадьбы8), а в 1902 году коллежский асессор Майданюк фигурирует уже как умерший; о том и другом написано в послужном списке А. Т. Следовательно, возвращение О.А. в Россию могло произойти между этими датами. Если эта легенда имеет под собой хоть какую-то почву, то странно, что дело обошлось без взысканий и наказаний для А.Т., ибо вряд ли Майданюк, сам в прошлом военный, да еще таможенник, не обратился бы к морскому начальству. Сомнительная версия, прямо сказать…

А вот в проклятие отца – Андрея Майданюка – я верю вполне. Не могу не верить. Ведь еще при своей жизни супруги Севастьяновы потеряли троих детей – ровно половину своего потомства. Вначале старшего сына Георгия (1917), потом старшую дочь Ольгу (19289) и, наконец, второго сына Бориса (1931). Младшие сыновья, насколько известно, не оставили потомства. Не дай бог никому такого… К тому же один зять успел умереть (Мартынов), оставив в Царском Селе вдову с тремя детьми, а второй бросил жену с малолетним сыном и подался в Москву, так что и этого внука пришлось растить старикам.

Как известно, проклятие может действовать до семи поколений кряду. Трагически окончилась жизнь Бориса Александровича (Первого). Очень нелегкой и полной трагических обстоятельств оказалась жизнь Никиты Борисовича. Мне, Александру Никитичу, довелось похоронить своего любимого первенца, Бориса Александровича (Второго). Соответственно, ему самому также не позавидуешь. Трагически началась, таким образом, жизнь моего внука Глеба Александровича… Зная о том, что на нашем роде лежит такая тяжелая печать, я перед тем, как обвенчаться с Люсей, привел ее в московскую церковь Петра и Павла у Яузских ворот, где специально обученный священник провел для нас особую службу, освобождающую от «родительской клятвы». Надеюсь, это в чем-то и помогло, но, как видно, не до конца.

У О.А. были родные сестры (предположительно трое), они продолжали общаться по-родственному, их можно видеть на семейных фотографиях, и даже кое с кем из детей и внуков. Они держатся с большим достоинством. На папа уже не помнил их по именам10.

Шестерых детей надо было не только родить, но и прокормить, и воспитать. На одну зарплату офицера это было сделать непросто. Ольга Андреевна не только занималась детьми и хозяйством; она всю жизнь проработала учительницей начальной школы, а также давала уроки музыки. В итоге выслужила персональную пенсию, которую и получала от Советов.

С папиных слов выходило, что А.Т. был человеком очень спокойным и сдержанным, но притом любящим отцом и дедом, трогательно заботившимся о внуке, которого старики при каждом удобном случае норовили взять к себе – пригреть, подкормить, подержать в семье. Из личных черт мне очень близка и кажется важной коллекционерская страсть: прадед собирал марки, обладал весьма ценным собранием, в том числе, некоей редчайшей маркой, чуть ли не из первых в мире. Куда исчезла коллекция, которую отец хорошо помнил, пока неизвестно. Он считал, что и она сгинула в блокаду, но теперь ясно, что это вряд ли так, скорее всего досталась сыну Игорю.

По поводу других родных. Отец вспоминал, что старший брат его отца Юрий (по документам Георгий) погиб в Первую мировую в море. Как я установил, старшая из сестер Ольга была с 1915 года замужем за офицером из рабочих Виктором Богуславским, на четыре года моложе ее. Их сын Николай родился в 1917 году. Младшая, Александра, – также за офицером Николаем Митрофановичем Мартыновым, имела троих детей, жила в Царском Селе11. Младшие братья стали художниками, один по фарфору, другой оформителем по декорациям. Опасаясь репрессий, они – Владимир, предположительно, в 1928 г, Игорь уже после смерти матери в 1938 г. – уехали от греха подальше в Иркутск, где и устроились один на фарфоровую фабрику, другой в театр. Со слов моего отца, семьями обзаводиться они не рискнули, законного потомства не завели. Вроде бы сразу после войны отец имел с ними какие-то краткие контакты, но никаких координат или точных известий об их судьбе и кончине он мне не оставил.

Если пытаться разыскать каких-либо потомков А.Т. и О. А. Севастьяновых, не говоря уж о коллекции марок и наградах деда, придется предпринять большие усилия. Пока что мне, несмотря на поездку в Иркутск и переписку с местными архивами, никого найти не удалось.

Их старший сын Георгий (Юрий) – человек замечательный, я подробно написал о нем в отдельном житии. Он погиб 14 ноября 1917 года, подорвавшись на мине в Ботническом заливе. Эта гибель открывает счет потерь и тягостных потрясений, выпавших на последнее двадцатилетие жизни А.Т.

Вообще, один из самых драматических моментов в жизни А.Т., конечно, наступил в октябре 1917 года; тот факт, что он сразу же принял революцию и вооружал казенными пулеметами летящие к Смольному грузовики с восставшей солдатней, очень о многом говорит. Со слов отца я знаю, что именно прадед предложил снабдить железнодорожные платформы морскими дальнобойными мощными орудиями, снятыми с военных кораблей12, что и было сделано, в частности, когда Юденич подходил к Петербургу. Изобретение прадеда помогло отбросить наступление белого генерала; использовалось оно и против белых на Северной Двине. И в дальнейшем А.Т. честно всеми силами служил Советской – народной, как он, видимо, считал – власти не за страх, а за совесть, имея перед ней немалые заслуги.

