sevastianov .ru
Севастьянов Александр Никитич
Сегодня четверг
23 ноября 2017 года


  Главная страница arrow Биография arrow История рода Севастьяновых arrow Борис Александрович Севастьянов

Борис Александрович Севастьянов

Версия для печати Отправить на e-mail

СЕВАСТЬЯНОВ БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ (26.02.1898 – 15.04.31)

Речь пойдёт о моём родном и любимом деде Борисе.

Так получилось, что в нашей семье, в результате ареста деда 5 февраля 1931 года, обыска в его вещах и изъятия ценностей и документов, сохранилось крайне мало из вещей, к которым прикасались его руки, и почти ничего из документов. По этим немногим вещам можно судить: у деда был хороший вкус. Ваза «Три богатыря» в стиле русского модерна, японская шкатулка для благовоний в виде семьи обезьян, искусно вырезанной из слонового бивня, серебряный с финифтью портсигар (все это он дарил своей жене Таисии) и серебряный подстаканник с его инициалами, чучело медвежьей головы в прихожей, да фарфоровый пласт с глухарем на току, изготовленный и подаренный братом Владимиром с надписью «Стрельцу Бобке от братишки», несколько акварелей брата Игоря – вот и все, чем мы располагаем. Да два небольших альбома с фотографиями, несколько еще разрозненных фото, бог весть как сохранившихся. Юношеская поэма о самоедах, еще какие-то стихи. В общем, крохи.

Проблема еще в том, что и мой отец, и вдова Бориса моя бабка Тая отправились в 1942 г. на фронт из далекого сибирского села Туруханска. Бабка погибла на фронте; отец, судя по подписям к некоторым его рисункам, летом 1946 года побывал под Красноярском, посещал Туруханск (иначе зачем бы туда ездил?), но с чем вернулся? Фотоальбомы сберегла и вернула отцу Полина Осиповна, ведшая у Таисии хозяйство. Возможно, в Сибири сгинули еще какие-то материальные следы пребывания Севастьяновых на земле, бумаги, письма. Отец был идеалистом и бессеребреником, он еще в ходе войны порывался продать через Полину Осиповну все имущество, чтобы помочь двоюродной сестре. Чудом сохранившиеся у родных фотографии и какие-то вещи, документы и устные предания – все это приходило в мой дом по крупицам из разных источников, я собираю свою «борисиану» (точнее: «севастьяниану») всю жизнь.

Лет до двенадцати я вообще ничего не знал о деде… Что говорить, если письмо моего отца Генеральному прокурору СССР от 1 октября 1964 года начиналось словами: «В нынешнем году я случайно узнал, что мой отец, Севастьянов Борис Александрович, которого я считал умершим в 1931 г., был арестован…». А ведь с момента ареста прошло 33 года, целая жизнь! Возведение (точнее: реставрацию) нашей родословной мне приходилось начинать почти что с чистого листа.

Но благосклонная судьба давала нам подарки: так, отец мой встретился с человеком, сидевшим в одной камере с дедом, записал его рассказ и получил письменные свидетельства, мемуар об этой истории. Лично мне удалось добиться, после настойчивых просьб, разрешения на ознакомление с подлинным делом деда, удалось его законспектировать. Это произошло незадолго до смерти моего папы, так что об очень многом и важном из жизни своего родного отца он узнал из моих уст и уже в самые последние месяцы своей жизни… Большим везеньем я считаю получение из Белграда – через Таллин – фотоальбома, принадлежавшего жене старшего брата моего деда, а потом и других связанных с нею материалов, эти данные помогли многое понять и раскрыть в нашей семейной истории, дополнить биографию деда и прадеда. Ряд документов мне довелось обнаружить в российских архивах, но не слишком много.

Итак, свой рассказ я решил разбить на эпизоды, события которых группируются вокруг тех или иных источников, блоков документов. А рассказ о биографии деда неизбежно будет перемежаться рассказом о том, как эти сведения и документы добывались.

Родился – учился – пригодился

Этот раздел базируется на документах, полученных мною из военно-морского архива СССР, а также на двух фотоальбомах, принадлежавших деду.

Борис Александрович Севастьянов – второй сын А.Т. и О. А. Севастьяновых, родился 26 февраля 1898 года. У него были две старшие сестры и брат Юрик (Георгий, 1893 г.р.), старше его на четыре с половиной года. Позже появились еще два брата, Владимир (1906) и Игорь (1908).

От раннего детства осталось несколько фотографий, на одной из которых шестилетний Борис запечатлен в матроске с гюйсом (так потом одевались и младшие братья Севастьяновы, а позже и мой отец, и его двюродный брат Николай; это семейное). В дальнейшем, за исключением лет пяти после возвращения в 1922 году из эмиграции, на нем всегда надето что-нибудь из морской формы. Без моря, без службы он плохо представлял себе существование, это было, несомненно, его призвание. В тюремной камере он с гордостью признавался соседу, что «в его семье в течение нескольких поколений (?) все служили во флоте». Послужного списка ни в царской, ни в Советской России у него не было, но данных, чтобы судить о том, предостаточно.

С 9 лет Борис был отдан во 2-й кадетский имени Петра Первого корпус, а затем перевелся в военно-морское Его императорского Высочества цесаревича училище (так с 1916 года стал называться Морской кадетский корпус).

Кратко о его учебной карьере сказано в архивной справке:

«В сентябре 1914 г. из 2-го кадетского корпуса переведен в Морской кадетский корпус, откуда 9 марта 1918 г. был отчислен в связи с закрытием Корпуса и забрал свои документы. Сведений о его дальнейшей судьбе в учетно-справочных документах архива не обнаружено (ф. 432, оп. 7, д. 2950)»1.

Между строк здесь читается многое.

Как я отмечал в житии брата Георгия, 2-й кадетский корпус имел значение общекадетской подготовительной гимназии, позволявшей продолжать затем обучение в корпусах более высокого уровня. Чего неизменно и добивался полковник А. Т. Севастьянов, ходатайствовавший о переводе сыновей в Морской корпус. Осенью 1914 года, как раз с началом войны, шестнадцатилетний Борис одел форму самого высшего военного-морского учебного заведения России, пройдя, хочу подчеркнуть это, по конкурсу аттестатов. Он был принят в старший общий класс, о чем и просил отец.

Борис, судя по всему, ревностно относился к учебе и будущей службе, что неудивительно, имея такого отца и старшего брата. Его два альбома полны фотографий военных кораблей, флотских экипажей, офицеров, кают-компаний и вообще картин кадетской и военно-морской повседневности. Видно вполне наглядно, что это все занимало основное место в его жизни. Не раз на этих фото мелькает лицо старшего брата, Георгия, с которым Борис пересекался в Гельсингфорсе весной и летом 1917 года, проходя практику на Балтфлоте.

Второй по значению блок фотоизображений связан с семьей Бориса. Я думаю, все родственники, каких только можно было сфотографировать, украсили эти альбомы. Хотя не обо всех персонажах на фотографиях я могу с уверенностью судить о степени их родства. Но во всяком случае я обнаружил отца с матерью, предположительно старшего дядю Василия (он же крестный Георгия, а может быть и Бориса), трех теток со стороны матери, всех сестер и братьев, в том числе двоюродных, зятя Мартынова, неверного зятя Богуславского, их детей (борисовых племянников), жену брата, а впоследствии родственников своей жены – ее брата с супругой, сестру и племянницу. Поскольку ряд этих же фотографий украшает альбомы жен Георгия и Бориса (Екатерины и Таисии), невольно напрашивается мысль, что Севастьяновы были дружной, любящей семьей, в которой господствовали теплые отношения.

Семья так и оставалась для Бориса незыблемой ценностью до конца дней, на которую он всегда мог положиться и опереться.

А вот с любимой морской службой все получилось не так, как мечталось и рассчитывалось. Вмешалась революция и все испортила, будь она трижды проклята. Роковой год, начавшийся в феврале 1917, определил (уточню: искалечил) всю жизнь моего любимого деда. Именно с февраля все пошло наперекосяк.

Еще будучи кадетом, Борис враждебно встретил Февральскую революцию и примкнул к лидирующей право-монархической группировке, сложившейся в Корпусе в первые же дни революции, во главе с руководящим начальствующим составом и тремя десятками активистов. От слов быстро перешли к делу, создав контрреволюционную монархическую организацию, связавшись с лидером русских националистов и правых консерваторов В. М. Пуришкевичем. Целью было создание сети нелегальных монархических организаций среди кадетов и юнкеров, чтобы затем приобрести оружие и готовить свержение власти и восстановление монархии. Но после того, как закончилось продовольствие и был арестован начальник Морского училища контр-адмирал Виктор Андреевич Карцев2, кадеты вынуждены были сложить оружие, так и не сделав никакого дела.

Тем не менее, положенную практику в мае, июле и августе 1917 года Борис прошел на эсминце «Внимательный» в Гельсингфорсе, где не раз, надо полагать, встречался с братом и его милой женой (есть совместное фото братьев от 20 мая). Был ли он свидетелем «бунта» Георгия против Центробалта – неизвестно, фотографий Бориса за июнь в альбоме Екатерины Дмитриевны нет. Но настроение старшего брата, его отношение к революции, информация о кровавых большевицких расправах над офицерами и провокациях в Гельсингфорсе, о столкновении Георгия с Дыбенко и Раскольниковым – все это, без сомнения, стало Борису хорошо известно. Его отношение к «красным» должно было сформироваться вполне однозначно.

Октябрьская революция только многократно усугубила проблемы. Перспектива служить большевикам не манила, мягко говоря.

Ужасным ударом для всей семьи была гибель в ноябре 1917 года старшего брата Георгия Севастьянова. Для Бориса, близко сошедшегося с братом минувшим летом в Гельсингфорсе, это должно было стать особенно тяжелым испытанием. «Юрика» все в семье очень любили – и родители (первенец!), и молодая жена, едва полгода побывшая за ним, и старшие сестры, и младшие братья.

В феврале или марте 1918 г. Борис, во власти мрачных чувств, писал своей старшей сестре Александре: «Теперь такое время настало, что, заглядывая в будущее, не только даже серых будничных дней не видишь (я уже о светлых и не говорю) но и не видишь, кроме тьмы, ничего… Подумываю я взять из корпуса свои бумаги, хотя до окончания остался месяц с небольшим, но окончание даст лишь звание “гражданина офицера”, т. е. наложит на меня известные обязательства, а я хочу быть вольным, как птица, ибо недаром говорится, что “каждый есть скульптор личной своей жизни”». В письме есть горькие строки о «всей той гадости, которая царит теперь всюду». Рухнула ясная, отлаженная, полная смысла жизнь…

Большевики, однако, обогнали Бориса в его намерениях, попросту разогнав кадетские корпуса и юнкерские училища, справедливо видя в них рассадник контрреволюции. В отличие от старшего брата, на которого хотелось равняться, Борис не был торжественно выпущен из привилегированного Морского корпуса корабельным гардемарином и не получил назначения, к которому так готовился (Георгий-то в мае 1914 стал гардемарином, а уже в июле – мичманом). В марте 1918 года Борису таки пришлось просто забрать свои документы, но… из уже закрытого большевиками Морского корпуса.

Необходимо было как-то определяться, делать выбор. Но как? Что было делать? Куда податься, кому служить?

По старой памяти Борис отправился в Гельсингфорс, где до того бывал на практике, где служил некогда его брат, и должны были сохраниться многочисленные связи и знакомства. Его взяли на эскадренный миноносец «Боевой». Но это не решало вопроса о выборе будущей судьбы. Ибо решение должно было быть, прежде всего, политическим.

Начиная с декабря 1917 года, когда он был еще в Петербурге, в Корпусе, ему уже стали делать предложения нелегально отправиться на Дон3или же принять участие в террористической организации против членов Советского Правительства, которая возглавлялась Савинковым. Борис отказался, не дозрел еще.

Настроение и намерения Бориса в те месяцы, обстоятельства его карьеры мне неизвестны. Принимал ли в ней участие его отец, сразу вставший на путь служения революции и Советской власти, я не знаю. Напомню, что в июне 1818 года полковнику Севастьянову зачем-то понадобилась копия его Полного послужного списка. Подозреваю, что для демонстрации ее в различных морских инстанциях в целях исправления не лучшим образом складывающейся судьбы безработного сына. Но, возможно, Борис не захотел ни о чем просить отца, с которым круто разошелся политически.

Похоже, в ту пору жизни у отца с сыном не было взаимного понимания и поддержки. На допросе Борис показывал про Александра Тимофеевича: «Революцию (Февральскую) встретил приветственно, но скоро в ней разочаровался. Переход к Октябрьской революции встретил как естественное продолжение февральской в смысле перехода власти к пролетариату. Так как я в то время был настроен резко антисоветски, он со мной неоднократно спорил и убеждал, но добиться ничего не мог» (л. 48. Здесь и далее даются ссылки на листы архивного дела моего деда, законспектированного мною в 1993 году).

Думаю, так оно и было. Гражданская война уже полыхала вовсю, и прадед уже играл в ней свою роль, а его сын был об этом вполне осведомлен4. Знал он, конечно, и о подвиге старшего брата, вышвырнувшего летом 1917 года в Гельсингфорсе делегацию Центробалта с эсминца «Инженер-механик Зверев». Возможно, это происходило прямо у него на глазах.

Разлом прошел через семью, такую дружную дотоле, и развел поколения по разные стороны баррикад. Поэтому гипотеза о вмешательстве полковника Севастьянова в карьеру сына остается лишь гипотезой.

Белогвардеец Борис Севастьянов

Летом 1918 Борису вновьпредложили отправиться в белую армию. Но он все еще не был к этому готов.

Между тем, попытка поднять восстание против красных, готовившаяся частью гельсингфорсского гарнизона, не удалась (эсминец деда в ней участия не принял). Восставшие ушли на Ладожское озеро на трех миноносцах, которые затем были взяты в плен и разоружены, а их командующий состав, переодевшись в матросскую форму, скрылся. К этому моменту в Карелии и на Эстонской границе, на Ладожском озере уже возникли белые отряды, но и к ним Борис не примкнул.

Осенью 1918 года Борис ненадолго оказался в г. Новгороде во вновь организуемой речной красной флотилии. По сведениям ЦГА ВМФ: «Севастьянов Б. А. 14 октября 1918 г. направлен Штабом Балтийского флота в распоряжение начальника Волхово-Ильменской военной флотилии и с 19 октября по декабрь 1918 г. значится в списках личного состава 1-го отряда этой флотилии чином для поручений при начальнике отряда5.

30 декабря отчислен от службы и из списков флотилии ввиду расформирования ее 1-го отряда и направлен в распоряжение Штаба Балтийского флота»6.

Прибыв в Петроград на Новый 1919 Год, Борис оказался в атмосфере хаоса и распада, бессмысленного и беспощадного русского бунта. В котором легко было потерять себя, встать на сомнительный путь. Об этом ярко повествует эпизод, рассказанный моему отцу В. А. Колниболоцким со слов своего былого сокамерника – моего деда Бориса. Рассказ не очень внятный, и роль деда из него не вполне ясна: «А эпизод был такой. На запасных путях дороги Петроград – Москва стоял вагон с деньгами. Были ли это бумажные деньги или золото – я не знаю. В общем, были подделаны документы, в комендатуру явилась группа переодетых моряков бывших и сообщила коменданту, что вагон захвачен контрреволюционерами. Комендант вокзала вызвал свою стражу – они схватили часовых, комендант судил их самолично, поставили новых, затем подали паровоз и отбукисировали вагон… Но Борис Александрович говорил, что, я думаю, большинство денег не дошло, по крайней мере одна дама жила очень весело, которой была поручена доставка. Затем тучи сгустились, все раскрылось, надо было бежать».

Что все это означает, отец не уточнил у Колниболоцкого, а я судить не берусь. Был ли дед участником или всего лишь очевидцем аферы? Я уверен во втором, зная характер деда (да и времени на аферы судьба уже не отвела, он слишком недолго пробыл в Питере)7. Но верно лишь одно: на дворе стояла эпоха великих соблазнов.

Пришло время определяться. Вряд ли служба порученцем в «красной» новгородской флотилии пришлась по вкусу Борису, воспитанному совсем в других традициях, стандартах и идеалах. Вряд ли он был вдохновлен этим опытом и стремился его продолжать… Не привлекали и богатые криминальные перспективы, открытые революцией…

Все неожиданно решилось в считаные дни. В Петрограде Борис попал во власть случая, поскольку зашел на курсы Усовершенствования комсостава – бывшие офицерские классы, чтобы поинтересоваться насчет работы, а встретился там со знакомым: выпускником Морского корпуса мичманом Борисом Алексеевичем Эвертом8. Который в очередной раз поставил Бориса перед выбором, предложив ему бежать нелегально на юг в ряды белой армии, гарантируя документы и деньги. Видимо, к тому времени дед уже достаточно насмотрелся всякого у «красных» – и созрел для судьбоносного решения. На этот раз он дал свое согласие.

Родителей спрашивать не стал. По его словам: «Семья моя о моих планах и отъезде ничего не знала, и мы из Ленинграда выехали на Жлобин и Оршу 14.01.19 г.».

В январе 1919 г. Донская и Добровольческая армии были уже объединены в Вооруженные силы Юга России, это была грозная армия не покорившейся большевикам страны. Туда Борис и устремился всей душой, отвергавшей большевизм.

Живописные подробности дедовой одиссеи находятся, в основном, ниже, в материалах допроса деда, но кое-что стоит упомянуть здесь.

Прежде всего, документ:

«На 1919 г. значится мичманом в списках личного состава Морской обороны Азовского побережья (белых) в следующих должностях: на апрель и май – командир дивизиона моторных катеров-истребителей, на июнь – командир парохода “Гидра”.

Приказом главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России № 47 от 25 апреля 1920 г. произведен за боевые отличия в лейтенанты»9.

Сведения эти не только скупы, но и не вполне точны, как выяснилось мною при дальнейших исследованиях. Что стоит за ними?

Молодые люди добирались к белым своим ходом, как могли, в разбитых поездах, в теплушках. Не обошлось без приключений. Выйдя на полустанке где-то в заснеженной степи умыться утром, они по сохранившемуся на них красному шелковому белью были опознаны как офицеры и взяты под арест петлюровцами. По словам Колниболоцкого: «Их привели в комендантский пункт. Там сидел петлюровец в голубом… яро украинского вида, с чубом и очень таким ярким… и говорил по-украински. Он посмотрел их документы, улыбнулся, порвал их и начал писать новые. Написал уже по всей форме и сказал, что с вашими документами вы далеко не уедете – вот вам. Это был белогвардейский агент у петлюровцев. И они отправились дальше, приехали на Юг».

В ходе допроса в 1931 году Борис показал: «Фронт мы переходили нелегально трижды: первый раз “Петлюра – красные”, второй раз “Петлюра – Григорьев” и третий раз Петлюры и Деникина. Несмотря на трудности мы в Одессу приехали благополучно около 15.02.19 г.» (на самом деле около 10-го). Выяснилось, однако, что в Одессе на флоте вакансий нет. Приключения продолжились.

Период службы и боевых действия деда в Белой армии подробно излагается в своем месте по его собственным показаниям. Это был славный путь, отмеченный назначениями (начальник дивизиона катеров, командир корабля, лейтенант, старший лейтенант) и наградами (орден святителя Николая Чудотворца). Все основные подробности приводятся ниже. Но есть несколько эпизодов, которые мне удалось обнаружить в иных документах и даже в литературе. Они заслуживают воспроизведения здесь. Кроме того, надо обрисовать тот исторический фон, на котором дед творил свою боевую биографию.

Дело в том, что Борис прибыл в Белую армию в критическое, трудное для нее время. Как писал в своем приказе № 500 от 18 марта 1919 года А. И. Денинкин: «Города, деревни и станицы переполнены дезертирами и уклоняющимися от воинской повинности, в то время, как армии истекают кровью в последней, может быть, борьбе».

В частности, вот как обстояло дело в Крыму.

«Интервенты (французы и греки), главной базой которых стал Севастополь (общая численность — свыше 20 тысяч человек) заняли очень своеобразную позицию по “русскому вопросу”: от участия в боях с большевиками они уклонялись, опасаясь “покраснения” своих войск и их большевизации (в скором времени так и произойдет в Одессе); большевизм считали внутренним делом России и больше заботились о поддержании общего порядка на полуострове; в то же время союзники считали себя главными распорядителями судеб Крыма и рассматривали Добровольческую армию как находящуюся у себя в подчинении <…>

К весне 1919 года в Крыму было три силы: союзники (мощная французская эскадра под командованием адмирала Амета, сухопутные войска полковника Труссона и несколько тысяч греков); Крымско-Азовская армия под командованием генерала А. А. Боровского и слабейшее — не обладавшее реальными возможностями для поддержания своей власти, — правительство С. С. Крыма10… Было очевидно, что если добровольцы и союзники откажутся от участия в защите полуострова от большевиков, то правительство Соломона Крыма падет — своей вооруженной силы у него не было <…>

Тем временем большевики, не встречая фактически никакого сопротивления, вели хорошо организованное и спланированное наступление. В конце марта 1919 началась эвакуация Симферополя, а 5 апреля союзники заключили с большевиками перемирие»11. 15 апреля французские и греческие войска стали покидать Крым.

Судьба Крыма, Керчи, Крымско-Азовской армии висела на волоске. В архивах я нашел такую телеграмму-ультиматум А. И. Деникина:

«Секретно. Срочно. Крымскому Правительству. Копия генералу Боровскому.

В тяжелую минуту, когда Крыму грозило неизбежное порабощение большевиками, Крымское правительство обратилось за помощью к Добровольческой армии точка Помощь, в явный ущерб главному фронту, была оказана на условиях: русская государственность и единая русская Армия точка Крым был спасен точка В течение нескольких месяцев Армия проливала кровь, защищая Крым, и жила в невыносимых условиях безудержного развития внутри края большевизма, поощряемого преступным попустительством Крымского Правительства точка В то же время Правительство это, изменив данному обещанию, повело, прикрываясь русскими добровольческими штыками, политику государственного и военного разъединения; а в последние дни позволило себе принять и допустить ряд военных мероприятий, которые явно направлены к ослаблению русской Добровольческой Армии и вмешательству в дело обороны точка

Поэтому мною будет отдан приказ генералу Боровскому ПЕРВОЕ подавлять всякое вмешательство в военные его распоряжения, откуда бы оно ни исходило. ВТОРОЕ приступить к эвакуации добровольческих войск из Крыма.

Перед выполнением такой тяжелой, но неизбежной меры, я в последний раз предлагаю Крымскому Правительству отказаться от того гибельного пути, на который оно вышло, объявить военное положение и предоставить вытекающую из него власть командующему Крымско-Азовской Армией. Ответа жду не позже 18 часов 18 марта. Екатеринодар 16 марта 12 часов.

№ 03824 (Подписал) Деникин

Верно: генерального штаба полковник (Нелидов)»12.

В итоге правительство выразило полную готовность подчиниться и было вывезено в Туапсе и Новороссийск 5 апреля 1919 года.