Отличительной особенностью Гражданской войны вообще было наличие весьма большого количества бывших царских офицеров на службе в Красной Армии под началом Троцкого. Собственно, они-то и выиграли для большевиков эту войну. Участие очень многих из них объясняется тем, что их семьи оказались в заложниках у красных (и Троцкий, и Дзержинский, и Урицкий, и многие вслед за ними широко применяли заложничество). Других на такое участие подвигнул обычный голод, нужда, необходимость как-то содержать семью; для них был актуален лозунг, приданный Маяковским одному из героев своей пьесы: «Лучше умереть под красным знаменем, чем под забором». Но немало было и сыновей простого народа, дослужившихся до офицерских погон при царском режиме. В 1912 г. почти 26% офицеров были выходцами из крестьян, а в годы Первой мировой войны доля офицеров из разночинной и крестьянской среды еще более выросла. Они нередко шли служить красным по убеждениям, своей волей и охотой. Таким был и прадед.

Впрочем, может быть, все было сложнее. Ведь Русский Север, в том числе русло реки Ваги, был охвачен белым сопротивлением, интервенцией и Гражданской войной в 1918–1920 гг., а потом стал ареной жесточайшего красного террора, проводимого кровавым маньяком М. С. Кедровым и его женой Ревеккой Майзель. Кто знает, какую роль пришлось играть в тех событиях родне Александра Тимофеевича? Какие письма, какие передачи на словах насчет революции и всего вышесказанного шли ему из родных мест, из деревни Скомороховской, из села Усть-Вага, из Архангельска? (Напомню, что мать А.Т. в 1917 г. жила у него, значит, связь с малой родиной никогда не терялась.) Узнать все это будет непросто… Но что известно, то известно.

Отец и сын

Как многое, все же, определяется происхождением, как велика сила импринтинга! Крестьянский сын, хоть и дослужившийся до генерала, плохо отблагодарил царский режим, при котором сложилась вся его жизнь и карьера, встал на сторону большевиков, разнесших в прах всю старую Россию.

А вот сыновья Александра Тимофеевича уже были совсем другого мироощущения, урожденными дворянами, выпускниками привилегированного дворянского высшего военного заведения, «белой костью, голубой кровью». Они дружно и резко отвергли революцию, сопротивлялись ей, как могли, она была им глубоко враждебна. Борис даже воевал на стороне Белой гвардии и оказался в эмиграции в Константинополе. Та же судьба, без сомнения, ждала бы и Георгия, если бы он остался в живых. Что думал и чувствовал по этому поводу их отец?

Когда Борис вернулся (с Таисией) через Севастополь в апреле 1922 года на родину, а в мае объявился вдруг у родителей, для А.Т. настали весьма нелегкие дни. Дорого бы я дал, чтобы подслушать его разговоры с сыном. Семья была дружная, в ней все любили друг друга, помогали, переживали за всех своих. Вторую невестку, Таисию, в семье приняли сразу, с любовью, как и первую, Екатерину, судя по их фотоальбомам. Но ведь они оба, сын и невестка, воевали на стороне Деникина, Врангеля. Кто мог гарантировать их лояльность пролетарскому государству? Эта обязанность, естественно, легла поначалу на плечи прадеда, в связи с чем и была, как я понимаю, запрошена та краткая, но очень положительная аттестация в 1922 году. А ведь были еще два младших сына, о чьей безопасности (безопасности русских дворянских офицерских отпрысков в стране рабочих, крестьян и евреев) тоже приходилось заботиться, прадед не мог этого не понять к 1922 году, повидав многое, пережив красный террор в Петрограде.

Родина, попавшая в лапы большевиков, неласково приняла недобитого белогвардейца. Девять лет жизни, отпущенных Борису при Советах, были полны мытарств и отчаянных попыток как-то встроиться в новую жизнь. Этому посильно помогали родные по обеим линиям – как Забугины (более удачно), так и Севастьяновы (менее удачно). Недолгое время, с февраля по июнь 1923 года, Борис, видимо, жил в родительском доме. Несомненно, его мечта была связана с морем, водой, флотом. Он до конца дней носил морскую фуражку и бушлат, вел кружок юных мореходов в Москве, был очень предан любимой профессии. Кто бы мог ему лучше всех помочь, как не родной отец, один из столпов Морского полигона?

Возможно, благодаря отцу Борис и устроился в «Доброфлот», но не проработал там и двух месяцев, был сокращен, а потом еще и под арест попал. И отец не смог ничем помочь, хотя наверняка пытался. Стоит ли удивляться, что Советская власть не давала веры даже столь заслуженному и лояльному бывшему царскому офицеру? Впрочем, возможно, оставление в живых и высылка в Москву Бориса, пытавшегося обмануть ОГПУ насчет своего участия в Белом движении, как раз и было милостью по отношению к заслугам его отца?