Одновременно 4–7 апреля 1919 года произошла эвакуация морем из Одессы воинских контингентов Антанты, а также местной администрации и гражданского населения, бежавших от лица красных. В результате Одесса оказалась занята малочисленными отрядами атамана Григорьева (тогда Григорьев был союзником Красной армии), порядка всего полутора тысяч человек, которым достались огромные трофеи. Для белых это была очень большая потеря, почти катастрофа.

А вскоре, начиная с 1 мая, Красной армией оказался занят весь Крым, и только Керченский полуостров оставался в руках белогвардейцев, которые смогли удержать Акмонайский перешеек – ключ к полуострову.А на остальной территории возникла Крымская Советская социалистическая республика, было создано красное правительство, временным председателем которого стал Дмитрий Ульянов — младший брат Ленина, а должность наркомвоенмора исполнял моральный урод Павел Дыбенко, памятный нам по Гельсингфорсу и Центробалту, по его столкновению с Георгием Севастьяновым.

Первая попытка перехода белых в контрнаступление была предпринята уже 27 апреля, но особого успеха не имела.Красные по 24 июня 1919 года удерживали Крым.

Именно в эти трудные для белого дела дни дед Борис оказался в самом пекле, на острие белой контратаки, он рвался в бой. Доблестный мичман Севастьянов не раз упоминается в документах той раскаленной эпохи.

Но кто и когда именно сделал Бориса мичманом, коли он, формально не окончив Морской корпус, не бывал даже гардемарином, а лишь «чином для поручений»? Вопрос любопытный, поскольку никаких сведений о том, что мичманом его назначили красные, нет. (Из протокола допроса: «Я служил во вновь организуемой речной красной флотилии в г. Новгороде. Занимал должность флаг-секретаря13».)

Прибыв в Одессу в первой половине февраля, Севастьянов и Эверт не смогли сразу устроиться на службу из-за отсутствия вакансий. Пришлось поступить в качестве охранников на пароход, перевозивший из Одессы несколько ящиков денег для белой армии в Мариуполь. Как выяснилось по архивным материалам, это был транспорт № 131 «Маргарита», что следует из списка лиц, находящихся на его борту, где под № 52 числится мичман Борис Эверт, а под № 58 мичман Борис Севастьянов. Но Эверт-то получил мичмана еще в 1916 году, а вот дед…

Это самый первый из всех обнаруженных документов, где дед фигурирует в чине мичмана. Рапорт № 88 на имя главного интенданта Новороссийска с просьбой о «зависящем распоряжении» насчет выдачи сахара, к которому прилагался указанный список, имеет дату по старому стилю 19 февраля14. Таким образом, поскольку «Маргарита» была в пути уже неделю, то 13 февраля 1919 года по старому стилю Борис Севастьянов уже называл себя мичманом. То есть, с самого прибытия.

Это чин закрепился за ним в следующем документе, выданном уже в Симферополе, на котором стоит дата 16 февраля, также старого, следует полагать, стиля. Судя по показаниям деда, он сошел на берег в Севастополе (Эверт остался на пароходе), а когда в штабе его вновь на службу не приняли, то отправился в Симферополь, где брат его однокашника формировал мотоциклетную команду. Там Борис получил назначение в команду рядовым, что подтверждается двумя приказами. Одним из них «мичман Балтийского флота Севастьянов назначается в 4-ю (бывшую Крымскую) Инженерную роту с прикомандированием к команде связи Штаба Армии»15. В другом говорится:

«Приказ № 64. 22 февраля 1919 г. г. Симферополь.

В виду особых условий местности, допускающей в районе Армии широкое использование мотоциклеток, приказываю теперь же приступить к формированию нештатной мотоциклетно-пулеметной команды в составе:

мотоциклеток обыкновенных – 5

мотоциклеток с коляской – 15

грузовых автомобилей – 2

пулеметов – 12.

Формирование этой команды возлагаю на капитана Добровольского. В состав команды назначаю:

……………………………………..

20. Мичмана Севастьянова. 4-й инженерной роты.

……………………………………….

П.п. Генерал-Лейтенант Боровский»16.

С тех пор и до повышения в чине Борис Александрович всюду также именуется мичманом. Но из всего сказанного следует только одно: в этот чин он произвел себя сам в момент представления по прибытии, вместе с Эвертом, из Петрограда в Одессу. Ничего другого предполагать не приходится. Знал ли Эверт про такое самозванство, неизвестно, но, видать, промолчал.

Впрочем, что ни делается – все к лучшему. Звание мичмана дед Борис поистине не постыдил. Своим доблестным поведением он внес существенный вклад в отвоевание Крыма у красных, которое состоялось при его активнейшем участии. Вот один из обещанных эпизодов, который удалось найти вне допросных листов (на следствии он предпочел о нем умолчать).

Когда началась эвакуация местностей Крыма, Бориса вызвал генерал-квартирмейстер Коновалов и как моряку предложил вывести из Феодосии в Керчь три катера (Феодосию ждала скорая сдача, а Керчь стойко держалась). Команду для этих катеров предложил взять из состава мотокоманды. Борис взял с собою 15 человек. Катера оказались совершенно в негодном состоянии и требовали немедленного трехдневного ремонта. Штаб армии на это согласился. Все это произошло в конце марта 1919 г., как о том свидетельствует архивный документ17.

В документах Военно-морского архива на апрель и май 1919 г. дед значится мичманом в должности командира дивизиона моторных катеров-истребителей, а в июне командиром парохода «Гидра». Но в действительности пароход появился много раньше, предположительно в конце апреля 1919. По выходе катеров из Феодосии в море бушевала ненастная погода, они примкнули к берегу у деревни Карангат (Керченский полуостров, мыс Карангат). Оттуда Борис командировал в главный штаб трех человек. Они-то и привели из Керчи пароход «Гидра» и привезли указание, чтобы Борис сформировал дивизион и стал во главе его. Вернувшись в Керчь, команда и катера, которыми он командовал, были зачислены в Черноморскую флотилию, а сам он назначен командиром парохода «Гидра», выполняя в том числе сторожевые и пограничные функции.

Таким было его первое серьезное назначение, и дед его вполне оправдал. Он вообще отнесся к этому назначению чрезвычайно ответственно, немедленно стал писать рапорты по начальству, добиваясь для своих катеров и команды нормальной экипировки. В архивах мне удалось найти два таких рапорта. Вот они:

1. «Генерал-квартирмейстеру. Начальник дивизиона морских катеров. 06 апреля 1919 года. № 26. Деревня Карангат. Рапорт. Доношу Вам, что согласно приказаний Штаба, на рапорт мой № 25, я, оставив у деревни Сиджеут дежурный катер, на катере № 5, взяв на буксир № 2, вышел в 4 ½ в г. Керчь. В 12 ½ ч. мы были остановлены выстрелами с кордона пограничной стражи, после чего пошли к берегу. Т.к. на катерах нет ни морских карт, ни бинокля, о чем я докладывал в Феодосии, то я при подходе к берегу стал на камни. Усилиями команды катера, он был снят с камней в 4 часа дня и благополучно подведен к пристани. Буксирный катер, оставленный на якоре в море, во время боевой тревоги был так же доставлен к пристани. Вследствие неприспособленности катеров к буксированию, о чем я так же докладывал, на катере № 5 расшатались подшипники, вследствие чего, дабы не выводить катер окончательно из строя, я оставил его и буксируемый у поста пограничной стражи в деревне Карангат. Мичман Севастьянов»18;

2. «Генералу Квартирмейстеру. Рапорт. Доношу, что несмотря на телеграмму и словестное (sic!) приказание обмундировать Дивизион, Интендант армии полковник Хитрин ответил, что если бы приказывал “хоть сам Боровский”, то он и то ничего не даст. Когда я повторил, что это Ваше приказание, он ответил, что ему до этого нет дела, но что так и быть даст в половинном количестве, хотя, судя по описи наличности, вещи были в складе в достаточном количестве. Команда вследствие этого продолжает ходить босой и оборванной и не имеет воинского вида, а более походит на каменоломщиков. Мичман Севастьянов»19.

Судя по номеру, количество рапортов новоиспеченного командира дивизиона стремительно приближалось к двум сотням, и даже был заведен специальный штамп для такого обильного делопроизводства. Но, конечно, деятельность Бориса Севастьянова не ограничивалась бумажной продукцией. Вскоре пришло время для настоящих подвигов.

8–9 мая защитникам Керченского полуострова пришлось выдержать атаки красных партизан, обосновавшихся в каменоломнях близ города. После подавления этого выступления, белые войска готовились к атаке 10 мая, но сроки были перенесены, и общее наступление началось лишь 18 июня. Однако частичный успех был у белых уже в мае, благодаря Борису Севастьянову.

4-го мая лично прибывший в Акманай (Ак-Монай) начальник штаба полковник Шукевич передает приказ о наступлении вновь сформированного так называемого Арабатского отряда под командою полковника Римского-Корсакова.

И вот, 11 мая 1919 г., командуя пароходом «Гидра», именно Борис спас шедших в наступление лейб-драгун и решил судьбу боя у хутора Чабаненко на Арабатской стрелке. Об этом есть надежное свидетельство.

В 1928 году в Париже начал выходить выпусками сборник «Лейб-драгуны дома и на войне», где в первом же выпуске размещены мемуары Н. Главацкого «От Азовского моря до Курской губернии туда и обратно. Воспоминания о походе Лейб-гвардии Драгунского эскадрона Добровольческой и Русской Армии в 1919 и 1920 гг.)», там автор «набросал… отрывки своих личных воспоминаний». Он, в частности, пишет про 1919 год:

«4-го мая лично прибывший в Акманай начальник штаба полковник Шукевич передает приказ о наступлении вновь сформированного так называемого Арабатского отряда под командою полковника Римского-Корсакова. Отряд этот, состоящий из Л.-гв. Драгунского эскадрона с приданным ему пешим полуэскадроном св. Кирасирского полка кир. Ея. Вел. (поручика Максимова), двумя катерами, “Барабанщиком” и “Верой”, вооруженными легкой пушкой и 4 пулеметами (плоскодонные, они должны двигаться по мелкому Сивашу), – со стороны Азовского моря отряду должны содействовать огнем и всячески помогать связью с английской эскадрой, передвигающейся на север вдоль стрелки, параллельно движению Арабатского отряда, вооруженные пароходы “Гидра” и “Гр. Игнатьев” <…>

На рассвете полуэскадрон, шедший в голове, обстреляв заставу красных, отбросил их к Чакраку. 10-го, после перестрелки, длившейся сутки, красные, занимавшие высоту к северу от Чакрака, отошли за Сиваш, а полуэскадрон занял деревню… Полуэскадрон полковника Александровского 11 мая, выдвинув охранение нескольких пеших постов вдоль Сиваша и поперек стрелки, занял к вечеру хутор Чабаненко… У самого хутора случайно стал с 2-мя гочкисами20и 4-мя пулеметами пароход “Гидра” под командой мичмана Севастьянова, с 12 человеками экипажа…

В 11-м часу ночи посты открыли стрельбу и загрохотали залпы и пулеметы со стороны Сиваша. С среднего поста прибежал драгун и донес, что впереди наступает цепью большевицкий десант, силой человек в 300. Как они высадились на берег и неслышно подошли, не удалось вовремя заметить, так как стояла абсолютно черная ночь, а ветер дул на Сиваш. Тотчас же заняв окружающий хутор частокол и лошадей спрятав во дворе, где было два выхода, полковник Александровский открыл огонь пачками21. В то же время с моря, в самый центр большевиков, было выпущено по личному почину мичмана Севастьянова, сразу оценившего обстановку, несколько очередей из пушек и пулементных лент. Результат получился поразительный. Опешившие красные, думавшие уже забрать “кадет” голыми руками, дрогнули и, повернув, стали палить пачками друг в друга, в упор, ничего не видя в темноте. Драгуны, оставив лошадей во дворе, отошли к морю, а несколько даже влезли в воду. Удачно проскочивший назад конный ординарец успел сообщить о случившемся в Чакрак, и главные силы тотчас вышли на выручку. Большевики, под продолжавшимся дождем пуль из “Гидры” и залпов из-за частокола со стороны драгун, теряя и от собственных пуль своих, бежали на Сиваш, торопясь уплыть на ту сторону, и побросали своих раненых и убитых…

Чудом спаслись благодаря панике среди красных и умелому огню “Гидры” лейб-драгуны. Этим столкновением отряд был подготовлен к дальнейшему удачному выходу из стрелки <…>

Следующие два дня посвящены исправлению и освежению обозных двуколок, конской мобилизации… Лихой мичман Севастьянов, начальник “Гидры”, отобрал у местной еврейки какие-то ценные зубоврачебные инструменты, пригрозив ей немедленной смертью. Все это было объяснено шуткой, и инструменты были возвращены. Затем несколько скандалов расшалившейся молодежи, и стоянка победителей пришла к концу»22.

Не знаю наверняка, но похоже, что этот столь успешный бой был боевым крещением деда. В данном свидетельстве речь идет о мае 1919 года, все основные его подвиги были еще впереди, но уже и тут он предстает как инициативный, храбрый, умелый и лихой командир, способный изменить ход событий, и отличный боевой товарищ. Что до его «шуточки» с еврейкой-стоматологом, то она, увы, вполне в духе времени. Ну, и не забудем, что нашему «лихому мичману» тогда еще только-только исполнился 21 год…

Следующий эпизод совсем иного рода, он не располагает к оптимизму. Известно, какую роковую роль сыграли ложные доносы в жизни и, увы, смерти Бориса Александровича Севастьянова. Его сгубили советские доносчики, нутром ненавидевшие «белую кость – голубую кровь». Однако впервые познакомиться с этим мерзким жанром ему довелось именно в белом Крыму, пострадав от ложного доноса «господ офицеров». Не простых конечно, а представителей «белой чрезвычайки», т. н. контрразведчиков.

Дело в том, что чуть раньше столь удачного боевого дебюта у Арабатской стрелки с Борисом произошла скверная история: он вступил в распрю с контрразведкой. На почве самой банальной: контрразведчики разбойничали – грабили тех, кто пытался бежать своим ходом из Крыма, стремясь сберечь жизнь и имущество, или, наротив, возвращались нелегально в Крым, домой23. Как показал дед на допросе: «Контрразведчики Киреенко и Вишняков предложили мне не давать обыскивать задержанных пограничникам, а обыскать их самим, и все, что будет найдено у них, отобрать. Я не подчинился им». Но они, войдя в сговор с матросом Петровым, вместо того, чтобы отвести пленную фелюгу с беженцами в Керчь, «находившихся в фелюге людей обобрали и потопили, а фелюгу, по приходе в Керчь, продали. Об этом я узнал и сейчас же подал рапорт Дмитриеву с просьбой об их аресте и предании военно-полевому суду. Но так как эти все трое служили в контрразведке, наказания не понесли, а я был обвинен в большевизме. В результате 17.06.19 г. был я арестован и посажен под арест. Под следствием находился около двух месяцев по обвинению меня в том, что в Ялте я в начале 1918 г. топил офицеров».

Возможно, с течением лет что-то могло забыться, а какие-то подробности дед не стал рассказывать следователю, но в архиве мной найден документ (телеграмма), корректирующий его рассказ:

«ДЖАНКОЙ ШТАКОР ТРИ ПАЛКОВНИКУ КОНОВАЛОВУ. ДЖН КЕРЧИ 12379. БС 22/7, 4/50. МИЧМАНУ СЕВАСТЬЯНОВУ ВОЕННО-МОРСКИМ СЛЕДОВАТЕЛЕМ ПАЛКОВНИКОМ ДОБРОТВОРСКИМ ИНКРИМИНИРУЕТСЯ СТАТЬИ ГЛАСЯЩИЕ О РАЗБОЕ ЗАПЯТАЯ ЧТО НЕ БЫЛО ПРИЗНАНО ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ ПАЛКОВНИКОМ ГОРОДЫССКИМ И НЕ ПРИЗНАЕТСЯ МНОЮ ТОЧКА ВСЕ ДЕЛО ВОЗБУЖДЕННОЕ МИЧМАНЕ СЕВАСТЬЯНОВЕ ОТНОСИТСЯ К ЗАДЕРЖАНИЮ ШХУНЫ ЕРМАК МИЧМАН СЕВАСТЬЯНОВ КАК АРЕСТОВАННЫЙ ОТПРАВЛЕН СЕВАСТОПОЛЬ ШТАБ ГЛАВНОГО КОМАНДИРА ТОЧКА 22 ИЮЛЯ НР 2180, НАОБАЗ. КАПЕРАНГ ДМИТРИЕВ»24.

Что там на самом деле произошло, мы вряд ли уже сможем узнать. Важно подчеркнуть, что непосредственное начальство, успевшее хорошо узнать Бориса Александровича, не поверило его обвинителям. Но скверная история могла кончиться по тем временам и совсем плохо25. Командование пароходом «Гидра» было передано мичману Алексею Медему26, а Бориса Севастьянова на том же пароходе «Гидра» отправили на гауптвахту в Севастополь. Где он и протомился два с половиной самых жарких месяца того лета. Это было первое знакомство деда с тюрьмой, тоже своего рода крещение. Следствие, которое вел генерал-майор л. Твердый, продолжалось около двух месяцев, обвинение, естественно, доказано не было, однако корабль деду не вернули, а самого в конце августа отправили в речную Волжскую военную флотилию под Царицын27, где дали командовать катером.

Этому предшествовало одно важное событие. Как свидетельствует архивный документ, приказом главнокомандующего ВСЮР А. И. Деникина № 2103 от 30 августа 1919 года ряд старших гардемаринов был произведен в мичманы. Среди них окончивший Морское Училище старший гардемарин Севастьянов Борис28. То есть, по всей видимости, в ходе расследования факт самозванства «мичмана Севастьянова» выяснился, однако с учетом боевых заслуг не только не повлек за собой наказания, но напротив, дед был утвержден в звании – задним числом!

Царицын, блистательно взятый у красных Врангелем в ходе боев 17 (30) июня 1919 г., в начале осени готовился отбивать наступление противника. В первых числах сентября 1919 г. 10-я армия красных вышла к Царицыну, 5 сентября начались бои за город. Бои продолжались до 8 сентября, после чего активные боевые действия прекратились.

Принимал ли в сражениях участие дед, мне точно не известно, по его показаниям на следствии, Волжская военная флотилия белых «бездействовала». Хотя со слов В. А. Колниболоцкого мы знаем, что Борис Александрович совершил «несколько набегов по Волге на пристани и на корабли советские». Это похоже на деда, он был инициативен и не мог сидеть в ожидании приказов, сложа ручки, хотя мог и не рассказывать всего следователям. Но так или иначе, ав ноябре 1919 г. флотилия поспешно отступила в Мариуполь, а так как личный состав был отправлен вперед, то катера попали в плен. Чтобы и самому не попасться в руки красных, дед с командой, брошенные при бегстве белых на произвол судьбы, без катеров, едва ушли из Мариуполя на какой-то рыбачьей шаланде. Однако до Керчи, все-таки, добрались благополучно.

К 21 декабря «эвакуация Царицына закончилась»29. А в два часа ночи 3 января 1920 года Царицын был окончательно взят красными, но вины деда в том, конечно, нет, он делал, что мог.Группа генерала Слащева «к 13 января была вытеснена красными из Северной Таврии и отошла за перешейки в Крым»30. В январе 1920 г. красные взяли также Одессу, в феврале пал Ростов. В марте 1920 г. красные взяли Новороссийск и продолжили наступление…

Так получилось, что в крайне напряженные, трудные дни и месяцы лета-зимы 1919 года, когда судьба Белой армии решалась на суше и на море, мой смелый и предприимчивый предок был почти лишен возможности себя проявить. Это объясняется еще и тем, что Деникин после провала объявленного им 20 июня 1919 года «похода на Москву» был деморализован, безнадежно упустил воинскую инициативу и шел со своим окружением к бесславному концу.

Крым, однако, красные до конца взять в те дни так и не смогли. Генерал Слащев собрал Крымский корпус из обломков всего и вся и отстоял полуостров. А вскоре барон Врангель, приняв главное командование над Белой армией, сумел вдохнуть в нее новую жизнь, где вновь было место и надеждам, и подвигам. 21 марта он отправился из Константинополя в Крым, чтобы спасти, что еще было возможно. Вскоре, уже в мае, врангелевцы проявили себя лучшим образом: «Разгром XIIIСоветской армии показал красному командованию, какая грандиозная работа произведена новым Главнокомандующим в деле организации армии в Крыму, и какую мощную силу представляет возрожденная Русская Армия»31.

Все это сразу же сказалось на судьбе деда Бориса: люди его типа стали остро востребованы, им было воздано должное. И стоило деду вновь оказаться на переднем крае событий, как он снова развернулся во всей красе своего воинского дарования.

Чем занимался дед Борис с декабря 1919 по апрель 1920 года я пока не знаю. На допросе он показал, что 4 января 1920 г. они на ледоколе «Гайдамак» «вышли в Азовское море, где и замерзли около Арабатской косы при попытке снять с мели канонерскую лодку “Кубанец”. Во льду стояли до тех пор, пока не растаяло и… вернулись в Керчь». Быть может, он, как и многие, на короткое время уезжал за границу – в Турцию, Болгарию, Сербию, Югославию, Королевство сербов, хорватов и словен, в грузинский Поти, на греческие острова Кипр, Лемнос и т. д.32Но скорее всего, остался и продолжал защищать Керченский полуостров, поскольку уже 2 мая по новому стилю принял участие в отчаянно рисковой боевой операции.

Именно этот, один из ряда его подвигов весны-лета 1920 года даже вошел в литературу и о нем узнали многие тысячи читателей (конечно, без имени героя). О нем подробно будет рассказано ниже, а здесь я процитирую «Приказ Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России “25” апреля (ст.ст. – А.С.) 1920 года. Город Керчь. № 47. По личному составу»:

«Производятся за боевые отличия:

…………………………………………….

В лейтенанты:

Мичман Севастьянов Борис

…………………………………………….

Генерал-лейтенант (Врангель)»33.

Особо подчеркну: производство в чины совершалось в России либо «по линии» (то есть по выслуге лет), либо «по избранию» (то есть по усмотрению начальства). В данном случае имеет место второй вариант со специальной формулировкой «за боевые отличия». Это, само собой понятно, очень важно.

В следующий раз дед Борис отличился вместе со многими другими, приняв участие в боях, которым посвящен «Приказ Вооруженным силам на Юге России. В Севастополе июня 26 дня 1920 года № 118»:

«В воздаяние беспримерных воинских подвигов храбрости, отменного мужества и беззаветного самоотвержения, проявленных Вторым Отрядом судов Черного моря, в составе: канонерских лодок “Страж”, “Грозный”, ледоколов “Ледокол № 1”, “Гайдамак”, речных канонерских лодок “Алтай”, “Урал”, катеров: “Мария”, “Азовец”, “Никола Пашич”, “Дмитрий”, “Пантикапея”, “Меотида”, при высадке десанта 23 мая с.г. у деревни Кирилловка и в бою при этой операции за освобождение Родины от врагов ее, награждаю названные суда Отряда вымпелом ордена Святителя Николая Чудотворца.

Главнокомандующий, генерал (Врангель)

Командующий Черноморским флотом, вице-адмирал (Саблин)»34.

Эта награда не была персональной, но и отделить от нее деда нельзя, ведь упомянутым в списке катером «Азовец» командовал не кто иной, как он. А операция была нешуточной, ведь именно благодаря этому десанту врангелевцы совершили овладение Северной Таврией: «Организованная Русская армия 25 мая перешла в решительное наступление, нанося главный удар группой генерала Кутепова со стороны Перекопа и вспомогательный 2-м корпусом генерала Слащева, высаженного у Кирилловки. В упорных 12-дневных боях XII-я советская армия35в составе 3, 15, 52, 29 и латышской стрелковой, 2-ой кавалерийской дивизии, бригады 15 дивизии и запасной кавалерийской бригады были разгромлены…»36.

Нельзя отделить деда и в целом от славы моряков-белогвардейцев, о которых уже в самом конце славной крымской эпопеи главком Русской армии Врангель в своем приказе № 3578 от 26 августа / 8 сентября 1920 года высказался с итожащей силой:

«Начиная с мая месяца нами был проведен целый ряд крупных десантных операций… Флот несет одновременно беспрерывную службу по охране Азовского и Черноморского побережья…

Считаю своим долгом отметить блестящую работу флота и принести глубокую благодарность Командующему флотом адмиралу Саблину и всем чинам флота за их беззаветную работу на славу Родины.

Ура Орлам Русским морякам!»37.

Мой дед Борис Севастьянов был не только смелым, умелым и находчивым военмором, «орлом», но и удачливым. Он быстро ориентировался в обстановке, чтобы принять правильное решение, успех сопутствовал ему в боях. Каких высот он мог бы достигнуть!

Подробности его военной эпопеи за июнь-июль 1920 года от нас пока скрыты. Но в августе дед Борис совершает свой новый подвиг, за который он был не только произведен в старшие лейтенанты, но и отмечен редчайшей за всю гражданскую войну наградой (кавалеров ордена Святителя Николая Чудотворца, учрежденного 30 апреля 1920 г., всего немногим более трехсот человек).

Об этом будет подробно рассказано ниже. Здесь же только замечу, что судьба щедро выдала деду весь набор испытаний, «положенных» белому участнику Гражданской войны. Так, совершив свой последний воинский подвиг в августе 1920 года, он заболел затем сыпным тифом и провалялся на койке, борясь со смертью, почти до самого окончания белого сопротивления. Но затем встал в строй и свой последний долг выполнил, будучи помощником командира транспорта «Мечта»38, принадлежащего частному владельцу, но перевозившего беженцев.

Эвакуация из Керчи, где служил дед, проходила в условиях, невыносимых морально и физически. «Корабли отходили, облепленные людьми, вдвое, втрое перегруженные. Многие не могли даже сидеть, пришлось чуть ли не весь переход стоять плечом к плечу. Запасы воды были мизерны, к концу ее выпили даже из недействующих котлов, с примесью масла». Вспоминает жена кавторанга Всеволода Дона, под началом которого дед одно время служил: «На берегу стояли тысячи людей, умоляющих их взять. Многие бросались на колени с протянутыми руками… Залпы красных были слышны все яснее… В городе стоял невообразимый хаос. Отчалили мы 2 ноября, в Керчи мы были последние»39. В своих мемуарах «Мировой кризис» осведомленный Уинстон Черчилль писал: «Не хватало судов и для половины охваченных паникой масс. Дикий неприятель с ликованием вскоре покончил с их последними отчаявшимися защитниками».

До Константинополя шли почти неделю; в море штормило, один эсминец погиб… Именно в море дед узнал о своем новом повышении в звании и о награждении орденом.

В итоге всей военной эпопеи дед оказался в ноябре 1920 года в Константинополе. В Турции русские были разоружены французами. Вкачестве платы за расходы по эвакуации из Крыма и дальнейшему содержанию врангелевцев в Константинополе французским властям были переданы русские корабли, среди них 2 линкора, 2 крейсера, 10 миноносцев, 4 подводные лодки, 12 других судов. Все они в конце ноября 1920 г. отправились в Бизерту (порт во французском Тунисе), в том числе пароход «Голанд», отданный было под команду деда. В 1932 г. многие из них были проданы на слом.

В Бизерту идти дед отказался, остался в Стамбуле, вернулся на ледокольный катер «Азовец», который отбил некогда у красных и которым командовал в минувшем августе. Видимо, там он и жил постоянно, но вскоре французы продали катер, а живших на нем русских выгнали на улицу. После чего дед с молодой женой жил неизвестно где, поскольку его не удалось обнаружить в составлявшихся с января по октябрь 1922 г. списках беженцев, проживающих в общежитиях, где числились тысячи лиц обоего пола40. Нет его и в покомнатном списке лиц, проживавших в американском Морском клубе41. А также в списке лиц, получавших паек от американцев или французов42. Без жилья и еды существовать было, конечно, трудно. Но дед не унывал и не складывал руки, предпринимая разные попытки выжить и обустроиться.

О жизни константинопольских эмигрантов мы достаточно много и, главное, достоверно знаем из прозы Михаила Булгакова, Алексея Толстого, Надежды Тэффи, Аркадия Аверченко и др. Только чувство юмора и вера в Бога и лучшее будущее спасали русских людей от самоубийства, да и то порой не всегда.

Единственное утешение – в канун Нового Года, 31 декабря 1920 г., дед Борис обвенчался с юною сестрой милосердия Таей Забугиной, о чем в нашей семье имеется подлинный документ, который гласит:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО

1920 года Декабря 31 дня ст. ст. (1921 г. Янв. 13 н.с.) в церкви Российского Госпиталя в Константинополе повенчаны Российские граждане: старший лейтенант Борис Александрович Севастьянов, православный и девица Таисия Дмитриевна Забугина, 18 лет, православная. Поручителями были: старший лейтенант Владимир Васильевич Дашкевич43и поручик артиллерии Василий Владимирович Петров. Таинство брака совершал протоиерей Василий Ковачевич, что с приложением печати свидетельствуется.

Настоятель, Протоиерей Павел Воронов

Печать: священник Павел Воронов

№ 81

Г. Конст. – поль

1920 г. Декабря 31 дня

1921 г. Января 13 дня».

Борис познакомился с Таей уже в Турции, они полюбили друг друга с первого взгляда и очень быстро поженились в местной церкви (сейчас эта церковь стоит за оградой на территории российского консульства, открытого доступа в нее нет). После венчания они связали ленточкой обручальные кольца и бросили в море, по морскому обычаю. Им суждено было на всю жизнь стать единым целым, все тяготы и радости судьбы делить пополам, жена стала Борису навсегда «верным другом», как признавался он сокамернику в Бутырках незадолго до расстрела.

После свадьбы молодая семья более года мыкала горе в огромном чужом Стамбуле. Конечно, русские беженцы старались как-то организоваться, наладить мало-мальски сносную жизнь, они создавали союзы, землячества, чтобы не пропасть поодиночке44. Согласно «Списку членов Союза морских офицеров в Константинополе к 1 января 1922 г.», среди действительных членов числится и старший лейтенант Севастьянов Б. А., но это не могло ни сильно облегчить, ни переменить его судьбу.

Вскоре дед с молодой женой решили вернуться в Россию.

Почему? Зачем? При каких обстоятельствах?

Возвращение. Хождение по мукам

Два мотива побудили деда и бабку к возвращению из эмиграции домой. Во-первых, ностальгия по любимой стране и дорогим сердцу семьям. Настолько сильная, что оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Во-вторых – разочарование в руководящих кругах эмиграции, во врангелевских штабистах45, в перспективах дальнейшего сопротивления Советам и в монархической идее как таковой.

Дед знал языки, мог бы выжить в Европе. Но они решили ехать на родину.

Возвращение в Россию для врангелевского офицера было задачей очень непростой, связанной со смертельным риском. Обстоятельства были таковы.

С одной стороны, на Стамбул легла огромная нагрузка, которую отчасти должны были разделять французы, под чьи гарантии совершалась эвакуация. По данным финансовой комиссии Палаты депутатов Франции, число беженцев, прибывших в Константинополь только с 14 по 21 ноября 1920 г. и взятых на учет, составило около 134 тыс., из них 90 тыс. боеспособных военных, 3504 раненых военных, 4585 моряков, 36 тыс. гражданских, в том числе 15 тыс. детей. По современным данным число этих беженцев в ноябре 1920 года приближалось к 150 тысячам. Турция и Франция, таким образом, были заинтересованы в репатриации русских в Россию и вели в этом направлении работу и пропаганду. Большевики также хотели вернуть рабоче-крестьянские массы – вчерашних простых солдат и матросов – в СССР и вели агитацию среди эмигрантов, о чем ниже.

С другой стороны, врангелевское командование было заинтересовано в прямо противоположном (если не считать планов разведки) и вело контрпропаганду, чтобы максимально сохранить боеспособный воинский контингент. Никто в эмиграции не считал, что это все случилось навсегда, большинство жило мечтой о возвращении и возмездии.

Проблему исследовала историк С. С. Попова, статью которой я пересказываю46.

Стихийное возвращение на родину тех, кто невольно оказался втянутым в беженский поток, началось уже в декабре того же 1920 года. Но с февраля 1921 г. французские власти в Константинополе стали целенаправленно выявлять число добровольцев для возвращения в Советскую Россию. «Чтобы предотвратить это, Врангель и казачьи атаманы предприняли небезуспешные агитационные поездки по лагерям, убеждая солдат и казаков в том, что волнения в России, в частности события в Кронштадте, дают надежду на скорое их туда возвращение с оружием в руках». Но из 7 тыс. записавшихся добровольцев примерно половина, в основном казаки, на эту агитацию не поддались и отправились в Россию.

Надо отметить, что Верховный комиссар Лиги наций по делам русских беженцев Фритьоф Нансен и Международный Красный Крест сделали советскому правительству важное предложение. От Совдепии требовалось дать гарантию сохранить жизнь и свободу возвращавшимся добровольцам. Ответа на это требование не последовало… однако французское правительство предприняло, тем не менее, первую попытку репатриации более 3300 человек. «При переезде в марте 1921 г. донских казаков на пароходах «Решид-паша» и «Дон» на о. Лемнос часть казаков согласилась не высаживаться на острове, а продолжить на них прямой путь на родину… К донским казакам присоединилась часть казаков с Лемноса и военнослужащих с Галлиполи, перешедших на положение беженцев».

Это был жест показной гуманности французов, имевший, однако, крайне негуманные последствия! В цитированной выше статье С. С. Попова рассказывает:

«О приеме, оказанном в Одессе добровольцам, оповестили своих читателей одесские «Известия». 14 апреля предгубчека Одессы М. А. Дейч, отвечая на вопросы корреспондента газеты, «что сделано с прибывшими врангелевцами и в чье распоряжение они поступят», сообщил, что на «Решид-паше» прибыли 3642 врангелевца, 2826 направлены в распоряжение губэвака для отправки на родину, в основном на Кубань; из 816 оставшихся 15 человек чистосердечно (!) признались, что работали в контрразведках, поэтому и были направлены в губчека для ведения следствия: 801 офицер направлен в концлагерь для более тщательной регистрации и заполнения соответствующих анкет. «Дальнейшая судьба этих 801 целиком зависит от распоряжения центра». (Выяснить смысл этой зловещей фразы еще предстоит историкам.) «Кизил Ирмак» доставил 8 апреля 1921 г. 2614 врангелевцев, из них 2059 отправлены в губэвак, 554 офицера – в концлагерь для повторной регистрации, 1 человек арестован; в числе вернувшихся немало генералов, полковников и подполковников».

Что ж, историки действительно прояснили смысл «зловещей фразы». О том, что ждало «возвращенцев» в действительности, а не на бумаге, рассказывает книга Волкова С. В. «Трагедия русского офицерства»:

«Трагическая участь постигла и репатриантов. Первый их эшелон в 1500 чел. был отправлен из Константинополя на пароходе «Решид-Паша» 13 февраля 1921 г. в Новороссийск. Через два месяца тот же пароход отвез 2500 чел. в Одессу. Как общее правило, все офицеры и военные чиновники расстреливались немедленно по прибытии. Из вернувшихся в Новороссийск расстреляно 500, в Одессе – также 30%. То же касается и мелких партий репатриантов, например, из состава партии в 180 человек, прибывшей в мае из Варны в Новороссийск, офицеры были отделены и тут же расстреляны. Встречаются также данные, что из вернувшихся из эмиграции 3500 чел. расстреляно 894».

Так встретила недоверчивая родина, теперь уже Советская, первых доверчивых возвращенцев. Через год, к тому времени, когда мои дед с бабкой приняли окончательное решение, все эти ужасы уже стали, конечно, широко известны в эмигрантской среде. Тем более нельзя не восхититься их мужеством, их необоримым желанием жить в своей любимой России. Они шли на смертельный риск ради этого, и шли сознательно.

У них не было не только никаких гарантий от победителя – Советской власти, но и какого-либо вообще юридического статуса, защищающего их человеческие и гражданские права. Совдепия никак не могла определиться. С одной стороны, 3 марта 1921 г. V Всеукраинский съезд Советов принял постановления об амнистии всем гражданам Украины, оказавшимся за границей, при условии их лояльного отношения к новой власти (французы тут же отреагировали: начали второй набор добровольцев-репатриантов для отправки их в Одессу). С другой стороны, Политбюро ЦК РКП (б) в том же марте 1921-го нервно ответило на это решение украинцев тем, что постановило все «врангелевские войска в Россию не пускать». Исполнение этого решения было возложено на Ф. Э. Дзержинского. Для чего, в частности, уже в середине апреля 1921 года началось оборудование пунктов «политического карантина» (!) НКВД «по соглашению с ВЧК».

Дело в том, что большевики вели двойную игру, целью которой было как возвращение в Россию рабочей силы – простонародья, так и продолжение истребления русской биосоциальной элиты. Приведу выразительную страничку из книги о русских морских офицерах-белоэмигрантах «Узники Бизерты»:

«ОБРАЗЧИК КОВАРСТВА И ЛИЦЕМЕРИЯ

Приводим выдержки из двух документов, появившихся на свет в Москве в один день, 5 апреля 1921 года:

“Из обращения Советского правительства к руководителям Советов, правительствам зарубежных стран, редакциям газет в связи с возвращением на Родину репатриантов из Константинополя

… В настоящее время после заявления Французского прави­тельства войска генерала Врангеля говорят о возвращении на Ро­дину… Большинство беженцев состоит из казаков, мобилизован­ных крестьян, мелких служащих. Всем им возвращение в Россию больше не возбраняется, они могут вернуться, они будут проще­ны, а после возвращения в Россию они не подвергнутся репрес­сиям(здесь и далее выделено составителем. – А.С.)” (Центральное хранилище исторических документов, фонд 198, дело 496, лист 103).

И второй документ:

“РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (БОЛЬШЕВИКОВ) ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ 847 Москва, 5 апреля 1921 г.

Товарищу Дзержинскому.

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП

Слушали: О возвращении в РСФСР врангелевцев.

Постановили: Подтвердить постановление Политбюро о недо­пущении в РСФСР врангелевцев. Исполнение возложить на тов. Дзержинского.

Секретарь ЦК В. Молотов” (Центральный архив ФСБ России, фонд 1, дело 454, лист 14).

В самом деле, удивительный образец коварства и лицемерия большевиков. Для публики, для прессы, для международной об­щественности они рисуются великодушными рыцарями, прощаю­щими бывшим врагам все их заблуждения. И тут же – тайное указание подготовить для встречи беженцев мясорубку ВЧК»47.

Тайное распоряжение продолжало действовать, Дзержинский не сидел сложа руки. Уже в мае 1921 г. и «украинское правительство отказалось принимать пароходы с добровольцами в связи с фактами обнаружения на них оружия, пироксилина, а также «белогвардейцев, продолжавших находиться в контакте с контрреволюционерами», и потребовало в дальнейшем предварительного согласования с ним всех вопросов, связанных с репатриацией. К вернувшимся накануне принятия этого решения в Одессу на пароходе «София» были применены «все меры к тщательной и индивидуальной проверке и изъятию всех подозрительных элементов»» – легко себе представить!

Однако, напор «диких» репатриантов с одной стороны, а с другой – давление стран, которым русская эмиграция доставляла неудобства (Польша, страны Прибалтики, Финляндия, Турция, Франция и др.) заставляли искать решение проблемы.

26 июня 1921 г. заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт в докладной записке в ЦК РКП (б) впервые высказал мысль о необходимости объявления амнистии интернированным в Польше и Чехословакии солдатам белых армий. Уншлихт наметил принципы амнистии, которые легли в основу постановления ВЦИК (Декрет «Об амнистии») от 3 ноября 1921 года. Полной амнистии подлежали лица, участвовавшие в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Перемыкина48и Юденича, но… только «в качестве рядовых солдат, путём обмана или насильно втянутых в борьбу против советской власти». Они получили возможность вернуться на родину на общих основаниях с военнопленными. В сентябре 1921 года в поддержку предложения об амнистии солдат бывших антисоветских формирований, находившихся вне пределов РСФСР, высказался нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.

А что было делать офицерам? Амнистия-то ведь распространялась только на солдат со званием не выше унтер-офицера, а лица в звании прапорщика, поручика, корнета и выше, а также юнкера, участники кадетских отрядов, военные чиновники амнистии не подлежали. Мой же дед уже носил звание старшего лейтенанта!

Кроме того, «к «беженцам, проявившим хотя бы за границей свое несочувствие к советской власти (!) в какой бы то ни было форме», допускалось применение самых суровых мер наказания, до смертной казни включительно». Этот подход впоследствии был оформлен в виде пресловутой 58-й статьи УК РСФСР, по которой дед был расстрелян спустя годы.

Но жизнь не стояла на месте. ВЧК продолжала внедряться в эмигрантскую среду, чтобы максимально держать ее под контролем и раскалывать эту все еще грозную силу, разлагать ее, ослаблять всячески, в том числе путем оттока физических лиц обратно в большевицкую Россию. С этой целью был создан «Союз возвращения на Родину», который обещал полное отсутствие преследований и безопасность тем, кто вернется из-за границы.

В цитированной выше книге С. В. Волков пишет: «Начиная с 1921 г. широкий размах при активном содействии советской агентуры приобрело “возвращенчество”, захватившее частично и офицерскую среду. Если младшие офицеры, в значительной части производства времени гражданской войны, руководствовались теми же иллюзиями, что и рядовые казаки и солдаты, рассчитывая на снисходительное отношение большевиков (судьба оставшихся в Крыму и Архангельске еще не была известна), то ряд лиц старшего командного состава находился во власти личных обид и амбиций…».

Иллюзии… Иногда хочется себя обмануть. Блажен, кто верует!

Борис и Таисия Севастьяновы пошли на смертельный риск, очертя голову. Они просто не могли дольше оставаться на чужбине, не могли жить вне родины, вне семьи. Они сделали выбор, навсегда определивший не только их жизнь, но и жизнь всей родни, включая потомков – меня и моих детей. Впрочем, свой первый истинный выбор они, конечно, сделали раньше, когда вошли в Белое движение. Но их решение вернуться на родину – на верную, быть может, гибель – значит очень много.

На допросе в 1931 г. Борис показал: под влиянием этого решения сблизился с неким «лейтенантом Колтыпиным (имени не знаю)49, которому рассказал о том, что желаю вернуться в СССР, и он на это предложил мне познакомиться через него с неким лицом, имеющим отношение к СССР. Действительно, не прошло несколько времени, он познакомил меня с бывшим полковником Генштаба Иваном Дмитриевичем Анисимовым50, который якобы работает сейчас в ОГПУ. Этот Анисимов в то время был председателем “Союза возвращения на родину” и этот Анисимов предложил мне сообщать ему сведения по флоту, о настроениях по флоту, приказах и т. п. Что мною и производилось. Одновременно я вел работу среди эмигрантов по возвращению в СССР для полезной созидательной работы. А потом в одно прекрасное время Анисимов предложил мне отправить в СССР секретный пакет для РВСР, что я исполнил.

Вместе со мною возвратился в СССР командующий белой запасной армией Лазарев Борис Петрович, который, якобы, сейчас работает в ОГПУ в Ленинграде и является преподавателем в Борисоглебской кавшколе51

Приехал в Севастополь на торговом пароходе “Люси” под эстонским флагом 02.04.22 г., где меня встретил Ульрих52, которому я сообщил о поручении. Был вызван в ОГПУ к особо уполномоченному т. Виленскому, которому я передал пакет53.

Из Севастополя был направлен в Харьков, где был допрошен, и написал я письмо на имя “Союза морских офицеров”,.. и написал письмо своему машинисту Виткалову Ивану Кузьмичу и боцману Лауверту Александру Карловичу, которых просил вернуться и оказать содействие другим».

Вот таковы были обстоятельства и условия, позволившие моим деду и бабке Борису и Таисии вновь оказаться в России, среди родных. Во-первых, дед выполнил обязанность секретного агента, а затем курьера, передавшего пакет (что в нем было – неизвестно) от завербованного советского резидента к вышим чинам ОГПУ, а во-вторых, выступил как агитатор за возвращение в СССР, устно и письменно обратившись к товарищам по оружию, оставшимся в Константинополе. Откликнулся ли кто на это его обращение, неизвестно; названные им люди в Рунете не обнаружены, так что вряд ли.

Итак, в апреле 1922 года черноморские волны принесли деда с бабкой туда, откуда они бежали полтора года тому назад: в Крым, в Севастополь.

Бог ведает, как им удалось уцелеть. Думаю, что солдатское обмундирование (гимнастерка, штаны, обмотки с ботинками), которые мы видим на фото Бориса в мае 1922 года – отчасти объясняют это чудо: он просто прикинулся солдатом, рядовым, замаскировался, умолчал про свое офицерство, пожертвовал заслуженной формой. Остался жив сам, жива осталась жена. Однако, из описи имущества, изъятого при аресте деда в 1931 году, я помню кортик морского офицера, который он, все же, осмелился провезти с собой.

Возможно, был привезен и орден Святителя Николая Чудотворца, хотя он ни в описи не упомянут, ни в семье не уцелел. А возможно, он просто не успел быть вручен в сумятице тех дней осени 1920 года (как повествует протокл допроса, Борис, перед тем отболевший тифом, узнал о награждении уже на борту транспорта, направлявшегося в Стамбул). Как удостоверить этот момент, я пока не знаю. Но судя по примерам награждения, обнаруженным мною в ряде приказов белого командования за 1920 год, хранящихся в РГВА, «августовский» подвиг деда вполне заслуживал награды в виде ордена Святителя Николая Чудотворца 2-й степени.

Неизвестно, предлагали ли чекисты Борису продолжить сотрудничество, но все, по-видимому, ограничилось написанием указанных выше писем, иначе связь с ОГПУ потянулась бы до конца жизни. Однако первое трудоустройство вновь прибывшего состоялось именно там, куда его доставили не по своей воле и где допрашивали: в Харькове. С помощью «органов» или без оной – неизвестно, однако не сразу.

Вначале, после допросов, Борис устремился с Таисией в Петроград, к родным, но, к сожалению, ненадолго. Фотография запечатлела этот знаменательный момент: Борис с женой под Петроградом, в семье отца, в родном доме при Морском полигоне. Надпись карандашом: «Май 1922 года». На какое-то время его «бег» закончился. Но, увы, это не была конечная станция, а лишь крохотная передышка. Лицо у Бориса тревожное, настороженное, у жены – усталое и грустное, у родителей на лице тяжелая дума, и только сестра с пятилетним племянником улыбаются…

Визит не решил никаких проблем. Если Борис и надеялся вернуться в родовое гнездо, под крышу отчего дома, трудоустроиться в Питере, то этим надеждам не суждено было сбыться сразу же весной 1922 года. Он только успел обняться с родными, представить им жену. После недолгого свидания пришлось возвращаться в Харьков.