Освободившись из-под ареста, Борис быстро покинул Петроград вместе с беременной женой и переехал в Москву под кров Забугиных. К примеру, судя по подписям на фотографиях, можно понять, что в августе 1923 году Борис и Таисия находились в Покровском-Стрешневе (сегодня это Москва) у Леонида и Павлы Забугиных. А с осени того же года оба живут в «Имении Брокар», где была колония для беспризорников. Туда, со слов моего отца, видный невропатолог Филадельф Забугин, старейшина забугинского клана и на тот момент директор Рукавишниковского приюта для трудновоспитуемых детей, сумел пристроить зятя с непростой биографией. А возможно, свою роль сыграла также Надежда Бредихина, урожденная Забугина, старшая сестра Таисии – тоже медицинский работник и сотрудник еще ВЧК (у этой страшной организации была и такая функция, как борьба с детской безнадзорностью). Она виделась с сестрой в Покровском и в дальнейшем была с ней близка. В результате забугинских хлопот Борис стал работать у беспризорников воспитателем.

Имение, которое мы привычно именуем по имени владельца Брокара, когда-то называлось при нем «Сашино» и находилось рядом со станцией Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги и селом Пушкино (в начале 1925 г. селу присвоен статус города), где 2 февраля 1924 года и явился на свет в местном роддоме мой отец Никита Севастьянов.

Таким образом, молодая семья навсегда порвала с родным для Бориса Питером, куда возврата им больше уже не было. Нет никаких данных, говорящих о том, что Борис навещал в дальнейшем отца и мать в их доме на Ржевке. Вся оставшаяся жизнь его оказалась связана с Москвой и московским регионом, а покровительство их семье оказывал теперь по мере своих сил забугинский клан.

А вот отец к сыну приезжал. В первый раз, по-видимому, в связи с рождением внука Никиты13. На фотографиях мы видим А.Т. весной 1924 года в имении Брокар – в день крестин, с невесткой и внуком, на которого он смотрит с большой любовью и радостью. Крестной матерью, кстати, была племянница Таисии – Галина Филадельфовна Забугина. И затем – с сыном (сидит с трубкой) и невесткой у стены усадьбы, а также с невесткой и незнакомым мне мужчиной за плечом. Борис при галстуке, но все в тех же обмотках и в штатском пальто, у него отросла длинная борода; а А.Т. в шинели и форменной фуражке с кокардой.

Приезжал дед также летом 1925 г., когда семья Бориса, судя по подписи к фотографиям, оказалась на Клязьме. Тут надо заметить, что имение Брокар стоит на реке Уче, которая впадает в Клязьму. Каким составом они выехали на летнее времяпрепровождение, с воспитанниками или без, неизвестно. Судя по тому, что на одной фотографии Борис в белой рубахе с галстуком, с аккуратно подстриженной бородой, а в кадре с краю неизвестный парнишка из простых, второе не исключено. На большей части фото А.Т., Таисия и Никита в разных комбинациях. Важно отметить, что на двух ранних фото фигурирует сестра Таисии Надежда Бредихина, что позволяет предположить ее роль в трудоустройстве Севастьяновых в имении Брокар.

Дальнейшая история прадеда и его семьи вырисовывается не слишком подробно. По-видимому, А.Т. и О.А. очень любили Бориса, привязались и к Таисии с Никитой, рвались к ним. На старости лет они решились ради них бросить многими десятилетиями налаженную жизнь на Ржевке, бросить Питер-Ленинград, с которым связано все их совместное прошлое. К тому же и нити, держащие в Ленинграде, ослабевают: в 1928 году умирает дочь Ольга Богуславская, оставив у стариков на руках одиннадцатилетнего сына Кольку.

Как следует из «Характеристики» 1935 года, А.Т. под предлогом достижения «предельного возраста» выходит осенью 1929 года на пенсию, чтобы… тут же поступить на артиллерийский завод № 8 Орудийно-Арсенального треста под Москвой, «где занимает ряд руководящих постов по сборке и испытаниям образцов скорострельной артиллерии». Под конец карьеры ведал контрольным отделом, где ввел ряд секретных усовершенствований в работе, о которых не говорил даже сыну.

Завод этот был создан в Петрограде как «Орудийный», а в 1918 году переведен вглубь страны, в подмосковный дачный поселок Подлипки (возникший в конце XIX века, в 1928 г. переименованый в рабочий поселок Калининский, в 1938 г. в город Калининград, а в 1996 г. в город Королёв). Конечно, для прадеда работать там было интересно, и его опыт был востребован на заводе, тем более, что он наверняка как-то участвовал в его зарождении. Однако, судя по тому, что спустя четыре года его охотно приняли вновь на тот же Морской полигон, предлог его увольнения и переезда был явно надуманный. Вовсе не из-за старости оставил А.Т. родные края и подался в Подмосковье, а чтобы быть поближе к сыну и внуку, помочь им чем возможно.

А помогать было надо. Если летом 1925 года Борис еще служил в детском доме, то в 1926 году он перешел педагогом в школу № 32 в Хамовники, а семья перебралась в Москву. В своих показаниях под протокол Борис заявил, что перешел на работу в школу сам. Но по легенде, слышанной мною из уст моего отца, из детского дома Бориса заставили уйти, потому что всплыло его белогвардейское прошлое. Между тем, дети его любили и уважали, не хотели никакой замены. В знак протеста они – даром, что ли, бывшие беспризорники! – связали и уложили на рельсы его преемника… К счастью, обошлось без жертв14.