А его отцу, Александру Тимофеевичу, именно в этом году почему-то понадобилась краткая, но высоко позитивная аттестация. Возникла потребность подтвердить свою благонадежность в связи с приездом сына-белогвардейца? Кто знает, возможно…

Дальнейшее известно со слов самого Бориса:

«В Харькове поступил в АРА сначала рабочим, а потом был курьером дипломатическим как владеющий английским языком, а потом был завскладом.

13.12.22 г. из АРА уволился и выехал в Москву…».

Это было правильное решение.

Здесь следует добавить еще кое-что к тому, что я уже писал об АРА в житии прадеда. Вообще-то ARA была создана в ответ на обращение-просьбу в прессе Максима Горького об оказании помощи голодающей России (июль 1921 года)54. Председатель Американской Администрации Помощи (American Relief Administration – ARA) Герберт Кларк Гувер 25 июля направил ответное открытое письмо, в котором указал ряд обязательных условий, которые необходимо было выполнить Советской стороне для получения помощи. Среди них главное: «Гарантия невмешательства в дела ARA и гарантия свободы для всех американских представителей ARA, работающих в Советской России». Со своей стороны Гувер гарантировал «невмешательство ARA в советскую политическую жизнь».

Ультимативный ответ ужасно не понравился Ленину, которого мало волновала голодная смерть миллионов, но очень беспокоила зависимость от мира капитала: «Подлость Америки, Гувера и Совета Лиги наций сугубая, – писал он в Политбюро об этой нежданной, необходимой и почти бескорыстной помоши. – Надо наказать Гувера, публично дать ему пощечины, чтобы весь мир видел, и Совету Лиги наций тоже». Ничего, что рабочие и крестьяне, не говоря уж о не любимой Лениным интеллигенции, останутся без еды…

Выбирать, однако, не приходилось. Уже 31 июля Л. Б. Каменев от имени советского правительства формально подписал соглашение, а 20 августа 1921 года ARA подписала в Риге договор о помощи с наркомом М. М. Литвиновым.

Но ни забыть унижение, ни перестать подозревать ARA в нехороших намерениях Советская власть не могла. В частности, в своих претензиях советская власть отмечала с негодованием, что рабочие и крестьяне получают 40% от общего числа посылок, в то время как интеллигенция и городские обыватели – 60%, а также, что половина всех посылок приходится на долю еврейского населения. (Что неудивительно, так как к деятельности ARAнемедленно примазался Джойнт55; возможно, из-за этого в соглашении был пункт о неприятии на работу в ARA лиц еврейской национальности.)

Со второй половины 1922 года советское правительство приняло курс на постепенный отказ от помощи ARA, и политику мелких придирок и утеснений этой организации. Ее сотрудников нередко обвиняли в шпионаже и антисоветской деятельности. Полагаю, что если в начале 1922 года служба в ARA надежно прикрывала деда, то уже к концу того же года она могла серьезно компрометировать любого советского гражданина56. Тем более такого, на птичьих правах, как мой дед. С американской благотворительной («шпионской») организацией за благо было сочтено расстаться.

Итак, в Харькове, на надежном американском пайке долго усидеть не удалось. Да и не в Харьков же они возвращались, в конце концов! Нечего было им там делать57… Хотя кто знает, не уцелел ли бы дед, останься он в этом еще недавно чужом и случайном городе.

Из Харькова наша чета поехала на сей раз уже не в Питер, чьи возможности разочаровали еще в прошлый раз, а в столицу. Но и визит, нанесенный супругами в Москву, на первый случай ни к чему не привел, увы. Возможно, Таисии удалось найти родных братьев и сестру Забугиных, переехавших туда из Ростова-на-Дону, познакомить их с Борисом. Но решить какие-то проблемы не удалось, поэтому, не задержавшись в столице –

«…из Москвы выехал в Ленинград. В Ленинграде я служил в торговом агентстве “Доброфлота” с 02.02.23 по 26.03.23 г., потом был сокращен и до мая месяца был без работы, а 21.05 был арестован и содержался под арестом до 7 июня».

Это одно из наиболее темных мест в биографии деда: за что он был арестован почти на месяц – и почему отпущен? Где, как и на что жили, когда он был без работы и под арестом? Это все поначалу и до поры было неизвестно, архивы ФСБ (ни Центральный, ни по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области) «сведениями и документальными материалами об обстоятельствах нахождения под арестом» деда не располагают58. Но ясно, что оставаться в Питере Борису было не с руки, надлежало «исчезнуть». А возможно, ему «порекомендовали» удалиться из Питера гепеушники (намек на его высылку содержится в показаниях одного из подельников).

Ответ на эти вопросы неожиданно дали архивные документы, до которых я добрался в ноябре 2015 года. В Российском государственном военном архиве (РГВА) есть фонд № 25888: «Штаб Петроградского военного округа. Мобилизационная часть. Петроградский Губвоенком. Списки, сводки и анкеты бело-офицеров и военных чиновников, принятых на учет, уволенных в бессрочный отпуск и снятых с учета Губвоенкомата. Начато 3 февраля 1923 г. Кончено 6 февраля 1924 г.». А в нем – «Список бывших бело-офицеров и военных чиновников, принятых на учет Губвоенкомата, по состоянию на 1 марта 1923 года». И там читаем:

«Фамилия, имя, отчество: Севастьянов Борис Александрович

Бывший чин: Гардемарин

Какой Белой Армии: Деникина и Врангеля

Род оружия: Флот

Уроженец: Петроград

Откуда прибыл: из Харькова

Полученное назначение и основание или причина перемещения: Разрешение ПГО ГПУ на право проживания в г. Петрограде»59.

Список был отправлен по инстанции 7 марта; он содержит сведения о примерно 850 офицерах за февраль 1923 года. Офицеры регистрировались, начиная с 1920 года, в одном только феврале вместе с дедом таковых набралось 37 человек.

В том же феврале Борис проходит еще по одному документу: «Список бело-офицеров, военных чиновников и чиновников военного времени – перебежчиков и военнопленных Белых армий, уволенных в бессрочный отпуск согласно приказа РВСР [Реввоенсовет] № 1128 (202) С и взятых на учет Губвоенкомата». Вот его данные:

«Фамилия, имя, отчество: Севастьянов Борис Александрович

Из какой части и когда прибыл: Из Харькова II–1923 года

Бывший чин и какой Белой армии: Гардемарин флота Деникина и Врангеля

В какое учреждение назначен на службу: В распоряжение Биржи Труда

1. Место рождения 2. Место постоянного жительства 3. Место пленения: 1. Петроград 2. То же 3. [не заполнено, видимо, дед не считал себя пленным]

Отметка о разрешении жить в местах, указанных в предыдущей графе [т. е. в Петрограде]»60.

Что же следует из этих двух документов? Как мы знаем, Борис выехал из Харькова 13 декабря 1922 года, вначале в Москву, а там и в Петроград. Куда приехал, видимо, в январе 1923 года, поскольку со 2 февраля уже вышел на работу в Доброфлот. Но ему необходимо было получить в ГПУ разрешение на проживание в Питере, а для этого он должен был пройти регистрацию в военкомате как бывший белый офицер (перебежчик, с официальной точки зрения). Что он и сделал, но при этом пошел на подлог и сообщил о себе заведомо неверные сведения, назвавшись всего лишь гардемарином, а не старшим лейтенантом, и указав, что прибыл всего лишь из Харькова, а не из Константинополя. Сознательно умалил свои характеристики как офицера и эмигранта, авось чекисты не заметят и не станут докапываться про боевое прошлое врага61. Пожелал прикинуться «юнцом безусым», с которого и спроса-то никакого нет, в то время как на самом деле он был матерым и бесстрашным бойцом, офицером, успешно бившимся с красными не на жизнь, а на смерть. Но, как говорится, по одежке протягивай ножки, и тут это желание обхитрить противника вполне понятно.

Хитрость эта, однако, вышла ему боком.

Поначалу все сошло гладко. Правда, Советская власть не доверяла бывшим врагам – белым и отправила многих из них, на всякий случай, как и Бориса, в бессрочный отпуск и на биржу труда. Думаю, Борис на иное и не рассчитывал.

Но 26 марта 1923 года он был уволен из Доброфлота по сокращению и надолго оказался без работы. Тем временем то ли ГПУ провело проверку и обнаружило ложь, то ли кто-то попросту донес на нашего возвращенца. Его арестовали.

О причине этого теперь несложно догадаться, поскольку в том же фонде есть еще один, позднейший, документ: «Список бывших бело-офицеров и чиновников, снятых с учета Губвоенкомата по состоянию на 1 июля 1923 года», где мы читаем совсем иные данные о деде:

«Фамилия, имя отчество: Севастьянов Борис Александрович

Бывший чин: Старший лейтенант

Какой Белой армии: Деникина и Врангеля

Род оружия: Флот

Уроженец: Петрограда

Откуда прибыл: Из Константинополя

Дата и № удостоверения Петрогуботдела ГПУ о разрешении выезда из гор. Петрограда и новое местожительство: Выезд в гор. Москву, удост. от 13/VI– 23 г.»62.

Вот теперь все ясно, все стало на место: ГПУ-таки докопалось до истины (старший лейтенант из Константинополя) и, обнаружив ложь, вначале арестовало и как следует помытарило в тюрьме, выяснило все до конца, а потом, скорее всего, действительно «выслало» Бориса вон, в Москву (могло и подалее, но почему-то смилостивилось, возможно, заступился отец, имевший заслуги перед новой властью). Считая крымскую эпопею, это было уже второе тюремное заключение в жизни Бориса, судьба словно предупреждала его.

Между тем, именно в Петрограде и именно в конце апреля – начале мая, когда Борис мыкался без работы, Таисия забеременела Никитой. А тут еще арест! Можно вообразить, что пережила вся семья…

Борис оставляет ставший небезопасным для него Петроград и не защитивший его родительский кров, и переезжает в Москву. Его родители и братья остались в Питере…

Надо было думать уже не только о заработке, но, в первую очередь, о безопасности беременной жены, всей семьи. Но на что он мог рассчитывать в этом совершенно чужом для него городе, ставшем столицей Советской России, страны рабочих и крестьян?

Что вообще ожидало вернувшихся офицеров Белой армии? На что мой дед, русский дворянин и недобитый белогвардеец, мог надеяться? Свидетельствует уже упомянутая книга Волкова как наиболее квалифицированный источник: «1922–1924 гг. стали критическими в судьбе офицеров-эмигрантов. [Белая]Армия не могла более существовать как армия. Ввиду недостатка средств все трудоспособные военнослужащие перешли на собственное содержание, а поиски работы делали невозможным сохранение частей в прежнем виде…».

Сохранить свой офицерский статус, образ жизни, честь и достоинство в эмиграции стало невозможно. Где же выход? Его парадоксальным образом кое-кто начал запоздало искать в переходе в армию противника. Так, генералы А. Секретев, Ю. Гравицкий, И. Клочков, Е. Зеленин и другие 29 октября 1922 г. опубликовали свое заявление «К войскам белых армий» о готовности перейти на службу в Красную Армию, 4 февраля 1923 г. вышло новое одноименное воззвание с той же целью…

Но те, кто питал подобные надежды, просто были не в курсе советской жизни, которая не стояла на месте. Во-первых, в связи с окончанием Гражданской войны в СССР шло тотальное сокращение вооруженных сил, в том числе офицерского корпуса вообще. Во-вторых, вся советская система после победы в этой войне активно отстраивалась заново и отбрасывала любых «бывших», в т. ч. царской чеканки офицеров, как лишний балласт. Пока еще не уничтожала тотально (это произойдет позже в рамках операции «Весна» и т. п.), но не доверяла и стремилась по возможности заменять на своих, «классово близких» выдвиженцев. Сохранение таких ценных военспецов, как мой прадед, стало, скорее, исключением из правила.

Волков указывает: «В 1924 г. по приказу № 151701/сс было уволено 9397 бывших офицеров, из которых 1584 – по причине службы в белых армиях, т. е. это были практически последние офицеры этой категории, еще остававшиеся в армии. Из имевшихся в 1921 г. 217 тыс. командиров к 01.10.1925 г. осталось только 76,2 тыс., из которых бывшие офицеры составляли около трети».

Правда, именно во флоте «бывшие офицеры преобладали среди командиров всех степеней (в 1924 г. здесь из потомственных дворян происходило 26%, а из рабочих – 13%), в начале 1927 г. на Балтийском флоте высший комсостав состоял из дворян на 71%, а среди командиров кораблей дворян было 90%». Это понятно: командовать сложной морской машиной, исполненной технических премудростей, это не то что водить в атаку пехотную цепь или конную лаву – требовались большие специальные знания, высокий интеллект.

За последующие десять лет, до конца тридцатых годов, «бывшие» если и сохранились, то только в высшем комсоставе, где их опыт оставался незаменимым. В среднем звене их вытеснила молодая советская офицерская поросль.

Шансов у прибывшего из Константинополя недобитого врангелевского старшего лейтенанта пробиться в офицерский корпус Советской России – не было никаких. Неудача с трудоустройством в питерском «Доброфлоте» не была случайной. Недаром также Борис признавался на допросе: «Я пытался устроиться на флотскую службу, поэтому подал заявление в Морштаб, но там отказали (л. 46)». И только много позже, в декабре 1929 года, и то только «в порядке общественном», «по совместительству», упрямец Борис исхитрился – и устроился, все же, работать по морскому делу, организовав 2-й Хамовнический полуэкипаж Осовиахима на Москве-реке.

В целом же 1920-е годы характеризуются вытеснением «бывших» из жизни вообще. Сделать это было нетрудно, ибо, как пишет Волков, «учет бывших офицеров был поставлен большевиками очень хорошо. Поскольку все архивы и текущие учетные документы военного ведомства были в их руках, ничего не стоило составить списки на всех офицеров русской армии и проверять по ним. Списки всех офицеров дееспособного возраста были разосланы в местные органы ГПУ, где по ним велась проверка. Летом 1921 г. были созданы фильтрационные комиссии с целью радикальной чистки кадров…

Что же касается положения офицеров, оставшихся вне армии (растворившихся среди населения сразу после революции, служивших в белых армиях и оставшихся в СССР, уволенных из Красной Армии), то их положение было в огромном большинстве случаев бедственным. Им труднее всего было устроиться на достойную работу, они были “лишенцами” в сфере общегражданских прав. Немалому числу белых офицеров удалось, впрочем, уклониться от регистрации и скрыть службу в Белой армии. Однако в 1923 г. был произведен переучет всех военнообязанных, во время которого особое внимание обращалось как раз на выяснение службы в белых армиях63. Выявленные ставились на особый учет ГПУ, что означало не только постоянный надзор, но и почти автоматическое лишение работы. А в 1929 г. они так же автоматически попали в категорию “лишенцев”, и положение их становилось совсем трагическим».

Вот именно это все в полной мере коснулось деда Бориса. Но до 1928 года по крайней мере не было массовых арестов бывших офицеров. Жить было трудно, иногда почти невозможно, но наша семья, все же, жила, в ней с февраля 1924 года рос замечательный мальчик Никита. Борису не удавалось устроиться на флот, по специальности? Это, конечно, было тяжело, грустно, но на этом ведь жизнь не кончалась.

Более того, в этой жизни были и относительно светлые, полные смысла и радости бытия годы.

Казалось бы, летом 1923 года положение молодой семьи Севастьяновых было самое отчаянное! Но и тогда выход нашелся.

Спасли дружные Забугины. Вначале чета Севастьяновых, по-видимому, нашла приют как в самой Москве у брата Филадельфа и Инны Забугиных64, так и у брата Леонида и Павлы под Москвой, в Покровском-Стрешневе65. На выцветших фотографиях можно различить хозяев дома, а также Надежду Забугину и Таисию – под ее фото подпись: «полтора человека», с намеком на беременность. Подписано августом 1923 года (снимал, возможно, Борис). Но через какое-то время, судя по фотографиям – осенью того же года – Севастьяновы уже имели свою крышу над головой.

На допросе дед показал на этот счет: «Из Ленинграда приехал снова в Москву, остановился у родственников жены доктора Забугина Ф. Д., живущего – Столовый пер., 13 и вскоре поступил в МОНО66воспитателем в детский дом “Колонии в бывшем имении Брокара”. Был я здесь воспитателем детей, а потом завхозом в детском клиническом отделении Нерво-диспансера (sic!)».

Рассказывая о своем рождении, папа со вкусом выговаривал: «Имение Брокар». Что это было такое? Знаменитый российский парфюмер французского происхождения, изобретатель «Детского» мыла и многого другого, Брокар «построил дачную усадьбу в двух верстах восточнее села Пушкино, на высоком берегу реки Учи. Главенствовал деревянный в два этажа дворец в форме буквы Г на кирпичном фундаменте и с кирпичной стеной, отделявшей кухню от покоев. В архитектуре совмещены были элементы готики и модного в конце XIX века дачного модерна. Многочисленные службы были стилизованы под парковые павильоны, имелся флигель в итальянском вкусе. В парке на склоне к реке преобладали липы, посаженные в кружок или по несколько в одну лунку. Продолговатый и довольно глубокий овраг был превращен в пруд; падавшая с запруды вода закрывала вход в грот – одна из оригинальных подмосковных парковых затей. На стоке от нижнего пруда к Уче был устроен шумливый водопад»67. Дом был полон изящных, со вкусом сделанных вещей, у Брокара были коллекции произведений искусства68.

Вот это самое имение, реквизованное властью (при Брокаре оно носило имя «Сашино»), и стало первым в жизни местом обитания моего отца, сюда его привезли в феврале 1924 года из роддома поселка Пушкино (годом позже это уже считался город). Здесь жили и работали тогда его родители, отец Борис и мать Таисия.

Сокамерник деда В. А. Колниболоцкий вспоминает по его тюремным признаниям: «Работа была очень тяжелая. Только его сильная воля и авторитет, который он сумел заслужить, помогли ему справиться с этой работой». Но сегодня можно утверждать, что это были едва ли не самые лучшие, спокойные и счастливые годы жизни семьи Севастьяновых после возвращения из эмиграции.

Большевики, осиротившие миллионы русских (да и не только русских) детей69, сами же потом лицемерно гордились тем, как прекрасно они справились с детской безнадзорностью. Причем справляться с нею было поручено чекистам – то есть именно тем, кто эту самую безнадзорность и обеспечил в неслыханных масштабах, так, что проблема выросла до государственного уровня. Остроумное решение!

Сказанное позволяет предполагать, что к трудоустройству Бориса могли приложить руку двое Забугиных: не только брат Филадельф Дмитриевич, видный невропатолог, специалист по детским девиациям, директор Рукавишниковского приюта для трудновоспитуемых детей, но и сестра Надежда Дмитриевна (по мужу Бредихина), служившая по медицинской линии именно в ВЧК и как там она дальше называлась. Если верить генеалогическому древу, составленному Тимуром Забугиным (Бранцем), ее муж Евгений Бредихин скончался в 1919 году («от сыпняка», согласно показаниям деда Бориса), и Надежда одна поднимала дочь, тоже Надежду. С нею она и фигурирует на севастьяновских фотографиях на Клязьме летом 1925 года70.

Думаю, основную роль в судьбе наших репатриантов сыграл, все же, Филадельф Дмитриевич Забугин. Из Википедии можно узнать, что ему покровительствовала лично родная сестра Ленина, А. И. Елизарова-Ульянова, работавшая тогда заведующей отделом охраны детства Московского отдела народного образования. Психиатр Забугин был приглашен как организатор учреждений для глухонемых, умственно отсталых и правонарушителей. Работа была ответственной, шла под руководством двух наркомов: просвещения (А. В. Луначарского) и здравоохранения (Н. А. Семашко). Понятно, что уникальная возможность пристроить на работу мужа младшей сестры Таисии, хоть и бывшего белогвардейца, у Забугина была, и он ею воспользовался.

Точно я не знаю, когда именно Борис вступил в новую должность и в неожиданное для себя амплуа (выбирать не приходилось). Есть три фото, где Борис снят со своими воспитанниками разных возрастных групп. Две сделаны в 1924–25 гг., там он с большой разлатой бородой. Но одна явно более ранняя, когда он, по-видимому, только-только начал работу, в костюме – пиджак полувоенного покроя типа френча, при галстуке, с начинающейся бородкой и еще относительно молодым лицом. Я бы отнес это фото к 1923 году. Фото сделано на улице, на скамеечке. Судя по одежкам, фотографировались летом или в самом начале осени: на одном мальчике сандалии, девочка в платье, ребята в рубашках, толстовках, косоворотках. Так, видимо, и надо датировать эту страничку их жизни.

Репатрианты, в каком-то смысле, – те же беспризорники. И для них имение Брокар на три года стало родным домом. А на лето они выезжали «на Клязьму». Что это означало в точности, мне неведомо: то ли у детдома там был лагерь, то ли снимали дачу, а может и просто гуляли пешком туда, ведь Уча в Клязьму впадает, так что это может быть недалеко.

Как я уже писал, к их семейному очагу не менее двух раз приезжал «погреться» Севастьянов-старший, не знаю, к родúнам ли, но уж к крестинам точно, а после еще и летом 1925 года. На этих летних благостных фотографиях «на Клязьме» семейное счастье трех поколений Севастьяновых кажется таким безоблачным! Увы, эта благость была им дана на краткий срок.

Что мы знаем о своем будущем, своей судьбе? Как можем судить, зло или благо несут нам наши же решения?

Борис показывает на допросе: «В 1926 году перешел педагогом в 32 школу ХОНО71. Здесь служил до июня 1930 г.».

Судя по сказанному, переход был добровольным, никто чету Севастьяновых с дитем из имения Брокар не выставлял, не выгонял72. Переход в московскую (столичную!) школу, напротив, должен был восприниматься как большая, невероятная удача, как карьерный рост и счастливый поворот в судьбе. Тем более, что он, как надо понимать, сопровождался получением жилплощади, комнаты в московской коммуналке, на улице Малые Кочки (ныне улица Доватора) в районе Фрунзенских улиц. Недобитый белогвардеец – и вдруг допускается к преподаванию в советской школе, да еще наделяется жильем в столице! Чудеса, да и только! Вот уж свезло так свезло!

На деле же это было роковое решение, повлекшее за собой гибель. Так, глядишь, и отсиделся бы в тишине садово-парковой, в устье Учи, забытый Богом и людьми. Но теперь Севастьяновы попали в людской водоворот, на глаза сотен людей, оказались вовлечены в разнообразные отношения, в широкий круг знакомств, в том числе опасных.