С переездом в Подлипки старших представителей клана Севастьяновых, молодой семье стало полегче. По крайней мере, прабабушка и прадед могли, если что, присмотреть за Никитой, отпала проблема его летнего отдыха – Подлипки ведь недаром считались дачным поселком. Старики, оба персональные пенсионеры, хорошо зарабатывали, оба получали зарплату на заводе15, что давало возможность помогать сыну.

По-видимому, Никита жил у старших Севастьяновых не только летом, несмотря на наличие комнаты в Москве. Но никаких фотографий этого периода не сохранилось вплоть до 1933 года. И реконструировать жизнь Севастьяновых и лично А.Т. «московского периода» мне не удается. Папа помнил только, что в детстве подолгу бывал в Подлипках – вот и все. Кто там из Севастьяновых или Забугиных еще бывал, мы знаем лишь приблизительно: сыновья Борис и Игорь (живя с родителями, он учился в художественном училище в Москве), сын умершей дочери Николай Богуславский, давно брошенный своим отцом. Возможно, Борис наезжал из Москвы с компанией приятелей.

В феврале 1931 года деда Бориса арестовали, а в апреле уже расстреляли в возрасте тридцати трех лет. Остались иждивенцы: Никите было семь, Таисии двадцать девять, Игорю двадцать три, Николаю четырнадцать, но Ольге-то Андреевне шестьдесят два, а Александру Тимофеевичу и вовсе почти шестьдесят семь. На стариков легла непосильная во всех отношениях ноша.

О том отчаянном моральном состоянии, в котором семья оказалась после ареста Бориса, говорит единственный оригинальный документ, сохранившийся от прадеда: письмо, написанное на имя А. С. Енукидзе (аутентичная машинокопия). Почему он обратился именно к этому подонку, известному растлителю малолетних девочек, расстрелянному четырьмя годами позже? Авель Енукидзе с июня 1917 был членом Петроградского совета и исполкома, участником Октябрьского вооруженного восстания, членом Петроградского ВРК, с ноября 1917 до осени 1918 заведовал военным отделом ВЦИК. Возможно, в те годы смуты и огня их судьбы пересекались, и Енукидзе мог помнить прадеда как военспеца, вооружавшего революцию, оборонявшего Петроград от Юденича.

Конечно, надежда на Енукидзе была совершенно безумной и тщетной, но чего не сделаешь с отчаяния? В Москве, в отличие от Ленинграда, у прадеда иной заступы не было. Но пусть говорит сам текст письма (орфография и пунктуация сохранены):

«Секретарю ЦИК СССР, тов. Енукидзе.

Севастьянова Александра Тимофеевича,

отца осужденного Коллегией ОГПУ по ст.

58/3/11.4 Бориса Александровича Севастьянова,

ХОДАТАЙСТВО

Товарищ Енукидзе,

5 февраля 1931 г. был арестован ОГПУ сын мой, Борис Александрович Севастьянов, а в апреле, как мне сказали в ОГПУ, он был приговорен по ст. 58/3/11.4 к высшей мере социальной защиты с конфискацией имущества; к жене его, Таисии Дмитриевне Севастьяновой, с ее шестилетним сыном Никитой, была применена высылка из пределов Московской области (минус 20) сроком на 3 года. В дальнейшем часть имущества, принадлежащая собственно жене осужденного, была ей возвращена и 22 мая она выехала, согласно предписанию ОГПУ, из пределов Московской области. Относительно же сына моего – приведен ли смертный приговор над ним в исполнение, или участь его смягчена, я, его родной отец, так до сих пор ничего точного и не знаю, я не получил от ОГПУ, не смотря на все мои запросы, никакого извещения16.

И сейчас мы, старики (мне 67 лет, а жене моей 62 года), находимся в самой страшной, какая только может быть для отца и матери, неизвестности о судьбе нашего родного сына, в неизвестности, длящейся уже 4 месяца. Знание самой жестокой правды легче пытки этой ужасной неизвестности.

Товарищ Енукидзе, я умоляю Вас – во имя моих заслуг перед страной, за которые я получил от ГУРККА персональную пенсию и имею благодарность от Советского Правительства, во имя моей неустанной работы во все годы гражданской войны и до сего дня по вооружению нашего боевого Красного Флота, – умоляю Вас не оставлять меня долее в неизвестности о судьбе моего сына и сообщить мне о ней.

Умоляю Вас так же облегчить нам старикам наше ужасное одиночество и вернуть нам нашу невестку, жену сына нашего, Таисию Дмитриевну Севастьянову с внуком нашим шестилетним Никитой и дать им возможность своим присутствием около нас хоть сколько-нибудь облегчить наше горе. Прошу Вас дать срочное распоряженеие о возвращении ее в Москву. Ведь ни она, ни, тем менее шестилетний сын ее, ни в чем не виноваты, и ни интересы правосудия, ни государства от ее возвращения к нам старикам ни в чем не пострадают.

Если же, на что я уже не смею надеяться, сын мой и до сего времени находится в живых, то умоляю Вас принять по внимание нашу с женой старость, весь ужас переживаемой нами в течение трех месяцев неизвестности и мои заслуги перед страной и смягчить, по скольку Вы найдете это возможным, участь моего сына, в виновность которого я, его отец, не могу заставить себя поверить.