Нет, не сиделось спокойно в глуши боевому морскому офицеру, герою войны, потомку отважных поморов! Переехав в Москву, понятно, к началу учебных занятий, то есть к осени 1926 года, он устремился к своей мечте: «Я пытался устроиться на флотскую службу, поэтому подал заявление в Морштаб, но там отказали»73. Ну, не мытьем, так катаньем: «В декабре 1929 г. я поступил по совместительству работать в порядке общественном по морскому делу, организовав 2-й Хамовнический полуэкипаж Осовиахима и по своей работе имею результат – 2-е место по области» (л. 46). Но еще раньше, по-видимому, сразу по прибытии в Москву, Борис раздобыл морской бушлат и белую флотскую фуражку с кокардой, в которых и щеголял на фотографиях, как минимум с 1927 года, без всякого, как я понимаю, на то права и основания, кроме неудержимой личной тяги. Хотя согласно заявлению А. Т. Севастьянова относительно вдовы сына, Борис на момент ареста официально числился «командиром запаса РККФ».

Ох, недаром, недаром сказано вещим Пушкиным: «И примешь ты смерть от коня своего»! Мы не знаем, что случилось, почему в июне 1930 года, ровно через полгода после поступления в Осовиахим, Борису пришлось уйти из школы. Может, в ходе морских экзерцизов всплыло белогвардейское прошлое, кольнуло глаз начальству? На это как-то туманно намекал мой отец.

Недолго оставалось уже Борису Александровичу носить флотский бушлат, фуражку с кокардой… Жернова Лубянки, не останавливавшиеся ни на миг с самого создания ВЧК, уже готовы были зацепить этот бушлатик за полы и втянуть владельца в кровавое точило…

Конец 1920-х годов ознаменован тем, что ленинская гвардия, постепенно и по частям подвергаемая тотальному разгрому Сталиным и его группой, повела своего рода арьергардные бои со старой Россией, оставляя за собой выжженную землю. Так, как если бы стремилась успеть обескровить ненавистную им страну, лишить ее лучшего цвета, лучшего генофонда, прежде чем уйти со сцены. И это им, надо сказать, удалось.

Один из самых кровавых и зловещих по своим последствиям эпизодов этой войны со старой Россией представляет собой т. н. операция «Весна» (1930-1931), затянувшая в гибельную воронку как бывших белогвардейцев, так и действующий и отставной комсостав, происходящий из офицеров царской, дореволюционной выделки.

За всей этой антидворянской, антиофицерской сословно-классовой кампанией, начавшейся в конце 1920-х и достигшей кульминации в начале 1930-х годов, стоит, в первую очередь, начальник ОГПУ Генрих Ягода, речь о котором впереди. Важно не забывать об этом. Кампания полностью прекратилась, лишь когда Ягода, сей главный творец русского геноцида, отправился вслед за своими жертвами, а советский народ получил «сталинскую» конституцию 1936 года, уравнявшую в правах с остальными как несчастных «лишнцев», так и их детей. Не полностью, конечно, не во всех сферах жизни, но все-таки.

Все сказанное, как станет ясно из дальнейшего, прямо и непосредственно соотносится с судьбой моего деда Бориса, да и моего отца Никиты тоже.

На первый взгляд, все шло не так уж плохо. Оба супруга работали, получали зарплату. Семья Севастьяновых перебралась в Москву, получила какую-никакую свою жилплощадь, на которой постепенно выросла своя меблировка, приобретенная в том числе в кредит: зеркальный гардероб, супружеская никелированная кровать, пружинная койка для Никиты, стол, стулья, этажерки для книг, тумбочка… Была собрана изрядная библиотека приключенческой литературы74, Борис обзавелся парой хороших охотничьих ружей, вступил в Военно-охотничье общество75, хаживал туда постоянно играть на бильярде (вот от кого, оказывается, у меня эта страсть!), у него сложился круг постоянных друзей-приятелей, в основном – таких же «бывших людей», с некоторыми из них он ходил на охоту, с иными устраивал веселые застолья…

Если верить показаниям подельников, братьев Николая и Сергея Струковых, они да еще Бубнов «собирались у Севастьянова на даче», следовательно – была дача. Съемная, конечно. А возможно, имелся в виду дом в подмосковных Подлипках (ныне Королев), где с 1929 года жили родители Бориса, его брат и племянник76. Отец с матерью, старшие Севастьяновы, потеряв в 1928 году дочь Ольгу, решили расстаться с Ленинградом и перебрались поближе к сыну, невестке и внуку, которого сразу забрали к себе под присмотр – на воспитание и чтобы освободить руки Борису с Таисией, дать им возможность работать и свободно жить. Оба старика получали пенсию и еще работали, так что материальная проблема семьи более-менее решилась.

Внешне, глядя из 2014 года в ту темень времен, все выглядит благополучно и благопристойно.

Но были и какие-то явно провальные, трудные моменты, когда подступало чувство опасности, страх перед жизнью. К примеру, на фотографии октября 1927 года, не знаю почему, на лице Бориса – ужасное, трагическое напряжение, смятение, тревога, смертельная тоска. В отличие даже от фотографии, сделанной в момент ареста, на которой царит спокойная печаль и отрешенность человека, сознающего, что судьба его свершилась и что счет его жизни пошел на дни и часы. Что случилось тогда, осенью 1927 года? Мы видим деда на групповом фото, помеченным тем же октябрем, в той же фуражке и шинели, на охоте с десятком-полутора своих товарищей. Там он выглядит спокойным, уверенным в себе… На одинарном же фото выражение лица такое, как будто он вдруг почувствовал: охота ведется на него самого.

Так оно, несомненно, и было, хотя до ареста еще было три года с лишним.

После ухода (вынужденного?) из школы в июне 1930 г. – всего он, все же, продержался там четыре года – Борис «поступил в Экспортлес, где служил до 20 января 1931 г., а потом уволился и изъявил желание выехать на лесосплав в Северный край, на реку Пинею77, где пробыл до 13.11.30 и сплав закончил на 100%» (л. 47). Тут явно какая-то путаница в датах, а возможно и в топонимах.

По поводу увольнения из «Экспортлеса» Борис показал, что сделал это из-за «отсутствия работы и полуторамесячного бездельничества». Возможно, это и так. А по поводу северной экспедиции сохранились строки в письме прадеда на имя Енукидзе: «…благодаря его ударной работе на Пинеге была выполнена на 100% работа, которой угрожал неминуемый срыв, сопряженный с громадными материальными убытками государству. И еще накануне своего ареста он изъявил согласие ехать на дальний Север на работу».

Пинега или соседняя Пинея – это, в конце концов, не так важно. Думаю, что на самом деле дед Борис рвался вон из столицы на край света, предчувствуя опасность, чтобы затеряться в северных лесах, выпасть из поля зрения столичных «ловцов человеков». Нервное напряжение, усиливаясь год от года, давало о себе знать. Как следует из собственноручной записки бабки Таи, еще с середины августа 1930 и по 1 июля 1931 г. ее настолько замучила психастения78, что пришлось брать больничный лист. Еще бы!..

Недаром борисов подельник Бубнов покажет на допросе: «Он рассказывал, что здесь ему надоело, живет под страхом каждый день, боясь быть арестованным».

По тем же соображениям, от греха подальше – в щель, в нору, к черту на кулички – в 1928 году махнул в Хайту под Иркутск его брат Владимир (а за ним со временем и Игорь), а впоследствии вдова деда Бориса с сыном – в Ярцево и в Туруханск Красноярского края. Или в Тюмень – родители моего покойного друга Льва Евгеньевича, дворяне Кропивницкие (он там и родился в 1922 году). Этим приемом немало неглупых людей, принадлежавших к сословиям, ненавистным для большевиков, стремились себя обезопасить, и многим это удавалось.

Но деду Борису не удалось. Уехать на дальний Север он просто не успел.

Но не стану забегать вперед, узнать многое нам еще предстоит из собственных показаний деда и других документов.

Собственно, связный рассказ о деде на этом приходится завершить, поставив точку. Дальнейший рассказ о его жизни с этой точки приходится излагать только в виде эпизодов биографии, которые относятся к разным периодам его жизни и могут быть реконструированы благодаря сохранившимся в разных местах документам и свидетельским показаниям.

Борис Севастьянов и другие: групповой портрет на фоне эпохи

Дед был очень живым, общительным, «общественным» человеком, экстравертом, находившим удовольствие в роевой жизни, будь то семья, корабельная команда, коллектив Доброфлота или Осовиахима, охотничий клуб или просто приятельская компания. Недаром по его делу, совершенно дутому, проходило, однако, одиннадцать человек. А очень многие, упомянутые в деле, остались, к счастью, за его рамками.

В окружении деда можно выделить несколько кругов общения. Представление о них дают материалы дела.

Первый, это конечно, семья; вернее – две семьи, поскольку питерские Севастьяновы, даже после переезда в Подлипки, и московские Забугины – это два разных круга, они, возможно, пересекались только в ходе наездов Александра Тимофеевича в имение Брокар. На момент ареста в 1931 году в Подлипках жили отец и мать Бориса, его младший брат Игорь и осиротевший племянник Николай Богуславский. На допросе дед показал, что бывает у них редко. Этим же составом они, по всей видимости, переехали обратно в Питер на Морской полигон в 1933 году, поскольку на фотографиях есть и Богуславский в морской форме (учился он в том же заведении, которое окончил и А. Т. Севастьянов, под другой вывеской, конечно), и младший брат Игорь, и Никита лет двенадцати-тринадцати, и бабка Тая, и старенькая Ольга Андреевна…

Связь с другими родными дед предпочел вообще «обрубить» в ходе допроса: «С моим братом Владимиром и сестрой Александрой, живущими вне Москвы, переписку не веду (л. 50)». А про сестру Ольгу и брата Георгия, к тому времени покойных, даже и не упомянул.

С кланом Забугиных связь была поистине драгоценная. Не случайно Таисия зывала своего старшего брата и его жену – папулей и мамулей. Да, собственно, они такими и оставались впредь, я и сам помню, как дружески, любовно встречали они моего отца с матерью, меня маленького – и старики Филадельф с Инной в Столовом переулке, и их более молодые дети Петр и Галя (крестная мать Никиты, моего отца). Помню я, как меня, маленького, водили во 2-й Казачий переулок в деревянный дом на второй этаж, где жила Павла Викторовна Забугина (вдова Леонида), помню, как мне давали там играть пустым черепаховым панцырем и большой гипсовой свиньей-копилкой в костюме нэпмана, лежащей на боку … Семейный, клановый дух был им всем в высшей степени свойствен, лояльность родных друг к другу была и остается высочайшая… Бабка Тая переписывалась с ними до самой своей гибели на фронте. Мои папа и мама сохраняли эту дружбу до конца жизни. Словом, в этой семье наши всегда имели всемерную поддержку. Но в операцию «Весна» Забугины, понятное дело, вмешаться не могли. Зато мой отец, мальчишка-школьник, впоследствии подолгу жил у тетки Нади (по покойному мужу Бредихиной).

Рассказывая о Забугиных под давлением следствия, Борис старательно подчеркивает «нужные» моменты: «Братья моей жены – 1) бывший дворянин-разночинец Илодельф (sic!) Дмитриевич Забугин, профессор нервопотолог (sic!)79, настроен лояльно по отношению к Советской Власти… Сын Петр – комсомолец,.. 2) Леонид Дмитриевич Забугин, дворянин-разночинец… работает статист.-инструктором в Институте ВСНХ. Настроен вполне лояльно… Жена его Павла Викторовна – партийная, дочь комсомолка, сын работает в Коммунистической Академии… Часто у меня на квартире бывает сестра жены – Н. Д. Бредихина с дочерью Надеждой 12 лет. Сама Бредихина в этом году оканчивает медфак IМГУ. Узнав, что мы собираемся ехать на Камчатку, также подала заявление в АКО (Акционерное Камчатское общество). Н. Д. Бредихина – вдова – ее муж студент умер от сыпняка в 1919 году. Занимаясь усиленно, она от постоянной службы отказывается и живет случайными заработками» (лл. 54-55).

Образцовые совслужащие, одним словом.

Насколько известно, никого из Забугиных в связи с делом деда не тронули. Что же касается Бредихиной, ее карьера закончилась чином майора МГБ, т. е. родство с «врагом народа» ей также не повредило.

Какие-то особые отношения связывали Бориса с человеком, о котором мне ничего пока не удалось узнать, и его семьей: «Из знакомых я бываю в семействе Соколовых (3-я Тверская-Ямская 12, кв. 30). Отец семейства Василий Николаевич инженер-путеец, профессор… (л. 48)». Что притягивало Бориса в эту семью, неизвестно. Вроде бы, ни семейные узы, ни служебные отношения, ни совместное хобби их не связывали. К счастью, в материалах дела он более никак не фигурирует, оставляя по себе лишь интригующий след.

Наряду с этими чисто личными отношениями, были круги общения, созданные определенной социализацией деда, его принадлежностью к различным общественным группам. По его признанию, он «в общем вел домашний образ жизни и бывал где бы то ни было, кроме заседаний МОАХ80и посещений клуба военно-охотничьего общества, очень редко… Также как и ко мне ходили только те, кто мною выше указан и ходили также редко. В клубе ВОО бывал, главным образом, из-за биллиарда… Бывал я в первые охотничьи сезоны почти каждую пятницу и вторник в клубе Военно-охотничьего общества».

Итак, не считая семьи, небольшой круг приятелей, бывавших у Севастьяновых дома, и круг одноклубников: вот первейшие два базиса общения.

Третье: «Из экспортлесовских сослуживцев наиболее близкие отношения у меня были с тов. Школенко Андреем Владимировичем… активным сотрудником Соввласти…». Эти отношения, совсем недавние, следствие не заинтересовали, равно как и бывшие школьные сослуживцы, о которых подследственный выразился просто: «Встречался с целым рядом педагогов, но т. к. это совершенно бесцветные личности, то пропускаю их».

Четвертое: сотрудники Биомузея при университете имени Свердлова, из которых постоянные отношения дед Борис имел только с препаратором Сергеем Струковым, знакомству с которым он обязан опять-таки своему охотничьему пристрастию (заходил к нему домой лишь однажды, чтобы заказать чучело совы). В Биомузей зашел также лишь однажды, за тем самым чучелом медвежьей головы, хорошо знакомым всем поколениям нашей семьи. Там он и познакомился – шапочно – с Кишкиным, из которого следствие слепило едва ли не второго по значению контрреволюционера-террориста. Ни сам Кишкин, ни его сослуживцы, кроме Струкова, домой к деду Борису не хаживали. Объединение под обложкой одного дела этих двух групп – Севастьянова и Кишкина – это абсолютно бессовестный произвол следствия, навет и фальсификация в чистом виде. На деле же дед мой «видел его только тогда и больше с ним не встречался, хотя Сергей Струков неоднократно предлагал мне поехать вместе с Кишкиным, но на охоту с ним не ездил и думаю, что если бы встретил его на улице, то не узнал бы…».

Наконец, пятое: знакомые по Клязьминскому детскому дому в имении Брокар – Скребков, Сигин, Бубнов, которые, собственно, и погубили деда и всех остальных своими доносами и показаниями. Как уж так оно сложилось, да только это факт: уголок земли, неприметный, скромный, предназначенный, казалось бы, для укрытия, – но именно туда сползлись по какой-то тайной злой воле три ядовитых гада, отравивших жизнь нашей семьи. К этому кругу каким-то образом оказался причастен и С. А. Садомов, до революции владевший дачами в Пушкине (видимо, близ имения Брокар), который, по его показаниям, «с Севастьяновым Б. А. встретился впервые в 1925 г. на службе в канцелярии Пушкинского Детского городка МОНО». Через бывшего дачевладельца Садомова в компанию подтянулся и князь Петр Сергеевич Вяземский, который, по его словам, «познакомился с Садомовым С. А. в 1921 г. в Детской колонии, находившейся у Садомова в реквизованной даче».

Увы, ни Вяземский, ни Севастьянов не ведали, скорее всего, что Садомов давно завербован и является секретным сотрудником ОГПУ. Ведь Садомов, как и доносчик Скребков (бывший домовладелец), держал себя с «бывшими людьми» по-свойски. К тому же оба они много потеряли в революцию, что вызывало у «бывших» естественное доверие. Уже в тюрьме узнав, по-видимому, о тайном амплуа Садомова, дед выдал ему такую характеристику: «Садомов С. А. настроен крайне контрреволюционно, просто монархист, питает надежды на скорое свержение Советской Власти и возвращение ему принадлежащих до революции дач в Пушкине. При возникновении войны Садомов примет активное участие на стороне противников Соввласти и активно будет бороться для ее свержения, об этом он мне говорил лично».

Как ни странно, однако, не Садомов своим доносом погубил деда; более того, он и сам-то пострадал, главным образом, именно за недоносительство, саботаж своих обязанностей сексота, за то, что водил ОГПУ за нос. Они обозлились и влепили ему «десятку», по максимуму.

Вообще, атмосферу того времени очень верно характеризует тот факт, что люди, даже привыкнув жить с опаской, действовали все время в обстоятельствах полной неопределенности, не ведая кто есть кто, где свои, а где чужие. Мой бедный дед винил в своей беде барона Корша, братьев Струковых и Бубнова, подозревал, что сказалась также некая публикация в журнале «Мир приключений», но все эти гипотезы (за исключением Бубнова) не нашли своего подтверждения в деле, с которым я тщательно знакомился. А про реальных виновников ареста и обвинения он высказывался пренебрежительно, свысока, не подозревая в них своих супостатов по их ничтожеству. Не раскусив на Клязьме ни Скребкова, ни Сигина, ни Бубнова, он продолжал встречаться с ними в Москве, допустил их в ближний круг, доверял, принимал дома…

Некоторые из этих кругов пересекались частично между собой, но это ничего не значило для дела, которое следователь кроил и шил, исходя из каких-то своих личных фантазий и представлений. Так, из тринадцати человек, перечисленных дедом в связи с ВОО и хоть как-то вооруженных, только один (бывший белый офицер Яхонтов) был привлечен к делу, хотя и к Севастьянову захаживали некоторые из них, и сам Севастьянов веселился и проявлял «антисоветское настроение» на квартире у некоторых. На охоте они фотографировались; а вот фотографий застолий, если и были, не сохранилось.

Произвол следствия, полнейший, налицо. Никакой единой группы не было и в помине. Кружок приятелей, собиравшихся у Севастьянова, был на живую нитку пришит следствием к совершенно постороннему кружку сослуживцев, собиравшихся вокруг Кишкина. Общего у них было только то, что обе эти компании, веселые, интеллигентные, разнообразно талантливые, одинаково не принимали Советскую власть, как и тысячи таких же компаний по всему СССР, посмеивались над ней… Точнее скажут они сами.

Скребков:«…которые при всех разговорах, так же, как и Севастьянов, выражали недовольство советским строем и подчеркивали в недалеком будущем крушение Советской Власти. В дальнейшем я узнал, что этой группой писались разные контрреволюционные стихотворения и рассказы, которые читались между собою и распространяли среди своих знакомых».

Бубнов (о сборах у Севастьянова):«…собирались на квартире… и выпивали… часто собираясь под видом совершенно невинных вечеринок на своих квартирах, где в разговорах критиковали советские мероприятия, выражали крайнее возмущение политикой Советской Власти, в частности выражали недовольство по вопросам лишения избирательных прав бывших людей, перестройства сельского хозяйства и ликвидации, в связи с этим, кулачества как класса, не верили в возможность выполнения пятилетнего плана народного хозяйства, распространяли слухи об арестах и репрессиях со стороны ОГПУ…

…Севастьянов… в присутствии входящих в эту контрреволюционную группу Струковых, Яхонтова, моем пел английский гимн “Мы поддержим Британию славой”, читал контрреволюционные им написанные стихотворения, в память офицеров “Славься” и кроме этих контрреволюционных стихотворений он имеет очень много их спрятанных…».

Струков Сергей (о сборах у Севастьянова): «…бывал у Севастьянова на даче… вино лилось рекой…».

Яхонтов:«…у Севастьянова… Разговоры на политические темы здесь не вели. Главным образом устраивали выпивки и читали разные похабные стихотворения и анекдоты…».

Бубнов (о сборах у Кишкина):«…эти лица на службе между собой тесно спаяны, устраивают там же на службе по вечерам попойки, всячески ругают Советское правительство, издают разные похабные и антисоветские контрреволюционные анекдоты, стихотворения и рассказы. Они просто имеют свою написанную от руки маленькую похабную энциклопедию…».

Ломач: «Сборища наши устраивались на своих квартирах под видом выпивок и на службе. Небезынтересно отметить, что на службе устраивали вечерами частые попойки и эти вечеринки использовались для разных антисоветских разговоров».

Струков Сергей (о сборах у Кишкина):«…Из этих контрреволюционных настроений вытекало издание рукописным путем контрреволюционных – похабных рассказов, стихотворений и анекдотов и, как я сейчас припоминаю, Кишкин переделал «Интернационал» в контрреволюционном стиле, который заканчивался словами: “Кипит наш разум возмущенный и превращает водку в пар”»…

Ах, какой ужас, не правда ли?!

Какой аморальный образ жизни, какой контрреволюционный террор, в самом деле! Ну как же не расстрелять и не влепить лет по десять лагерей всем этим безобразникам!

Ну, а если отделить кружок Севастьянова от кружка Кишкина, то, пожалуй, и того не остается. И вообще не остается ничего, о чем не сказал бы с исчерпывающей полнотой и откровенностью сам Севастьянов Борис:

«Своей охотничьей компанией устраивали изредка вечеринки со спиртными напитками (крюшон, глинтвейн), но не водкой. На этих вечеринках, куда женщины не допускались, декламировались стихотворения, высмеивающие того или другого товарища. Пачка таких стихотворений взята у меня при обыске. В этих вечеринках принимали обычно участие: я, мой брат Игорь, Г. И. Иванов, С. П. Клепиков, П. В. Станишев, Н.Ф., Яхонтов, Г. А. Кульчицкий, А. С. Васильев, А. С. Екимов, П. И. Веселов. Разговоры на темы политические и военные не велись, а все сводилось к чтению пасквильных стихов друг про друга или пению полуприличных песен и совсем неприличных… Взносы с человека бывали от 3 до 10 р… Пьяным никто не напивался» (л. 56-57).

Следует отметить, что ни Кишкин, ни Струковы, ни Бубнов, Скребков и Сигин в этот кружок не входили, это была совсем другая, как сейчас бы сказали, «тусовка». Недаром никого из названных выше Борисом людей, кроме бывшего белого офицера Яхонтова, следствие не зацепило. Ведь им действительно ничего не могли предъявить даже такие отчаянные и бессовестные фальсификаторы, как следователь ОГПУ Федор Дегтярев с присными.

За что же, получается, был расстрелян дед? За то, что просто был знаком с Кишкиным? За то, что в отсутствие дам пели неприличные песни и читали пасквильные стихи, не напиваясь притом допьяна?

Да нет же, конечно.

В деле деда упоминаются добрых полсотни людей, проходивших через его жизнь. Но только против четырех фамилий имеется помета следствия: «арестовать». Это: Е. Ф. Корш, А. Г. Марконет81, В. К. Черепанов82и Я. М. Вигдорчик. Если не считать последнего, свихнувшегося с ума еврея, бывшего эсера, который «на общем собрании сотрудников Экспортлеса открыто выступил с контрреволюционной речью, в которой призывал массы против коммунистов и выдвиженцев», все арестованные принадлежат к категории «бывших людей», дворян (Корш еще и титулованный: барон). Корша дед считал повинным в своем аресте и, соответственно, гибели. Возможно, потому и был откровенен по его адресу. Но, несмотря на отметку «арестовать», Корш умер в Москве в 1960-е в своей постели в возрасте чуть не девяноста лет, что позволяет осторожно предположить его действительную связь со сберегшими его «органами»83. Как сложилась судьба Вигдорчика, неизвестно, в списках жертв Советской власти его нет, возможно, успел уехать или иным путем избежать преследований.

А вот Марконету и Черепанову повезло меньше: они оба были репрессированы. Однако в деле деда они никак не фигурируют, и нет никаких оснований полагать, что репрессии зацепили их в данной связи. Я считаю, что оба они как бывшие офицеры и дворяне попали под «зачистку» в общих рамках операции «Весна».

Это первая и главная причина, по которой такие же бывшие офицеры белой армии Севастьянов и Яхонтов были так же осуждены на расстрел (Яхонтова, племянника известного генерала Брусилова, служившего красным, помиловали). По всей стране шла тотальная жестокая «зачистка» русского дворянства, избежать которой они не могли.

Вторая причина, по которой дед встретил безвременно, в возрасте Иисуса Христа, свою смерть, – обычная, я бы даже сказал – вульгарная месть. В годы, когда вооруженная борьба с Совдепией была еще возможна, дед был бойцом не из плохих. Сильный84, умный, инициативный, беззаветно храбрый, он истово бил «краснопузую сволочь» изо всех Богом данных сил, и имел вполне твердые убеждения на этот счет.

Казалось бы, с тех пор прошло одиннадцать лет, все быльем поросло, – но нет… Незримый водораздел, раскроивший на две части население огромной страны, никуда, оказывается, не исчез, невидимые баррикады и линия фронта оставались и действовали по обе их стороны. Подробно и со всей откровенностью рассказывая следователям о своем участии в контрреволюционном движении времен революции и гражданской войны, Борис, по-видимому, был твердо убежден, что дела давно минувших лет не могут повлиять на решение суда. Хотя, надо отдать ему должное, называя имена своих былых однокашников по Морскому корпусу, Белой армии или эмиграции, он расчетливо предпочитал тех, кто либо был убит, либо покончил с собой, либо остался в эмиграции, либо пропал без вести – словом, был для следствия недоступен85. Тем самым разговор о какой бы то ни было организации переносился как бы в заоблачные выси, в гипотетическое пространство, не имеющее ничего общего с реальностью.

Недаром курирующий следствие Шептицкий (Евгеньев) был этим весьма недоволен и указывал: «Дегтяреву… Очень мало говорит он о контрреволюционной работе в настоящем». А что мог дед сказать о том, чего не было? Он вполне сознательно делал упор на прошлое, полагая, что оно сойдет ему с рук.

Но в действительности подобные признания играли роковую роль. Казалось бы, вот безобидное свидетельство деда Бориса, целиком относящееся к прошлому: «При белых (Деникина) существовала контрреволюционная организация, которая ставила своей задачей производство террора как над членами, так и представителями Советского правительства вообще, а также проводила террор над лицами, подозреваемыми в коммунистической деятельности, проживающими на территории белых».

Однако, в контексте обвинительного заключения и последующего суда эта организация была вполне бессмертна и современна. Ибо для следователей и судей все было не как у нормальных людей, прошлое и настоящее слилось у них в единый континуум. Виртуальная монархическая террористическая группа, какие были во множестве порождены былой контрреволюцией, как бы продолжала существовать через былые отношения бывших «беляков», таких как Севастьянов, Яхонтов, Бубнов и т. п. «офицерье», протягивая свои щупальцы в кружки антисоветской интеллигентской фронды. «Все они одним миром мазаны, все враги Советской власти, как были, так и остались», – для советской карательной системы тех лет этот тезис был заурядным постулатом. Конечно, при таком взгляде на вещи мой дед Борис был обречен.

Но была и третья причина, по которой для деда спасения не было и быть не могло, с учетом того, кто и почему инициировал операцию и курировал ее. Обратим внимание на следующие показания свидетелей:

Бубнов:«Кроме того, Севастьянов отъявленный антисемит» (л. 112).

Сигин:«…В разговорах они проявляли себя антисоветски и антисемитски…» (л. 253 об.).

По правде говоря, для кураторов дела одного этого достаточно было бы для обоснования смертной казни.

Шансов спастись у деда просто не было.

Сергей Колбасьев: что написано пером

Наряду с реальными кругами общения моего деда Бориса, о которых сказано выше, был еще и круг виртуальный, существовавший лишь в воспоминаниях и разговорах, а также, увы, в воспаленном воображении следователя Дегтярева. Это та плотная и полная своеобразия среда, подобная пчелиному дружному улью, которую составляли питомцы Морского корпуса и – шире – русское морское офицерство в целом. Хотя и в этой среде произошел из-за революции некоторый раскол, но все же подавляющее большинство (по некоторым оценкам, до 94 процентов) русского морского офицерства оказалось не на стороне революции, сохранило корпоративное, сословное и идейно-политическое единство. «Однокашники» – хорошее старое русское слово, очень подходящее в данном случае – часто шло мне на ум в ходе чтения дедовского дела. Эти люди, как видно, всегда жили в его уме и сердце, в его памяти. В общем и целом почти все они остались в далеком и невозвратимом прошлом. Но один из таких, Краснов, служивший в Ленинграде, бывал в Москве, и дед помогал ему с жильем. Возможно, через Краснова из бывшей столицы на деда вышел еще один однокашник, о котором пойдет речь.

В Морском корпусе одновременно с дедом Борисом, но курсом младше, учился юноша Сергей Адамович Колбасьев. В конце 1920-х годов он каким-то образом снова сошелся с дедом, ненадолго, стал регулярно встречаться с ним в Москве. Возможно, специально наезжая для этого из Ленинграда. Мой отец отлично помнил, как Колбасьев по старому знакомству не раз приходил к его отцу в комнату на улице Малые Кочки, они сидели допоздна, курили, вспоминали старое, и Колбасьев расспрашивал Бориса о его военных приключениях, о гражданской войне на Азовском и Черном море (где он и сам какое-то время служил, но – у красных). Расспрашивал и записывал. Эти рассказы нужны были ему для реализации собственных творческих планов.

Дело в том, что Колбасьев был незаурядной личностью, заметной, в том числе, в литературном мире как поэт и писатель-прозаик, маринист (псевдоним Ариэль Брайс). Кроме того, он был профессиональный моряк, переводчик, энтузиаст джаза, конструктор, изобретатель, автор учебников в области радиотехники. В жизни деда он наверняка был яркой и отрадной страничкой, поскольку был человеком во всех отношениях экзотическим, необычным, штучным. О нем стоит рассказать подробнее.

Колбасьев, Сергей Адамович родился в Одессе в 1899, годом позже деда. Его отец, Адам Викторович, был простым коллежским асессором, а вот мама, Эмилия Элеонора (Эмилия Петровна) Каруана – уроженка Мальты – отличалась способностями к языкам, передав их сыну. Сергей с детства владел английским, французским, немецким и итальянским языками (в кадетском корпусе обязательно изучали только два языка), а позже изучил шведский и фарси. Сохранился шутливый юбилейный диплом, которым в 1929 году, к своему 30-летию, Сергей Колбасьев наградил свою мать за «высококвалифицированные услуги и неустанные труды на благо российской литературы».

Семья вскоре переехала в Петербург. Учился Сергей в петербургской гимназии Лентовской, считавшейся «красной». В дальнейшем это, видимо, дало себя знать. А в 1915 году, годом позже моего деда, поступил в Морской кадетский корпус по совету своего дяди – морского офицера.

В 1917 году, проходя практику на миноносце «Свирепый», Колбасьев поучаствовал в боевых действиях против турецкого флота. В Корпусе, по свидетельству деда, успел проявиться как монархист Однако в начале 1918 года Морской корпус был ликвидирован большевиками, Колбасьев получил справку об окончании и был направлен на Северный флот, где поначалу служил переводчиком при миссии союзников. Но, в отличие от моих дедов, своих бывших однокашников, он до конца принял советскую власть и стал «красным» офицером не за страх, а за совесть86. В Гражданскую войну ему довелось служить и воевать на Балтийском, Черном, Азовском, Каспийском морях, командовать, несмотря на юность, тральщиком, дивизионом канонерских лодок, дивизионом миноносцев и сторожевых катеров. С июля 1919 года по февраль 1922 года Колбасьев занимал ответственные должности в Азовской военной флотилии и в штабе действующей эскадры Черного моря.

В 1919–1920 годах там же сражался – только с другой стороны фронта – мой родной дед Борис Севастьянов. Они были с Колбасьевым непримиримыми врагами, возможно, где-то сталкивались, стреляли друг в друга, стремясь уничтожить противника.

Летом 1921 года в Севастополе Колбасьев познакомился с Николаем Гумилевым. Это наверняка о Сергее Адамовиче, знавшем на память огромное количество поэзии, сказано в гумилевском стихотворении «Мои читатели»:

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память мои стихи.

В 1921 году Колбасьев переехал в Петроград, чтобы круто поменять свою судьбу флотского офицера. Гумилев вводит его в круг литераторов и переводчиков, работавших на горьковскую «Всемирную литературу», а 28 декабря 1921 г. Луначарский ходатайствует о его увольнении с флота и прикомандировании для работы в этом издательстве, что и состоялось в феврале 1922 г. Колбасьев сразу же вместе с Н. С. Тихоновым входит в литературную группу «Островитяне» (см. одноименный сборник стихов), затем издает поэму «Открытое море».

Следующий этап его жизни связан с заграницей. В 1923 году он отправляется переводчиком в советское посольство в Кабуле, а после в торговое представительство СССР в Хельсинки, где проработал до мая 1928 года. Там же, в Хельсинки, он заведовал экспортом и импортом радиооборудования, пристрастившись к джазу и современным средствам звуковоспроизведения.

В Ленинград он вернулся с твердым намерением посвятить себя литературе. Здесь он стал членом Литературного объединения Красной Армии и Флота. В журнале «Вокруг света» писатель опубликовал роман-игру «Факультет кругосветного путешествия» (1928), потом вышел сборник его морских рассказов «Поворот все вдруг» (1930), и, наконец, повесть «Салажонок» (1931), имеющая к нашей семейной истории непосредственное отношение.

На повторное знакомство и встречи с моим дедом Борисом у Колбасьева было не так уж много времени: эти встречи происходили, скорее всего, в конце 1928 – начале 1929 гг., когда моему папе было 5 лет. Ибо до середины 1928 года Колбасьев был за границей, в 1929 году был призван на сборы (месяц мне не известен), а уже 12 февраля 1930 года он подписал с издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» договор № 168 об издании книжки «Салажонок» объемом до 5 печатных листов, рукопись которой писатель обязывался сдать до 1 мая 1930 г. и получить притом по 200 рублей за печатный лист, то есть тысячу рублей. Один процент от гонорара автор просил внести на постройку самолета «Молодая гвардия». Без встреч с моим дедом эта книга была бы другой, приступая к ней, он уже исчерпал возможности бесед с бывшим однокашником.

Содержание будущей книжки в договоре определено довольно расплывчато: «Повесть из морской жизни периода 1920 г. (гражданская война на Азовском море)»87.

Вот зачем писателю понадобились встречи с моим дедом, его рассказы! Как он нашел деда? Это вряд ли станет известно. Он жил в Ленинграде, дед в Москве. Не думаю, что бывшие кадеты создавали свои товарищества, налаживали устойчивые связи, это было чревато большими неприятностями… Скорее, помог какой-нибудь случай. Воображаю, каково было встречаться и обсуждать «совместное» боевое прошлое этим двум участникам событий, еще недавно глядевшим друг на друга через прицел боевых орудий! Но много этих встреч быть не могло.

Между тем, именно эти встречи легли в основу замысла новой книги. В архиве писателя мне удалось обнаружить план повести «Саложонок» на одном листе, с которого, собственно, и началась работа над книгою. В левом верхнем углу начертано: «Боевые эпизоды», после чего столбиком идет девять пунктов, среди которых первым стоит «случай 1 мая» (то есть именно связанный с моим дедом). Другие эпизоды Колбасьев вполне мог описать по собственному опыту, но тут нужен был рассказ очевидца, моего деда, и этим материалом он, приступая к книге, уже располагал.

Колбасьев сдал рукопись с опозданием, 17 октября 1930 года, и «Саложонок» вышел в начале 1931 года. Отец мой связывал арест деда с этим событием, подозревая Сергея Адамовича в скверном. Или полагая, как минимум, что опубликование некоторых подвигов деда спровоцировало интерес к нему органов. Когда в 1993 году я добился допуска к делу деда, мы с отцом набросали список вопросов, ответ на которые надеялись с моей помощью отыскать в материалах. В том числе, я записал с его слов: «Фигурируют ли в деле показания Сергея Колбасьева. Какие. Его роль». С радостью скажу: писатель никаким образом не фигурирует в деле, его не вспомнили, его книга не всплыла на следствии, его не вызывали на допрос. И это не удивительно, поскольку деда арестовали в феврале, а книга Колбасьева, судя по выходным данным, вышла в марте 1931 года. К тому же, собственных показаний деда Бориса хватало с лихвой, и они были покруче, чем колбасьевское изложение единственного эпизода…

Знал ли Колбасьев, какая трагическая судьба постигла его собеседника и однокашника, чей боевой подвиг он прославил в своей книжке? Наверное, знал. Но чем он мог помочь? Ему и самому приходилось уже несладко, над головой сгущались тучи.

В 1931–1932 годах Колбасьев был призван на стажировку на эсминцах «Калинин» и «Карл Маркс» в качестве штурмана, затем флаг-связиста дивизиона эсминцев. Военное прошлое не отпускало, Советам еще бывали нужны кадровые офицеры. Но писатель этим уже тяготился. Поэтому в 1932 году ленинградские писатели обратились лично к Ворошилову с просьбой не брать его в службу на оборону, а оставить на «литературном фронте» – и нарком ответил согласием. Впрочем, в 1937 году, накануне собственного ареста, Колбасьеву было присвоено звание интенданта 3-го ранга, что соответствовало званию капитан-лейтенанта в военно-морском флоте.

Между тем, книга «Саложонок» действительно имела большой успех. В ЦГАЛИ СПб в фонде Колбасьева лежат договоры на ее дополнительное издание и на издание в «Роман-газете для детей»88. Всего, по данным архива, за какие-то полтора-два года к 15 сентября 1932 года она выдержала восемь изданий. Книжка пользовалась успехом, печаталась и в более поздние годы (у меня есть издание Калининградского книжного издательства 1968 года).

В нашей фамильной библиотеке имеется эта книга в таком варианте: С. Колбасьев. Салажонок. – Б.м., ОГИЗ – Молодая гвардия, 1932. – 124 с., карта. В твердом переплете, тисненом по светло-серому шелку. Обложка, суперобложка и гравюры на дереве П. Я. Павлинова. Тираж 20000 экз. Экземпляр с владельческой записью Н. Севастьянова, моего отца, сделанной им еще в школьные годы. Книга всегда хранилась в нашей семье как реликвия, поскольку содержала в печатном виде подлинный эпизод, устно рассказанный моим дедом из своей биографии, но, разумеется, в изложении Колбасьева, с его сугубо «красным» оценочным подходом. Как и от кого отец узнал об этом, я не знаю.

К сожалению, это не первое издание. Данная книга была сдана в производство З сентября 1932 года, когда деда Бориса уже не было в живых. Но первого издания мне пока достать не удалось89.

Книжка повествовала о сироте, малолетнем беспризорнике и бандите Ваське, который прибился к красной Азовской флотилии, сделался юнгой и стал свидетелем того, как «белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала… Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденным от врага… Он остался на флоте и сам стал командиром». Книжка, понятное дело, предназначалась «для дошкольного возраста», она должна была воспитывать красных защитников рабоче-крестьянского государства от всякой белой сволочи.

Папа считал, что именно Колбасьев способствовал аресту деда, рассказав публично и печатно о его «прегрешении» перед советской властью. Но эта версия не нашла никакого подтверждения. Колбасьев, хотя и был, с моей точки зрения, морально нездоров, не продавал, однако, гепеушникам своего старого знакомого. Он просто использовал для-ради пропаганды в беллетризированном виде один из его рассказов, самый красочный. К которому пришло время перейти.

Процитирую книгу. Эпизод начинается с того, что красные солдаты и матросы из порта Мариуполя однажды подались все в город на Первомайскую демонстрацию, оставив минимум личного состава на кораблях. А дальше разыгралось непредвиденное…

« – “Данай” в море, – глухо откуда-то издалека сказал Ситников.

– Плавает, – подтвердил еще более далекий Шарапов.

<…>

Тогда ударила двенадцатидюймовая пушка.

– “Данай”! – громко сказал Ситников.

Васька открыл глаза, но никак не мог придти в себя. Почему-то Ситников стоял над ним с плотно сжатыми губами и взволнованным лицом.

– Удирает! – крикнул кто-то с мостика, и за криком ударил новый орудийный выстрел. От выстрела Васька вскочил.

Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

– Недолет, – отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь “Данаю” было невозможно, а чувствовать руки незанятыми – мучительно.

На корме “Даная” вспыхнул желтый огонь – выстрел. Он отбивался. От кого? – и Васька далеко, почти на самом горизонте увидел два синих силуэта.

– “Страж” и “Грозный”, – сказал Ситников. – Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик – своим. Это Васька понял сразу.

– А их крыть нечем, – ответил Шарапов.

Снова всплески под кормой “Даная”. Его кормовая семидесятипятимиллиметровая стреляет беглым огнем, но это бесцельно, – она слаба. Дойдет “Данай” до ворот или не дойдет? И что дальше будет: ведь в гавани тоже могут разбить…

Ситников отвернулся.

– Пожалуй, не уйдет… Эх! – и махнул рукой.

Команда – за четыре версты в городе, снарядов нет, служба связи проспала белых. Другой бы ругался, но Ситников держаться умел. Сразу же вспомнил, что не годится сеять панику.

– Близко не подойдут. Побоятся мин.

– А издалека не смогут? – спросил Васька. Он был вполне спокоен, и Шарапов его одобрил:

– Бодрись, салага! Смогут.

Перестрелка прекратилась. “Данай” влетел в ворота, а “Страж” и “Грозный” тем же курсом прошли мимо порта. Теперь они были видны отчетливо: двухмачтовые с толстой трубой и надстройкой на середине корпуса.

Они не стреляли. Бой, значит, кончился.

– Испугались, – облегченно вздохнул Васька, но, взглянув на Ситникова, испугался сам. Ситников был совершенно бледен. Даже глаза его, казалось, побелели.

– Это… это не то, – с трудом выговорил он, – смотри на мостик!

“Данай” резко уменьшив ход, выходил на середину гавани. На мостике у него стоял дальномер, которого раньше не было. Носовая пушка куда-то исчезла. Шарапов медленно снял фуражку и вдруг ударил ею о палубу.

– Это не “Данай”, – крикнул Ситников, и сразу тот, кого считали “Данаем”, одним рывком убрал красный флаг, поднял вместо него белый с синим крестом и заработал пулеметом.

– “Никола Пашич”! Белый катер “Никола Пашич”! Я его знаю! – кричал со стенки портовый сторож. – Белые идут! Спасайся!

Шарапов уже продернул ленту и открыл огонь. Пулемет заело на четвертом выстреле, но этого было достаточно, чтобы противник ответил. Сплошной струей зазвенели над головой пули, гулким стуком отозвались бревна стенки и коротким лязгом железо борта. Шарапов снова продернул ленту, но пулемет снова отказался.

– На берег! – с мостика крикнул Ситников и выбросил на стенку две огромные книги. – Тащи пулемет! Я здесь справлюсь! – и снова исчез.

Дальнейшее было смутно. По привычке Васька схватил ящик с лентами, но, споткнувшись о что-то мягкое, упал. Перед самым его носом пуля выбила щепку из люка, и он снова вскочил. Весь воздух звенел и взвизгивал.

– Переплет! – пробормотал сзади Шарапов.

По сходне, вдвое согнувшись, полз человек. Не добравшись до берега, он вдруг осел и свалился в воду. Васька на него даже не взглянул – нужно было вытащить ящик.

Шарапов догнал его на стенке. Шарапов был очень сильным человеком – пулемет с вертлюгом лежал у него на плече, а он даже не гнулся. Ситников все еще возился с сигнальными книгами.

Звон над головой внезапно пропал. С противоположной стенки забили винтовки, и пулемет перенес огонь. Ситников шел, шатаясь; книги, завернутые в сигнальный флаг, волочил по земле, а окровавленную правую руку держал продетой в цепь своей дудки.

– Пошел! – крикнул он Ваське. – Чего смотришь? Под вагоны!

Винтовки стреляли со всех сторон, но редко и без толку. Пули выбивали из воды фонтаны. “Никола Пашич” спокойно шел к “Республиканцу”. Он был хозяином гавани, поливал стенки пулеметом и делал, что хотел.

Васька, Шарапов и Ситников уже лежали под вагоном, когда он подошел. Первым на “Республиканец” вскочил высокий горбоносый офицер, а за ним четверо матросов. Офицер размахивал наганом и ругался тонким голосом.

Шарапов молча покачал головой, – замок пулемета не хотел действовать.

– Взяли, – сказал Ситников, положил голову на рельс и закрыл глаза. От слабости и боли его тошнило, но он сдерживался.

Белые обрубили поданные на стенку концы, закрепили буксир и “Пашичем” дали ход. Сходня, сорвавшись, шлепнула по воде – “Республиканец” двинулся.

– Один готов! – прокричал горбоносый офицер.

На горизонте снова загремели тяжелые орудия. “Страж” и “Грозный” обстреливали город, а город молчал – он был беззащитен.

– Так им в первое мая! – донеслось с “Пашича”, и кто-то захохотал.

– Сволочи! – не выдержал Васька, но Шарапов сказал:

– Молчи!

Пулеметный замок, кажется, налаживался.

Теперь “Пашич” шел к “Советской России” – большому пароходу у внутренней стенки. Винтовочный огонь красных почти прекратился, пулемет белых тоже замолчал.

Боцман “Советской России” один и без оружия должен был отстоять свой корабль. Он бросился отдавать якорь, но чека цепного стопора не подавалась. Он молотил по ней случайно валявшейся на баке гимнастической гирей, а с “Пашича” по нему стреляли из винтовок.

Успеет выбить чеку, успеет отдать якорь – белые не справятся. Не успеет – все пропало. Он молотил изо всей силы и пуль не слушал. Он был застрелен, но прежде выбил чеку. Всей тяжестью рухнул в воду якорь, а за якорем загремел канат.

Тогда заработал шараповский пулемет. Он пробежал по воде стремительной дугой пены. Он бил по борту, по надстройкам, по людям, и сразу же “Пашич” дал полный ход.

Три снаряда в упор всадили белые в “Советскую Россию”. Их пулемет хлестал по всей стенке, они отстреливались из винтовок и револьверов. Это была бессильная ярость. Почти паника. У самых ворот “Пашич” стал кататься во все стороны – вероятно, ранило рулевого. Он чуть не выскочил на волнорез, но все-таки чудом попал в ворота, прошел и вывел за собой “Республиканца”.