Если сын мой (далее четыре сроки письма вычернены углем) отечеством. Так, благодаря его ударной работе на Пинеге была выполнена на 100% работа, которой угрожал неминуемый срыв, сопряженный с громадными материальными убытками государству. И еще накануне своего ареста он изъявил согласие ехать на дальний Север на работу.

Просим Вас, товарищ Енукидзе, принять все это во внимание и оказать нам великую милость – смягчить, если это еще возможно, участь нашего сына.

Чтобы Вы, товарищ Енукидзе, могли судить, имею ли я право, и в каких пределах, на Ваше внимание и Вашу помощь, я ниже помещаю свою краткую биографию.

Я, Александр Тимофеевич Севастьянов, происхожу из семьи бедных крестьян Архангельской губ. Шенкурского уезда. 47 лет я непрерывно прослужил на военной службе. Во все время гражданской войны я неустанно работал по вооружению нашего боевого Красного Флота и Кронштадтской крепости (1921–1923 гг.), за что приказом по РККФ в 1925 г. мне объявлена благодарность (Приказ по РККФ от 16/Х 1925 за № 408). И в настоящее время, уже будучи пенсионером, я так же работаю в военной промышленности – на военном заводе № 8 имени т. Калинина – и надеюсь, что и смерть застанет меня на моем посту, на работе по укреплению и защите страны Советов.

Жена моя, Ольга Андреевна Севастьянова, 62 лет, так же пенсионерка, инвалидка, бывшая учительница 147 ленинградской советской школы (далее строка вычернена углем), и как и я, не смотря на свой преклонный возраст, и в настоящее время работает в клубе того же завода (ЗИК), где служу и я.

Прошу Вас, товарищ Енукидзе, во-внимание к моему горю и к моим заслугам перед РККФ разрешить мне увидеть Вас лично, и лично еще раз более подробно изложить Вам мое ходатайство, при чем заверяю Вас, что, зная, насколько Ваше время и вся Ваша нервная энергия принадлежит стране, я на задержу Вас своим делом ни одной лишней минуты и изложу Вам его, как мужчина мужчине, не обременив Вас излишним видом своего горя.

24 июля 1931 г.

Адрес: Мытищи, Московской обл.

Калининский поселок, д. 49, кв. 10».

Комментировать это наивное и душераздирающее письмо несчастного старика, чей сын к тому времени уже три месяца как был расстрелян, у меня не поднимается рука.

Чем оно было вызвано, помимо изложенных в нем причин? Семейная легенда гласит, что уже после вынесения приговора, Таисии однажды показалось, что она в московской толпе мельком увидела Бориса – живого-здорового. Что это было? Обман зрения? Галлюцинация? Призрак с прощальным приветом? Все может быть. Наверняка, потрясенная Таисия рассказала об этом родителям мужа, чем и могла вызвать внезапную вспышку надежды и данное обращение к облеченному высокой властью подонку.

Ответа Енукидзе не сохранилось, да я и не уверен, что он был.

Между тем, от этих страшных лет остался еще один жутковатый подлинный документ, который я получил от сотрудника КГБ из дела деда, где он лежал незарегистрированный. Это заявление Т. Д. Севастьяновой в ОГПУ от 7 августа 1932 года. Целиком я привожу его в житии моего деда Бориса, а здесь – лишь самую суть:

«Прошу вашего разрешения на въезд мой с сыном в Подмосковную, ввиду имеющейся хронической малярии у сына Никиты 7 лет, осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества.

За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району…

Въезд прошу разрешить на ст. Подлипки Сев. Жел. дор. к Севастьяновым Александру Тимофеевичу и Ольге Андреевне».

Как с очевидностью следует из письма, Таисия к тому времени работала в медицине (собственно, ее потому и послали в Башкирию, где гуляли разные эпидемии). Папе помнится, что она уже была не просто медсестрой, но каким-то врачом, для тех диких краев очень необходимым. Небрежность, с какой написано письмо Таисии, говорит, на мой взгляд, о его формальном характере; видимо, вопрос об их возвращении на словах уже был решен положительно. Глухая семейная легенда, отчасти подтвержденная документами дела, гласит, что тут сыграли, все же, свою роль заслуги и связи прадеда.

Дед и внук

Вернулись не в самую Москву, конечно, по их прежнему, доарестному, адресу – туда Таисии как вдове врага народа доступа уж не было. Но, к счастью, им с Никитой удалось-таки возвратиться к любящим бабушке с дедушкой. Когда точно они вырвались из дикой, антисанитарной, переполненной разнообразными болезнями Башкирии, я не знаю. Но в августе 1933 года старики уже вернулись в Ленинград, на Ржевку, забрав с собой Никиту, которому надо было идти в школу во второй класс.