На этом бой был закончен. Шарапов откинулся от пулемета и не спеша выругался. “Республиканца” увели. Увели со всем барахлом»90.

Какой беспримерный по дерзости налет!

Влететь во вражеский охраняемый порт под чужим флагом и на глазах у ошеломленной «публики» потопить прямо у причала один корабль противника и увести за веревочку в море другой, причем совершенно безнаказанно – это как будто что-то из пиратских романов. Но это было на самом деле, в жизни. И даже еще драматичнее и рисковее, чем описано у Колбасьева, если сравнить с признательными показаниями на допросе моего деда (подробности в своем месте).

В хрониках красного Приазовья времен гражданской войны этот эпизод, хотя и бледно, но отражен, его достоверность вне сомнений: «Врангелевская угроза первоначально была ощутима и в Мариуполе. Так, 2 мая 1920 года ранним утром три врангелевских корабля совершили нападение на порт Мариуполь и увели оттуда сторожевой корабль “Республиканец”, входивший в состав вновь формировавшейся Красной Азовской Флотилии»91.

Не только Колбасьеву и не только красным хронографам этот эпизод Гражданской войны показался значительным. В сборнике «Флот в Белой борьбе» он неоднократно фигурирует в воспоминаниях бывших белых морских офицеров. Вот что пишет Б. В. Карпов92в своём «Кратком очерке действий Белого флота в Азовском море в 1920 году»:

«Поход в Мариуполь.

…Для выполнения операции решено было воспользоваться первомайскими торжествами красных, и потому канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник” и вооруженный катер “Никола Пашич” подошли к Мариуполю на рассвете 19 апреля93и открыли огонь по порту и вокзалу. Под этим заградительным огнем в порт полным ходом направился “Никола Пашич”. Красные, еще не протрезвевшие после своей “маевки”, бежали с судов и из порта, почему “Никола Пашич” не только безвозбранно вошел в порт, имея на борту всего пять человек вооруженных офицеров и казаков, но смог вывести из порта, захватив в плен, небольшой катер “Республиканец” и паровую шхуну, предназначенную красными для вооружения, — “Софию”. Однако после того, как огонь наших судов по порту прекратился (из-за боязни попасть в “Николу Пашича”), красные опомнились и, разойдясь по разным местам на молах и пристанях, открыли огонь со всех сторон по катеру. На катере был только один пулемет и одна английская пушка, испортившаяся после первых же выстрелов; осыпаемый пулями со всех сторон катер захватил “Республиканца” и вышел с ним из порта, не потеряв ни одного человека. “Софию” пришлось оставить в порту, так как пять человек команды не смогли под огнем отдать многочисленные швартовы, которыми она была прикреплена к берегу, и поднять два якоря»94.

Свидетельствует также А. Долгополов95в очерке «Добровольческие десанты в Азовском и Черном морях»:

«Десант в Мариуполе.

2 мая 1920 года канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник”, вооруженный катер “Никола Пашич”, обстреляв порт и железнодорожный вокзал, вошли в порт. Десантный отряд захватил стоявший у пристани советский вооруженный катер “Республиканец”, который был уведен в Крым»96.

Итак, Колбасьев чутьем писателя недаром отметил рассказ деда о мариупольском рейде и ввел его в свою повесть, этот эпизод крепко запомнился многим участникам Гражданской войны.

Надо ли объяснять, что «горбоносый офицер» в повести Колбасьева, главное действующее лицо этой удачной операции, был мой юный доблестный дед, двадцатидвухлетний Борис Александрович Севастьянов. (В подробностях его личный рассказ запечатлен ниже в протоколе допроса.) Кто бы как ни относился к красным и белым, но нельзя не признать за ним лихость, мужество, хитрый и умный расчет, бешеную отвагу и удачливость!

Конечно, Колбасьев подал всю эту историю с максимальной симпатией к красным и максимальной антипатией к белым. С волками жить – по волчьи выть. Но следует объективно оценивать даже врагов. И погасить наше восхищение ловкостью налета автору не удается.

По зрелому суждению надо отметить, что поприще писателя оказалось для Колбасьева опасным, если не сказать гибельным. Он встал на почву идеологической войны, где его позиции были очень слабо защищены от недобросовестных конкурентов. В 1930 году вышел из печати его сборник «Поворот все вдруг», на которую тут же обрушились критики: Л. Соболев, Вс. Вишневский, С. Варшавский, Н. Свирин, обвиняя автора, по воспоминаниям его дочери, в том, что он «искажает историческую действительность, не дает представления о революции, не приводит правильных, полезных сведений о флоте, море, корабле, что в книге отсутствует революционная масса, что автора цепко держат в своих объятиях буржуазные представления и далее в том же духе». Припомнили и происхождение и учебу в привилегированном кадетском корпусе…

Колбасьев, однако, продолжал литературную деятельность, опубликовав книгу «Правила совместного плавания», повести «Арсен Люпен», «Джигит» и «Река». Совместно с литературным критиком Н. А. Коварским написал сценарий к фильму «Миноносец „Бауман“». Главной темой произведений писателя была служба на кораблях Красного флота, со времён Гражданской войны до первой пятилетки. Возможно, публикуя «Салажонка», явную агитку, он искал способ поправить пошатнувшуюся репутацию.

Есть версия, что именно Колбасьевым незадолго до рокового ареста, написано известное стихотворение «В час вечерний, в час заката…», которое обычно, хотя и без веских оснований, считается предсмертным стихотворением Николая Гумилёва.

В СССР начала 1930-х гг. развернулась настоящая охота на дворян, особенно бывших царских офицеров, в рамках чекистской операции «Весна» (но и не только, и помимо нее). Заправляли всем этим такие люди, как зять Якова Свердлова – Генрих Ягода и ему подобные. Шла зачистка, беспощадная, безжалостная. Сознательно и целенаправленно выбивался лучший генофонд русского народа.

Одним из тех, кого накрыла эта волна, был мой дед. Но вскоре чекисты дотянулись и до Колбасьева. Он ведь тоже, как ни крути, был из «бывших», а следовательно – обречен. В декабре 1933 года и в феврале 1934 года популярный писатель дважды был арестован как «сотрудник иностранных разведорганов» Великобритании и Финляндии (дело «Двойник»), но оба раза освобождён. Помогли старые заслуги вовремя вставшего в красный строй офицера. Но в ночь на 9 апреля 1937 года он был арестован в очередной и последний раз. Совместно с писателем М. Е. Зуевым-Ордынцем обвинён по обеим самым популярным политическим статьям 58-1а (измена Родине) и 58–10 (контрреволюционная агитация) УК РСФСР.

Пока шло следствие, в передовой статье журнала «Рабочий и театр» за август 1937 года, «бывший офицер Колбасьев» уже был назван в числе «подонков, оказавшихся агентами фашизма».

25 октября 1937 года постановлением Особой тройки УНКВД Ленобласти Сергею Колбасьеву была определена высшая мера наказания. Но в 1956 году дочь писателя Галина Сергеевна получила справку о смерти отца, где говорилось, что С. А. Колбасьев умер от болезни 30 октября 1942 года в заключении. Чему тут верить, неизвестно. В любом случае мне жаль этого яркого человека, увековечившего моего деда.

Но почему, собственно, читатель должен верить, что дерзкий налет «белого» катера на бухту «красного» Мариуполя – дело рук моего деда Бориса? А потому, что это подтверждают его собственные показания, данные подробно в таком месте и при таких обстоятельствах, когда лучше бы говорить поменьше.

За что и почему убили деда.

Эпизод первый: обвинение

В архивном деле моего деда№ 106754, которое мне выдали для ознакомления в приемной Министерства безопасности России (Кузнецкий мост, 22) в июне 1993 года, находится «Обвинительное заключение по делу контрреволюционной офицерско-монархической группы, возглавляемой бывшим белым офицером Севастьяновым и Кишкиным». Оно гласит:

«1931 года апреля 4 дня я, уполномоченный IIОтдела ОО ОГПУ Дегтярев, рассмотрев следственный материал по делу № 106754 по обвинению <далее красным карандашом подчеркнуто>:

1. Севастьянова… белого морского офицера-лейтенанта

2. Бубнева… сына бывшего полковника эмигранта

3. Кишкина… бывшего дворянина, сына министра временного правительства

4. Яхонтова… бывшего дворянина, белого офицера

5. Садомова С. А. … купца-офицера царской армии

6. Вяземского… бывшего князя

7. Садомова Н. А. … бывшего купца-офицера

8. Ломач… чиновника-мещанина

9. Струкова Н.

10. Струкова С.

11. Садомова А. Н.

нашел: в ОО ОГПУ поступили сведения, что в Москве возникла активная контрреволюционная офицерско-монархическая группа, оказывающая не только враждебное сопротивление проводимым Советским правительством и Партией мероприятий в борьбе с капиталистическими элементами и успешным выполнении (sic!) фундамента экономики социалистической стройки, но и ставит своей задачей создание контрреволюционной организации для борьбы и свержения Советской власти.

Для более успешного проведения контрреволюционной работы, главные инициаторы ставят своей задачей выделение из этой группы боевого ядра для проведения террористических актов над видными членами Советского правительства (Сталин, Ворошилов и др.).

Агентурной работой наличие в Москве этой контрреволюционной офицерско-монархической группы подтвердилось, поэтому главные организаторы и участники таковой: бывший белый офицер Севастьянов Б. А., Кишкин <и т. д.> ОО ОГПУ арестованы и подвергнуты допросам.

Следственным производством существование в Москве вышеупомянутой контрреволюционной офицерско-монархической группы подтверждено и установлено, что контрреволюционная работа членов данной группы глубоко пустила свои щупальцы в разные слои населения и проводила среди своих единомышленников вербовку новых членов, устраивались под видом разных легальных вечеринок собрания, на которых обсуждались, критиковались вопросы проводимой политики Партии и Советской власти, высказывались о желании участвовать в террористических актах над видными работниками Партии и Власти, писали разную контрреволюционную литературу (стихотворения, рассказы и т. п.), которую распространяли среди контрреволюционных кругов, вели контрреволюционную работу среди рабочих Московских предприятий, пытаясь этим самым подготовить их к разным антисоветским выступлениям.

С целью активизации контрреволюционной деятельности и роста контрреволюционной группы, инициаторы этой группы Севастьянов и Кишкин создали по месту службы Кишкина в Биомузее Тимирязевской Академии контрреволюционный кружок, в который вошли Ломач, Кишкин, Струков, Кейтович, Боголюбов и др.

Наиболее ярко контрреволюционная деятельность группы в целом и в частности отдельных членов рисуется следующим образом:

1) Севастьянов Борис Александрович, бывший белый морской офицер, в 1918 г. состоял членом контрреволюционной офицерской террористической организации, которая ставила своей задачей не только свержение Советской Власти, путем восстания и реставрации монархического строя, но и совершение террористических актов над членами Советского Правительства.

Террористической организацией, членом которой является Севастьянов Б. А., был убит в Ленинграде т. Володарский и подготовлялись другие террористические акты.

Позднее понял, что контрреволюционная террористическая организация поднять восстание и свергнуть Советскую Власть не имеет возможности, нелегальным путем выехал с морским офицером Эвертом Борисом Александровичем на юг в армию Деникина.

Прибыв к Деникину, вновь связался с членами контрреволюционной террористической организации – бывшими офицерами Благовским, Новиковым, Бакиным и др. -- деятельность которой было направлено (sic!) на производство терактов над лицами, подозревающимися в подпольной коммунистической деятельности.

Находясь в эмиграции в Константинополе, продолжал поддерживать связь с членами той же контрреволюционной террористической организации (Новиковым, Бакиным), которые уже из Константинополя направляли в СССР терриристические диверсионные группы, для поднятия восстаний на Дону, Кубани, Тереке и производстве террористических актов над руководством Партии и Власти в указанных районах.

По этому поводу он же Севастьянов показывает:

«… настроен контрреволюционно… в первые дни революции создали контрреволюционную монархическую организацию…

……….

Этими рассказами подготовлял их Бубнева, Струковых, Яхонтова к активизации против Соввласти…»

Находясь в рядах белых Деникина, а затем Врангеля армий, активно боролся с Красными войсками; пренебрегая опасностью для жизни с подчиненной ему группой бывших белых врывался на катере в Севастопольские (sic!) порты по побережью Черного моря, расстреливал краснофлотовцев и уводил к белым принадлежавшие Красному флоту корабли с боевым снаряжением и вооружением.

За успешное проведение боевых операций неоднократно белым командованием награждался и производился в офицерские чины, последний раз был произведен в лейтенанты.

Касаясь исключительной роли своей личности в боевых действиях в рядах белых против красных войск, Севастьянов говорит:

«При входе в ворота Мариупольского порта…..»97

А обвиняемый по этому же делу Бубнев А. Г. заявляет так:

«Севастьянов мне рассказывал, как он рубил топором краснофлотовцев»98.

Возвратясь из эмиграции и имея широкий опыт и знание в области подпольной работы контрреволюционных организаций, Севастьянов Б. А. восстановил связь с находившимися в Москве бывшими людьми и офицерами, а затем, убедившись в их контрреволюционном настроении, создал тесно спаянную контрреволюционную офицерско-монархическую группу из Кишкина (бывший дворянин, сын министра временного правительства), купцов-офицеров Садомовых С. Н. и А.Н., Яхонтова (бывший белый офицер), сыновей бывшего дворянина – Струковых С. и Н.М., сына бывшего белого полковника эмигранта Бубнева А. Г., князя Вяземского и Ломача М. Ю.

Для обработки идеологии членов группы Севастьянов и Кишкин устраивали разные сборища на квартирах, вели явно контрреволюционные разговоры, подвергали контрреволюционной критике политические мероприятия Советской Власти, высказывали друг другу заверения в том, что в случае возникнет война (sic!) они окажутся на стороне врагов Советской Власти и с честью будут бороться за свержение Совправительства.

Обвиняемый Бубнев о деятельности группы контрреволюционной вообще показывает так:

«…Мне известно, что в Москве сгруппировалась активная антисоветская группировка, состоящая из бывших белых офицеров и бывших кадетов, Севастьянов, сын генерала Краснова, Струков, Кишкин, Ломач и др…. Вокруг Кишкина на службе также сгруппировалась контрреволюционная публика… Я лично считаю, что организатором и вдохновителем этой организации является Севастьянов», а в отношении исключительно контрреволюционной деятельности Севастьянова Бубнев заявляет: «…В разговоре со мною Севастьянов выражал желание принять участие в террористических актах против представителей Соввласти Сталина и вообще всех членов правительства»…

Допрошенный специально по вопросу контрреволюционной деятельности Севастьянова обвиняемый Струков С. М. дает такие показания:

1) Как в отношении контрреволюционной деятельности Севастьянова, так и в отношении других обвиняемых участников контрреволюционной группы в деле имеются данные, в достаточной степени характеризующие контрреволюционную сущность их деятельности и идеологии.

2) Кишкин… создал по месту службы в Биомузее из бывших людей, антисоветски настроенных, контрреволюционную группу… а затем в целях активизации ее через Струкова С. М. восстановил связь с наиболее активной контрреволюционной группой, возглавляющейся бывшим белым морским офицером Севастьяновым Б. А.

3) Бубнев… служил добровольцем в белой Деникинской армии, проживая в Москве связался с бывшим белым морским офицером Севастьяновым, организатором и вдохновителем контрреволюционной офицерско-монархической группы, который, выявив прошлое Бубнева, ввел его в состав своей контрреволюционной группы и через него проводил антисоветскую работу по линии обработки, втягивания в группу молодежи из бывших людей и подготовки антисоветских течений среди рабочих завода «Коса», на котором также работал и Бубнев.

«…Имел беседу с Севастьяновым и Струковым об участии в террористических группах, деятельность которых направлена против членов Совправительства и Партии…»

4) Струков С.М….

…о политической физиономии Струкова обвиняемый Севастьянов говорит: «К Соввласти относится враждебно…»

5) Яхонтов… связался с бывшим белым офицером Севастьяновым, который к этому времени создал активную контрреволюционную офицерско-монархическую группу и принимал участие в таковой. Посещал сборища членов группы, принимал участие в устройстве вечеринок и антисоветских разговорах. Вносил членский пай для устройства сборищ с выпивками.

<…………………>

Сопоставляя имеющиеся в распоряжении ОО ОГПУ агентурные сведения со следственным материалом по обвинению Севастьянова, Кишкина, Бубнева… считаю инкриминируемое обвинение в участии в контрреволюционной офицерско-монархической группировке и попытке создания контрреволюционной организации в полной мере подтвержденным, а посему на основании вышеизложенного ОБВИНЯЮТСЯ:

1) Севастьянов Б. А. в том, что:

а) с 1918 по 1921 г. состоял членом контрреволюционной офицерской террористической организации, ставившей своей целью создание ячеек на Дону, Кубани и других местах СССР и поднятия восстания против Советской Власти, а также совершения терактов над членами Совправительства и Партии.

б) вернувшись из эмиграции создал в Москве активную контрреволюционную монархическую группу из бывших людей и офицеров.

в) учавствовал (sic!) в обсуждении вопроса производства терактов над вождями Партии ВКП (б), что предусматривается ст.ст. УК 58/4, 58/8, 58/11…

<………………>

Следственное дело за № 106754 по обвинению Севастьянова Бориса Александровича <…………..> считать законченным и передать на рассмотрение Коллегии ОГПУ для вынесения судебного решения.

Справка: все обвиняемые арестованы и содержатся под стражей в Бутырском изоляторе.

Уполномоченный IIОтдела ОО ОГПУ Ф. Дегтярев99

“Согласен” помнач IIОтдела ОО ОГПУ Евгеньев100

“Утверждаю” помнач IIОтдела ОО ОГПУ Николаев101»

Вот за что был арестован и расстрелян мой дед Борис, вот за что его жена, моя бабка Тая стала вдовой, а мой маленький тогда еще, семилетний отец стал сиротой, безотцовщиной. И я родился и вырос, никогда не видев живым своего замечательного деда.

Как оценить этот документ? Что стоит за ним в действительности?

Кое-что видно невооруженным глазом, понятно без комментариев.

Этим документом палачи попытались оправдать убийство моего деда. Но ничего действительно криминального в нем не установлено, тяжкие обвинения голословны, ничем не подтверждены, не обоснованы. Никаких реальных действий контрреволюционных, никаких, тем более, террористических актов не выявлено, одни слова. Вот так «шили дела» в то время.

Напротив, картина вырисовывается довольно мирная. «Бывшие люди» (хорошенькое клеймо!) тянулись друг к другу, как птицы одного пера, что так естественно, встречались, дружили, ездили вместе на охоту, устраивали веселые посиделки с напитками, анекдотами, песнями, дерзкими стихами, откровенными разговорами – в лучших традициях русской, а потом и – особенно! – советской интеллигенции. Слегка фрондировали. Пытались жить как ни в чем не бывало…

Этого оказалось достаточно, чтобы классовая ненависть рабоче-крестьянского государства обрушилась на них и кого стерла с лица земли, а кого законопатила в места лишения свободы, а кого просто напугала до самой смерти.

Впрочем, только ли классовая ненависть? Вот тут без подробных комментариев уже никак не обойтись.

Дело происходило в 1931 году, когда формально ОГПУ, после Ф. Э. Дзержинского, возглавлял Вячеслав Рудольфович Менжинский, который был тяжелобольным человеком, почти никогда не покидавшим своего кабинета. На деле все было в руках его всесильного зама Генриха Ягоды, который и осуществил беспримерное по обдуманной, целенаправленной жестокости уничтожение русского офицерства дореволюционной чеканки, относящегося к категории «цвет нации», составлявшего ее едва ли не наиболее значительную часть. Это был точно такой же геноцид, как тот, что позже немцы устроили евреям, только еще гораздо более страшный, ибо у евреев наиболее генетически ценные слои населения уцелели, а у русских, наоборот, были уничтожены все подряд.

Об этом необходимо рассказать со всей подробностью для детей моих и внуков, чья жажда воздаяния по справедливости не должна иметь пределов во времени.

Необходимая справка:

Ядовитая ягодка революции

20 ноября 1891 года в городе Рыбинске Ярославской губернии в еврейской семье ремесленника родился мальчик Енох Гершенович Иегуда, будущий нарком внутренних дел СССР (1934-1936) Генрих Григорьевич Ягода.

Его отец, Гершен Фишелевич Иегуда, был печатником-гравером. В семье было восемь детей: три сына и пять дочерей.

Двоюродный брат Гершена Иегуды – Моше Израилевич Свердлов, отец Янкеля, будущего великого партийного и государственного деятеля Якова Свердлова, держал в Нижнем Новгороде граверную мастерскую. Таким образом, Генрих Ягода – троюродный брат Якова Свердлова.

Клан Свердлова в большевицкой иерархии, еврейской в целом, стоял высоко, пожалуй, даже выше всех. Вернувшись из Туруханской ссылки, Яков сделал ослепительную карьеру, став вторым лицом в Советской России, сосредоточив в своих руках непомерную власть. Во время болезни Ленина он выполнял его функции, явно метил на смену Ильичу, работая в ленинском кабинете, подписывая за него документы, проводя заседания Совета Народных Комиссаров.

Ягода дорожил этим родством, и недаром. Он устроился работать в Петроградскую ЧК еще с 1918 года, но именно всесильный тогда Яков Свердлов, фактический властитель России, перевел в 1919 году родственника из Петербурга в Москву и сделал членом коллегии Народного комиссариата внешней торговли. Свердлов умер в том же году, но дальнейший карьерный взлет Ягоды был стремительным. С 1920 г. он член Президиума, затем член коллегии и управляющий делами ВЧК. С сентября 1923 года – уже 2-ой зам. председателя ОГПУ, а после смерти Дзержинского фактический глава организации (наркомом станет в 1934 году). Впоследствии Ягода закрепил свою принадлежность к клану, женившись на племяннице Свердлова (и своей, тем самым) Иде Леонидовне Авербах, дочери Софьи Михайловны – родной сестры Якова. У них был сын Гарик, 1929 г.р.

Был ли Ягода «человеком Сталина», бездумным, бездушным и послушным исполнителем его верховной воли, механически делавшим для него грязную работу? Нет, отнюдь. Он был человеком совсем другого партийного клана, другого сорта, вполне самостоятельным и по-своему сознательным, «творческим», вершившим в том числе собственные планы переустройства страны проживания. Не Сталину был он обязан своей карьерой, не со Сталиным был связан по жизни и партийной работе, не сталинские установки служили для него первоочередным внутренним руководством, а свои собственные – и клановые представления еврейских революционеров о должном.

Ягода не просто вершил репрессивную политику, возглавляя тайную полицию Советской России, но вершил ее с позиций еврейского националиста. Недаром свою советскую карьеру он начинал под руководством Моисея Урицкого, работая с 1918 года в Петроградской ЧК, когда там шло повальное уничтожение русской интеллигенции, дворянства, офицерства, купечества, массовое взятие и расстрел заложников из этих групп населения и прочее в том же духе. Ему было у кого учиться приемам, принципам и установкам.

Любопытна и его дореволюционная политическая карьера, позволяющая отчасти разгадать личные мотивы его деятельности.