История с расстрелом сына совсем сломала, как видно, прадеда и его жену. Оставаться дольше в Подмосковье, чужом изначально, а теперь еще и связанным с самыми, быть может, страшными в жизни воспоминаниями, они не смогли. Да и, кстати, обстановка на артиллерийском заводе № 8 имени Калинина (ЗИК), где работал прадед, сложилась довольно нервозная. В 1930 году началась разработка и серийный выпуск новых видов артиллерийских систем. Всего за четыре года с 1927 по 1931 гг. на заводе сменилось четыре директора. В 1933 г. был арестован по обвинению во вредительстве (расстрелян в 1937 г.) главный инженер завода, кавалер ордена Красной Звезды, талантливый конструктор артиллерийского вооружения В.М. фон Беринг. Тьма сгущалась…

Старики Севастьяновы приняли решение вернуться зализывать раны в свое старое гнездо на Ржевку. Прадеда с распростертыми объятиями приняли на Полигоне, официально пригласив «на штатное место инженера в/к [высшей категории] Морского отдела НИАПа, каковое и занимает с 1 августа 33 г.» (см. Характеристику 1935 года; формально он числился «по вольному найму», но ясно, что все решалось по-дружески, полюбовно).

Что ждало их в родном гнезде на Ржевке? Кто их ждал?

Судьба их сына Игоря, учившегося в московском художественном техникуме, мне пока в деталях неизвестна, но он (по архивным документам) вернулся в Ленинград и до конца жизни родителей жил с ними, работая художником в железнодорожном клубе. А впоследствии, осиротев, отбыл к старшему брату в Иркутск.

Когда Владимир оказался в Сибири? Его последнее фото на фоне дома на Ржевке сделано в январе 1928 года. А в 1929 году Севастьяновы переехали в Подлипки без него. В нашей семье сохранился дареный им моему деду овальный пласт с глухарем на ветке и надписью без даты на обороте: «”Стрельцу” Бобке от братишки» (Борис увлекался охотой). Это значит, что Владимир уже работал на Хайтинской фарфоровой фабрике под Иркутском, однако его брат Борис был еще жив. А раз так, то значит, Владимир переехал в туда году в 1928–1929, работал в художественном цехе, а после 1938 года подтянул к себе Игоря. Возможно, впрочем, что тридцатилетний Игорь не сразу отправился за братом, оставшись в отчем доме, но этих подробностей я пока знать не могу.

Старшая из дочерей, Ольга Александровна, вышла замуж за некоего Виктора Богуславского, но потом развелась, сильно болела, а в 1928 г. умерла; их юный сын Николай жил с дедом и бабкой Севастьяновыми в Подлипках, а затем снова на Ржевке до поступления в Военно-Морское училище в 1933 году. Вторая дочь, Александра Александровна, в замужестве Мартынова, в 1931 году уже вдовела и жила с тремя детьми в Детском (бывшем Царском) селе под Ленинградом. Вдова старшего сына Екатерина никак не отмечена в семейных хрониках.

Конечно, при таком раскладе от некогда большой дружной семьи осталось лишь бледное подобие клана… Стариков можно понять: оставаться в Подлипках среди чужих стен – свидетелей их душевных мук – было невыносимо. Но взять с собой невестку в Ленинград им бы никто не позволил: жена врага народа была поражена в правах и не имела права обитать в столицах (те самые минус 20 городов, о которых А.Т. написал Енукидзе). Таисия осталась в Подлипках, ей не удалось поехать вслед за родителями мужа и сыном. Ее следующие по времени фотографии сделаны там в 1933 году, в том числе в больничной палате, где она несла дежурство. На какое-то время ей уступала московскую квартиру племянница, Галина Филадельфовна Забугина, но это было «не по правилам», рисковали обе.

А мальчик Никита с 1933 года жил у бабушки с дедушкой, регулярно ходил в начальную школу, которую и окончил в Ленинграде в 1936 году. Отец помнил свое долгое житье мальчишкой у деда в доме, помнил о своих прогулках по городу с бабушкой…

На листе 3 альбома № 4 расположена самая последняя по времени фотография прадеда (в три четверти, в темном кителе, в кресле), если не считать той, что напечатана в некрологе, оригинал которой у нас не сохранился. И рядом вклеена летняя фотография Никиты в возрасте примерно двенадцати лет. То есть, это как раз 1936 год. Почувствовав приближение конца жизни, дед отправил повзрослевшего внука к матери в Москву.

Вспоминая своего деда, отец говорил о его внешней сдержанности в проявлении чувств, но при этом о трогательной заботливости. Дед нередко подходил к засыпающему внуку, чтоб поправить одеяло, погладить по голове, по плечу, молча постоять рядом и т. д.

Приезжал Никита, вместе с Таисией, и на следующее лето, в 1937 году, к уже овдовевшей бабушке. Этому визиту посвящен ряд фотографий, в том числе фото О.А. у могилы А.Т., а также с Игорем и Таисией на лавочке во дворе. Кроме того, в доме находился младший Богуславский в форме курсанта Военно-морского инженерного училища имени Дзержинского (куда поступил в 1935 году), которую он давал примерить Никите, что тот с гордостью и делал, позируя перед объективом (имеется три таких фото). Но дедушка Александр Тимофеевич уже не увидел своего единственного наследника по прямой линии (Никиту) в родной морской форме17, как видел когда-то своих старших сыновей. Морская офицерская династия Севастьяновых остановила свое развитие, хотя мой отец еще сохранял связь с морской стихией, конструируя корабли…

«Как честный офицер…»

На этом я заканчиваю очерк о моем прадеде, поскольку исчерпаны все источники, документальные и устные. Я не хочу давать никаких оценок его жизни и поступкам, пусть каждый читатель сделает это сам. Я просто люблю своего милого прадеда, родного и вечно близкого мне человека, о судьбе которого я немало думал, примеряя ее порой на себя. Я очень уважаю его. Я неизбывно соболезную ему. Моя симпатия к нему глубока и, слава богу, иррациональна.

Осталось добавить только один маленький штрих. В семейном архиве сохранилось единственное личное письмо деда Бориса. Оно адресовано любимой сестре Александре18, а написано, видимо, в начале 1918 года, зимой, еще по старой орфографии (я ее не сохраняю). В нем есть важные и милые подробности об умонастроении Бориса в те трудные месяцы крушения устоев и неопределенности, есть пример стихотворчества автора. Но я привожу данное письмо именно в этом разделе ради другого: ради краткой, но важнейшей характеристики отца пишущего, Александра Тимофеевича Севастьянова, героя данного очерка и родоначальника дворянской ветви Севастьяновых. Итак:

«Четверг. Числа не ставлю, ибо не знаю.

Дорогая моя сестреночка, получил я твое письмо, где ты пишешь, что тяжело тебе жить, не видя никого из своих. О, как я понимаю тебя. Ты такая “наша”, и осталась, как была и раньше. И ясно, что не только не бывая дома, но и не видя никого из своих, ты тоскуешь. Как бы я хотел увидеть тебя, чтобы, вспоминая прошлое, вновь пережить с тобой его. Теперь такое время настало, что, заглядывая в будущее, не только даже серых будничных дней не видишь (я уже о светлых и не говорю) но и не видишь, кроме тьмы, ничего. Поэтому особенно как-то хочется хоть воспоминаниями светлыми пожить. Ну, а с кем же могу я теперь поделиться, как не с тобой, ведь душу излить некому больше. Оля меня не поймет, мама и без того слишком много волнуется, чтобы тревожить ее еще лишний раз. Папа не любит высказывать свои переживания. Юрочки нет. И только с тобой, моя дорогая Шунечка, можно поговорить по душе.

Я все время собираюсь к тебе, но никак не могу выбрать времени, ибо, живя теперь дома, я стараюсь помогать, чем могу. Езжу за провизией, когда надо колю дрова, а теперь с Виктором19взялись добывать деньги физическим трудом. Чистим крыши от снега. Правда, что пока результатов не видно, т. к. мы сразу же по неопытности попались, а именно слишком дешево оценили свой труд, но зато теперь стали умнее и будем получать по 9 рублей в день. Взялись мы, т. е. Виктор, Аркадий и я, вычистить находящиеся на батарее постройки особой комиссии, т. е. нанялись у папы. Хотя это плата и ничтожная, но все же я надеюсь, хоть эта лепта домой пригодится.

Ты Николаю Митрофановичу об этом не говори, т. к. он скажет, что это shoking, но лично я в этом не вижу ничего плохого, а считаю, что пора уже отбросить в сторону этот глупый предрассудок, что интеллигентный человек не может исполнять черную работу. Слава Богу, чем-чем, а физической силой Бог меня не обидел. Правда после 10 лет занятий это результат немного смешной, но чего не делается ныне. Здесь я честно зарабатываю, да и гимнастика хорошая.

Подумываю я взять из корпуса свои бумаги, хотя до окончания остался месяц с небольшим, но окончание даст лишь звание “гражданина офицера”, т. е. наложит на меня известные обязательства, а я хочу быть вольным, как птица, ибо недаром говорится, что “каждый есть скульптор личной своей жизни”. Я хочу добиться материального благополучия, а будучи честнымофицером (подчеркнуто в письме. – А.С.), как папа, палат каменных не наживешь, следовательно, надо выбрать иной путь. Планов у меня много, но я хотел бы узнать твое мнение о каждом из них.

По вечерам, когда все лягут спать, сажусь я писать. То пишу стихотворения, а то просто мысли, и здорово это отвлекает от всей той гадости, которая царит теперь всюду.

Когда отдыхаешь душою печальной,

Мечтам посвящая досуг,

Тогда лишь уходишь от жизни реальной,

Не видя всей грязи, обмана вокруг.

А жизнь прозябанье, коль нет в ней мечтаний.

Поэзии в жизни почти ведь и нет,

А ряд беспросветных, бесплодных страданий,

Порою тягчайших лишений и бед.

Напрасно стремимся себя мы уверить,

Что ищем мы свой идеал.

К чему ж пред собою так лгать, лицемерить?

Ведь совесть и так далеко не кристал.

Вот тебе, Шуньчик, образец моего стихоплетства новейшей конструкции, как говорится.

Ну, пока до свидания.

Твой Борис».

* * *

Вот и окончен мой рассказ о прадеде, вместивший все, что мне удалось о нем узнать, собрать.

Не могу не сказать, в этой связи, об одном важном для меня лично обстоятельстве. Я знаю, что души переселяются в новые тела, предпочитая при этом своих же новорожденных (возможно, только зачатых) родственников. При этом нередко имеет значение выбор имени новорожденного, ибо от этого зависит, кто именно из предков вернется вновом облике на землю. Кельты, германцы, славяне обычно называли первого родившегося именем последнего умершего; евреи же и теперь никогда не называют родившегося именем живого родственника, но только покойного. Видимо, в этом обычае отразился опыт десятков тысяч лет.

Последним умершим Александром в роду Севастьяновых был как раз Александр Тимофеевич. Вряд ли мои родители имели его в виду, выбирая мне имя, но ряд совпадений нашей биографии кажется мне многозначительным. Он взял жену уводом из дома – и я; он был старше жены на пять лет – и я; у него было шестеро детей – и у меня; он потерял сына Бориса, когда внуку было семь лет – и я также; я собирал всю жизнь гравюры – он марки, то есть гравюры же, но в миниатюре. Есть над чем задуматься…

1 РГА ВМФ, ф. 423, оп. 1, д. 968, л. 16, л. 107–109.

2 РГА ВМФ, ф. 423, оп. 1, д. 968, л. 104.

3 РГА ВМФ, ф. 423, оп. 1, д. 968, л. 352.

4 Начальником Морского полигона.

5 Насколько известно, Таисия не поддерживала связь ни с Игорем Севастьяновым, уехавшим из Ленинграда примерно тогда же, ни с Александрой Мартыновой.

6 Научно-исследовательский институт на базе Артиллерийского полигона.

7 Это трогательная деталь, ведь сын сельского учителя из крестьян занимался этим нелегким делом в порядке добровольной инициативы, так понимая свой общественный долг.

8 Каким-то образом бескозырка с именем этого крейсера была, однако, на юной голове Юрика Севастьянова в 1905 году (см. фото), а значит, что-то действительно связывало нашу семью с этим славным кораблем. Известно, что с 3 мая по 1 сентября 1901 года А.Т. плавал на этом крейсере. Он каждый год уходил в подобное плавние на разных судах, однако именно «Память Азова», почему-то, прописан в семейной истории. Замечу, что в 1906 году крейсер взбунтовался, команда перебила офицеров; после подавления бунта был переименован в «Двину», но в 1917 году вернул себе прежнее имя.

9 Особо подчеркну, что Ольга – их первенец! – умерла в день их свадьбы 2 февраля: крайне зловещее совпадение, само по себе наводящее на мысль о действенности родительского проклятия.

10 Есть две фотографии семнадцатилетнего Бориса, подписанные 29 и 30 апреля 1915 года, одна – «дорогой бабушке Кате», другая – «дорогой бабушке Лиде», но кто эти бабушки, я пока не знаю. И почему карточки остались в семье – также.

11 Видимо, именно к своей дочери и внукам постоянно ездила О.А., на что ей было выдано специальное удостоверение для беспрепятственного проезда в тревожное время осени 1917 года (РГА ВМФ, ф. 423, оп. 1, д. 962, л. 401).

12 Об этом же сказано в показаниях деда Бориса, данных ОГПУ: «Отец… во время гражданской войны вооружал бронепоезда морской артиллерией и выезжал на Северодвинскую флотилию (фронт) ставить там также морскую артиллерию на речные пароходы и баржи, чем способствовал уничтожению белых на Севере» (л.д. 48).

13Трогательная и интересная деталь: прадед женился 2 февраля 1890 года. Его внук Никита родился тоже 2 февраля (1924). То-то был подарок деду с бабкой ко дню свадьбы! Но вот в 1928 году 2 же февраля умерла старшая дочь, Ольга, первенец, оставив сиротой внука Николая… Это уж не подарок, а какое-то зловещее знамение. Вообще в нашей семье есть немало замечательных совпадения по числам. Например, моего отца Никиту крестили 28 марта 1924 года, в день, когда родилась моя мама, его будущая жена. Такой вот подарок на крестины. А есть и «подарки» иного рода. Так, свидетельство о смерти разлучницы, уведшей из нашей семьи моего отца, было выписано также 28 марта в день маминого 50-летия, а известие о смерти этой ненавистной мне женщины я получил 11 апреля в день своего 20-летия!

14 Рассказ деда об этом зафиксировал его сокамерник В. А. Колниболоцкий.

15 О. А. Севастьянова, «также персональная пенсионерка, ведет общественную работу в клубе при заводе по женотдельской линии и по линии ОСО» (из показаний деда).

16 Странно. В деле имеется расписка Т. Д. Севастьяновой от 20.04.31 г. на приговоре, который уже был приведен в исполнение. Неужели она не имела возможности сообщить о том родителям мужа? Или они просто упорно не хотели расстаться с надеждой, что сын еще жив, несмотря на приговор, что дело может быть пересмотрено? Такие случаи бывали, тот же подельник деда Яхонтов, которому расстрел заменили ссылкой, спустя восемь (!) месяцев после вынесения приговора.

17Все дело в том, что Высшее военно-морское инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского (имя присвоено в 1927 году) было основано императором Павлом Первым в 1798 году как Училище корабельной архитектуры. А в 1872—1896 оно именовалось: Техническое училище Морского ведомства. Это то самое учебное заведение, которое окончил сам Александр Тимофеевич, и где теперь учился его внук – Богуславский, осуществляя преемственность профессии.

18 Она была старше на шесть лет, 1892 г.р. Выйдя замуж за Н. М. Мартынова, Александра жила в Царском Селе.

19 Возможно, имеется в виду второй зять Севастьяновых, Богуславский.

 
< Пред.


Свежие новости
© - Все права принадлежат их обладателям. 2006 - 2017
При полной или частичной перепечатке материалов сайта гиперссылка на sevastianov.ru обязательна.




Яндекс цитирования