Нельзя забывать о том, прежде всего, что оба брата Ягоды погибли из-за своей антироссийской революционной деятельности: Михаил – в революцию 1905 года в Сормово, а Лев в 1916 году был расстрелян на фронте за подрывную деятельность (организацию восстания в полку). Мотив личной мести за братьев у Генриха (как и у Владимира Ульянова-Ленина), таким образом, налицо. Но этого мало.

Еще в 1907 году пятнадцатилетним подростком Ягода примкнул к нижегородским анархистам, в 1911 году должен был участвовать в ограблении («экспроприации») банка и был направлен в Москву для связи с местной группой анархистов. Там, в Москве, Генриха задержали: будучи евреем, он не имел права жить в столице и подделал паспорт. Суд приговорил его к двум годам ссылки в Симбирск, где у деда был свой дом. Амнистия по случаю 300-летия дома Романовых сократила срок ссылки на год. Это позволило Ягоде уже летом 1913 года не только вернуться из ссылки, но и поселиться в Санкт-Петербурге. Однако для этого ему пришлось формально отказаться от иудаизма и принять православие. Таким образом, национальные чувства Ягоды были многократно и чувствительно задеты, оскорблены, унижены. Ущемленное достоинство, комплекс неполноправия и тому подобные впечатления остались, конечно, на всю жизнь. Революция для него была, в первую очередь, не столько социальной (он не из бедной семьи), а национальной, была возможностью свести счеты не только со «старой», царской, но и с русской Россией, в убиении которой он принял столь активное и инициативное участие.

Снова и снова подчеркну: Ягода никогда не имел отношения ни к «ленинской» (примкнул к большевикам только летом 1917 года), ни, тем более, к «сталинской» гвардии. А вот к еврейскому крылу в партии он, безусловно, имел прямое отношение, был близок к Зиновьеву (Апфельбауму) и Каменеву (Розенфельду), тормозил по мере сил их процесс, чем вызвал недовольство Сталина. Свидетельствуют исследователи: «Ягода не оправдал доверия Сталина на посту наркома. В 1934–1936 гг. он лишь под давлением Сталина и Ежова повернул следствие по убийству Кирова в сторону “зиновьевцев», его чекисты без особого энтузиазма готовили процесс по делу “Троцкистско-зиновьевского объединенного центра”, стоивший жизни старым большевикам Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву102».

Характерны некоторые детали этого дела. М. П. Томский, покончивший с собой 22 августа 1936 г., направил Сталину предсмертные строки: «Если ты хочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 г. – спроси мою жену лично, только тогда она их назовёт». Встретиться с нею было поручено Ежову, который узнал, что Томский имел в виду Ягоду. Тому хватило ума действовать скрытно, но преодолеть некоторую сентиментальность он не смог; со временем при обыске у него нашли две смятые пули, извлеченные из черепов расстрелянных в подвале Лубянки Зиновьева и Каменева. Ягоде пришлось присутствовать при их казни, и он не удержался: взял пули на память о погибших товарищах, как «пепел Клааса».

Сын своего народа, Ягода был и оставался еврейским националистом в большевицкой оболочке. Неудивительно, что именно при Ягоде репрессивный аппарат Советской власти как никогда оказался насыщен и перенасыщен еврейскими кадрами. Так, в 1935 г. в НКВД Украины лица еврейской национальности составляли 66,7% среди офицеров в звании от капитана и выше. Клановость, землячество, семейственность стали фирменным стилем Ягоды, например, он устроил в органы сына Я. М. Свердлова – А. Я. Свердлова, отблагодарив покойника за заботу.

Вот некоторые иллюстрации к сказанному о евреях в высшем эшелоне спецслужб при Ягоде.

Своим первым заместителем в Главном Управлении Государственной безопасности ОГПУ-НКВД Ягода назначил небезызвестного Я. С. Агранова (Сорензона).

Под конец карьеры Ягода имел звание Генерального комиссара ГБ СССР. На ступень ниже было звание «Комиссар ГБ I ранга» (по-теперешнему генерал армии). Из 5 лиц, которым по представлению Г. Г. Ягоды было присвоено это звание, – Я. С. Агранов, Т. Д. Дерибас, В. А. Балицкий, Л. М. Заковский-Штубис и С. Ф. Реденс – ни одного русского!

Среди близких Ягоде еврейских чекистских кадров высшего эшелона мы встречаем комиссара госбезопасности 2-го ранга К. В. Паукера, корпусного комиссара А. Х. Артузова-Фраучи…

Примерно так же комплектовались и кадры Иностранного отдела ОГПУ (внешняя международная разведка). Его последовательно возглавляли (с подачи Г. Г. Ягоды) евреи Трилиссер, Артузов, Слуцкий и Шпигельгласс, Пассов и грузин Деканозов. Когда в 1935 г. Ягода вместо А. Х. Артузова назначил на важнейшую должность начальника отдела А. А. Слуцкого, то его первым заместителем сделал Б. Д. Бермана, вторым – В. М. Горожанина (оба евреи).

Разветвленная сеть из еврейских функционеров высшего звена с Ягодой во главе, связанная не только партийной, но и национальной солидарностью, была мощной силой. Это в особенности так, поскольку почти вся силовая структура массовых репрессий – ГУЛАГ – была также в части руководства укомплектована Ягодой по национальному признаку:

– Начальником Главного Управления лагерей и поселений был в то время М. Д. Берман. Его заместителем – С. Г. Рапопорт;

– Начальником Беломорских лагерей – Л. И. Коган;

– Начальником Беломорско-Балтийского лагеря (строительство канала) – С. Г. Фирин;

– Начальником Главного Управления тюрем НКВД СССР – Х. Аперт;

– Начальником лагерей на территории Украинской ССР – С. Б. Кацнельсон;

– Начальником лагерей Северных областей – Финкельштейн;

– Начальником лагерей Свердловской области – Шкляр;

– Начальником лагерей на территории Казахской ССР – Полин;

– Начальником лагерей в Западной Сибири – сначала Шабо, затем Гогель;

– Начальником лагерей Азово-Черноморского района – Фридберг;

– Начальником лагерей Саратовской области – Пиляр;

– В Сталинградской области лагерями ведал Райский, в Горьковской области – Абрампольский, на Северном Кавказе – Файвилович, в Башкирии – Залигман, в Дальневосточном регионе – Дерибас, в Белоруссии – Леплевский.

В целом единоплеменники Г. Г. Ягоды командовали и практически осуществляли репрессии в 95% лагерей ГУЛАГа.

Ягода предусмотрел и особые способы устранения опасных, в том числе для него лично, людей. Он специально завел «химическую лабораторию ОГПУ» (занималась составлением смертельных ядов и токсических составов длительного действия). На должность начальника специально заведенной Ягодой «лаборатории смерти» был назначен еврейский специалист полковник Григорий Моисеевич Майрановский. В будущем, на уголовном суде по его делу (1954 год) он прямо показал: «Какие судебные приговоры, мне указывали пальцем кого надо изъять, я и изымал, то есть отравлял разработанными лабораторией средствами». Это была тайная и страшная сила, и кто знает, на кого мог указать палец Ягоды в иной раз?

Показателен и факт вторичного приема Ягодой в кадры ОГПУ на ответственную должность легендарного эсера-террориста Я. Блюмкина103. Хорош подручный…

Автор интересного и убедительного исследования резюмирует: «Так, цепляясь друг за друга и тщательно сохраняя свою монополию, заполняли органы ЧК-ГПУ-НКВД и другие “руководящие высоты” все новые и новые соплеменники всесильного Г. Г. Ягоды. Беда была бы меньше, если бы речь шла о проверенных подпольем идейно убежденных евреях – коммунистах. Однако “кадровая политика” Г. Г. Ягоды была направлена на укомплектование ОГПУ людьми типа Блюмкина, Флекснера, Мехлиса, Биргера и т. п., был бы еврей, а остальное приложится»104.

Надо признать, все возможности для эффективного участия в заговоре, для сотворения переворота – у Генриха Ягоды были, и связано это было в первую очередь с тем, что он всегда мог опереться на многих очень сильных людей своей национальности, солидарных и обязанных ему всем.

Занятный эпизод. После “передачи дел” Г. Г. Ягодой Н. И. Ежову, последним был арестован чекист-полковник Шварцман из следственной части НКВД. Этот офицер был обвинен в создании непосредственно в генеральном аппарате НКВД (г. Москва) террористической сионистской организации. Будучи допрошен, полковник Шварцман с ходу, навскиду, назвал тут же тридцать (в генеральном аппарате!) фамилий чекистов-евреев, которые якобы состояли в его организации. Какова же была плотность евреев в высших эшелонах ГБ! Впоследствии, с приходом Ежова к руководству НКВД, в данном ведомстве репрессировали 2273 сотрудника – такова была, как минимум, кадровая база лично преданных Ягоде людей в центре105.

Даже начальником фотолаборатории ОГПУ был назначен Гессельберг, а главбухом ведомства – Берензон. Ягода должен был быть полоностью уверен в «своих людях».

Гешефтмахерство было одной из неистребимых личных черт Ягоды, как и его брата Якова Свердлова106. И здесь он тоже опирался на своих по крови людей. Приказом от 1935 г. Ягода организовал в НКВД специальное «Центральное управление торговлей, производственно-бытовыми предприятиями и общественным питанием контингентов НКВД». Руководителем этой обильной и совершенно бесконтрольной кормушки НКВД был назначен М. Б. Шнеерсон. А с начала 1936 г. Ягода организовал «Инженерно-строительный отдел НКВД СССР», в форме кооператива, для строительства зданий, жилья, тюрем и лагерей для своего ведомства. Начальником нового прибыльного ведомства был назначен А. Я. Лурье.

Характерный факт: расследование против Ягоды началось с этого самого отдела и с этого Лурье (при поездках в загранкомандировки тот приторговывал бриллиантами – чисто национальное, не мог удержаться).

Ягода, используя свои полномочия и вес в обществе, не ограничивался руководством госбезопасностью, но и пытался контролировать духовную атмосферу страны. Так, он водил тесную дружбу с братом жены Леопольдом Авербахом (тоже племянником Свердлова), ставшим со временем большим литературным начальником, главой Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Генрих Ягода протежировал ему и способствовал укреплению неограниченой власти над писателями – «инженерами человеческих душ».

Но и этого ему было мало. Своих людей из соплеменников-евреев Ягода старался расставлять повсюду, проникая даже в самые высшие сферы руководства партии и правительства. Так, в начале 20-х годов он рекомендовал кадровой службе ЦК ВКП (б) на должность личного секретаря-референта к «одному из членов Политбюро» двоих своих кадров: некоего Г. Каннера и широко известного в дальнейшем Л. З. Мехлиса. Оба были оформлены непосредственно в секретариат И. В. Сталина. Попросту говоря, Ягода приставил к всесильному генсеку двух своих человечков-соглядатаев, и был отныне в курсе самых важных секретов. А далее: один из них – Л. Мехлис – тут же принимает к себе «помощниками секретаря» некоего Маховера и некоего Южака. А второй – Г. Каннер – берет к себе «помощником» некоего Бомбина (Шмуль Зомберг). «Еврейская пирамида власти» все росла, и Политбюро, по сути, оказалось «под колпаком» у Ягоды.

Наконец 28 января 1936 года Г. Г. Ягода обрел давно желанное им преимущество: Приказом № 0033 НКВД СССР было объявлено о передаче в ведение НКВД из НКО СССР важнейшего органа – Управления коменданта Московского Кремля. Этим же приказом по представлению Г. Г. Ягоды на должность коменданта Кремля был назначен некто комдив П. П. Ткалун.

Теперь Г. Г. Ягода мог провести в Кремль любую террористическую группу, в принципе мог легко устранить Сталина и его команду, устроить переворот107.

Думаю, когда Сталин это осознал (не мог не осознать), решилась судьба Ягоды, он был обречен…

Итак, Ягода никогда не был ни человеком Сталина, ни механическим исполнителем его воли. У него была своя мотивация поступков, он по-своему властововал Россией. Именно Ягода, в самой высокой степени, есть, после Дзержинского, творец и центральная фигура того «Русского Холокоста», который аукается нам до сих пор отсутствием русской элиты, уничтоженной в те годы. Хотя, конечно же, не Ягода один в этом виноват, но он – в эпицентре процесса. И, если принять гипотезу историков о том, что в рамках революционной борьбы и Гражданской войны в России протекала также этническая (национальная) русско-еврейская война, продолжавшаяся и после 1920 года, то нельзя не задуматься о том, что «отряд Ягоды» был ударной силой одной из сторон.

Когда я думаю о роли евреев в Октябрьской революции и последующем кошмарном убийстве дорогой мне старой России, я всегда вспоминаю строки Лермонтова:

«Не мог щадить он нашей славы,

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!»

В точности эти строки относятся и персонально к Генриху Ягоде, на котором лично, как и на его подручных, лежит вина за уничтожение культурного слоя и лучшего генофонда русского народа.

Хотя, впрочем: а точно ли «не понимал», на что понимал руку? Не наоборот ли? Я уверен, что Ягода занимался этим вполне сознательно, последовательно и целенаправленно, начиная с тех дней, когда работал в петроградской ЧК под водительством Урицкого. А далее:

– подпись Ягоды стоит под постановлениями о высылке из страны в 1922 Н. А. Бердяева, П. А. Сорокина, других наиболее известных представителей русской интеллигенции (знаменитый «философский пароход»);

– Ягода руководил или принимал непосредственное участие в проведении в конце 1920-х годов операции «Весна» по репрессированию белогвардейцев и вообще бывших офицеров и генералов старой армии;

– особо прославился фабрикацией материалов «Шахтинского дела» (1928) и «Промпартии (Инженерного центра)» (1930) – эти процессы дали старт уничтожению и травле старой русской технической интеллигенции;

– то же насчет процессов «Трудовой крестьянской партии» (1930), «Союзного бюро ЦК РСДРП меньшевиков» (1931) и др.;

– один из главных организаторов раскулачивания, поскольку руководил подавлением восстаний недовольных раскулачиванием крестьян в Поволжье, Украине,Средней Азии, Казахстане, Кавказе. При этом использовал самые жестокие методы (массовые расстрелы, депортации в концлагеря целых селений и т. д.);

– советские трудовые концлагеря были созданы еще Троцким и Дзержинским, но знаменитый ГУЛАГ был придуман и организован именно под руководством Ягоды (1930), увеличилась сеть советских исправительно-трудовых лагерей, началось строительство Беломоро-Балтийского канала силами заключённых. Ягода недаром официально носил титул «первого инициатора, организатора и идейного руководителя социалистической индустрии тайги и Севера»;

– организация судебных процессов над «убийцами» С. М. Кирова, «Кремлёвского дела» это тоже дело рук Ягоды. Именно в ходе следствия по делу Кирова самое широкое применение получили методы физического воздействия на подозреваемых, пытка была практически узаконена, стала затем применяться широко и повсеместно…

Славный послужной список, не правда ли?

В нем непосредственное отношение к истории моего деда имеет операция «Весна», начавшаяся в 1930 году, – репрессии в отношении офицеров Красной армии, служивших ранее в русской императорской армии, а также гражданских лиц, преимущественно дворян и «бывших людей» (уникальный термин!), в том числе бывших белых офицеров.

Операция «Весна»

Операция «Весна» была задумана и осуществлена после довольно длительной полосы «мирного» времени, когда миновала пора бессудных казней эпохи Гражданской войны, сносивших с лица земли целые классы и сословия русского общества. До начала 1930-х годов «недобитые», хотя и были лишены многих элементарных прав, обретя статус «лишенцев», но имели, тем не менее, возможность как-то жить и работать. Но к концу 1920-х у новых хозяев России созрела идея покончить с этим «безобразием» и окончательно избавиться от «бывших».

Кем именно было инициировано дело «Весна», мне сегодня узнать не удалось. Но имя главного организатора этого дела, локомотива, известно: это был деятель ОГПУ Израиль Моисеевич Леплевский108. При всемерной поддержке зампреда ОГПУ Ягоды он раздул масштабы «Весны» до масштабов «дела Промпартии».

Временные рамки операции открываются в 1930 году.

Свидетельствует С. В. Волков:

«Волна арестов белых офицеров прокатилась в конце 1930 – начале 1931 г., когда еще более сильная волна захлестнула бывших офицеров, служивших в Красной армии (дело “Весна”, не менее масштабное, чем дело Тухачевского и других, но почти совершенно не известное;.. всего было арестовано более 3 тыс. офицеров)…

Массовые репрессии против офицеров 1930–1931 гг. касались всех категорий офицеров и носили тотальный характер. В Петрограде, в частности по данным дореволюционного издания “Весь Петербург” и другим справочникам были поголовно арестованы все оставшиеся в городе офицеры частей, стоявших в свое время в городе и его окрестностях. Большинство из них (в т. ч. почти полностью офицеры гвардейских полков по специально созданному “делу гвардейских офицеров”) были расстреляны, а остальные сосланы. В обязательном порядке расстреливались заподозренные в стремлении к объединению и сохранении реликвий полков – в частности, офицеры Константиновского училища за товарищеский завтрак в 1923 г., директор и офицеры Александровского кадетского корпуса – за хранение знамени (знамена были найдены также у офицеров л-гв. Преображенского и 148-го пехотного полков)».

Конечно, репрессии против военнослужащих шли, не прерываясь, все послереволюционные годы, как до, так и после «Весны». Возьмем статистику. После смерти Дзержинского (1926) органы ОГПУ, руководимые Ягодой, арестовывали военнослужащих в таком количестве:

1926 год — 3 848 человек (в том числе комсостав — 1 714 чел., рядовых 2 134 чел.)

1927 год — 3 759 человек (в том числе комсостав — 1 307 чел., рядовых 2 452 чел.)

1928 год — 3 848 человек (в том числе комсостав — 1 296 чел., рядовых 3 284 чел.)

1929 год — нет подробных данных

1930 год — 3 647 человек

1931 год — 2 840 человек

1932 год — 6081 человек

1933 год — нет данных

1934 год — 2 923 человека (в том числе комсостав 523 чел., рядовых — 2400 чел.)109.

Среди этих людей были офицеры и старой, и новой выучки, статистика тут не делает различий. И те, кто воевал с Советской властью не за страх, а за совесть, и те, кто служил ей верой и правдой.

Как видим, в 1930–1931 гг. (в ходе «Весны») аресты не превысили статистическую «норму». Дело тут в другом. Эти годы послужили для «зачистки», выражаясь современным языком, не только армии, но вообще советского общества, от остатков дворянства и офицерства былых, царских, времен. Поэтому аресты коснулись не только действующих военнослужащих, но и отставников, воинов запаса, даже стариков-пенсионеров – всех просто «бывших» (как мой дед). И реальные цифры репрессированных намного превышают приведенные. Так, в одном только Ленинграде и только в мае 1931 года по этому делу было расстреляно свыше тысячи человек.

Это была не обычная сословная репрессия, как в прошлые и последующие годы, не превентивная мера против реального или фантазийного заговора военных и тому подобного. Это была классово-генетическая чистка, целенаправленное уничтожение биосоциальной элиты русского народа, которая должна рассматриваться как элемент геноцида, элемент «Русского Холокоста». Инициированного, как приходится констатировать, еврейскими умами и проведенного еврейскими репрессивными службами.

Никакие дворяне, никакие русские офицеры царской выделки – даже самые лояльные – не должны были жить в стране победившей юдократии (так, похоже, считали инициаторы «Весны»). Они подлежали тотальному истреблению.

«Пора», – решили Ягода и его подручные. И взяли в руки кровавый серп…

Известные нам цифры касаются лишь тех, кто был на действительной службе. Но и они впечатляют.

В период с 1930 по 1931 год были арестованы свыше трех тысяч военспецов, среди которых оказались не только бывшие генералы и офицеры, с самого начала служившие в Красной армии, но и белогвардейские военачальники, добровольно вернувшиеся в СССР. Наиболее знаменитыми из них были генералы: герой обороны Крыма Слащев, командир 4-го Донского корпуса Секретев, начальник элитной – «цветной» – Марковской дивизии Гравицкий. Добавим к этому списку генерала Морозова, командовавшего на исходе Гражданской войны Кубанской армией и подписавшего ее капитуляцию в 1920 году.

После повальных арестов бывших белых офицеров в Москве в августе-сентябре 1930 года директива об уничтожении белогвардейцев была спущена и в Киев. Среди арестованных было немало славных имен, известных людей (подробности в источниках).

Как пишет в книге «Голгофа русского офицерства. 1930–1931 годы» Ярослав Тинченко: «Маховик арестов бывшего генералитета и офицерства, раскрученный в 1930 году, работал уже без остановок. Чем больше ОГПУ хватало кадровых военных, тем больше расширялся круг еще не арестованных «заговорщиков». Как известно, начальник ОГПУ Генрих Ягода всегда призывал своих подчиненных уничтожить «гидру контрреволюции» вместе со всеми «корешками». Нити к этим «корешкам» все тянулись и тянулись: из Москвы, Ленинграда и Украины они повели в Белоруссию, Центральную Россию и Сибирь.

В мае 1931 года в Москве было принято решение закончить дело «Весна», ограничившись произведенными арестами. Все сведения о «заговорах» бывших офицеров, собранные в других регионах, должны были раскручиваться по собственным сценариям.

На протяжении мая – июля 1931 года были приговорены к расстрелу и различным срокам заключения почти все лица, фигурировавшие по делу «Весна». Но точка на этом в погроме бывшего офицерства поставлена не была. Из дела «Весна» выросло еще как минимум еще три «заговора», подробности которых, нам, к сожалению, не известны.

Во-первых, на основе показаний бывших офицеров, проходивших по делу «Весна», начались повальные аресты в Белорусском военном округе. «Паровозами» нового дела здесь стали военруки местных вузов и сотрудники штаба округа.

Во-вторых, по материалам дела «Весна» начались аресты в центральных регионах. В частности, имеются сведения о том, что ОГПУ накрыло крупную «контрреволюционную организацию» в Воронеже. Уже по состоянию на февраль 1931 года здесь было арестовано 17 человек.

Также известно, что аресты проходили в штабе Приволжского военного округа, Сталинграде, Крыму и ряде других городов.

Повальная волна арестов прокатилась и по Сибири. Здесь будто бы был выявлен так называемый «Белогвардейский заговор» с центром в Новосибирске, охвативший 44 населенных пункта Западно-Сибирского края. Всего по этому делу было арестовано 1759 человек, а осуждено – 1310 человек».

Зернышком в этих безжалостных жерновах, колоском в огромном снопе сжатых жизней оказалась и судьба моего деда, нашей семьи.

Вновь подчеркну, что репрессии, конечно же, не могли быть вызваны надуманными опасениями «белогвардейского» переворота, для которого в реальной жизни не было ни малейшей возможности («бывшие» составляли к концу 1920-х уже ничтожный процент в Красной Армии, а вне ее вообще не располагали никакими силами). Нет, просто ленинская (еврейская) властная группировка, еще не разгромленная Сталиным, «зачищала» элитные слои русского народа, слой за слоем, проводя самый чудовищный Холокост ХХ века.

Верно указывает Игорь Ходаков в статье «Дело “Весна”»: «Военспецы порой собирались вместе для того, чтобы вспомнить былое, например отметить полковой праздник. Да, на подобных мероприятиях, вероятно, звучали песни бывшей Императорской армии, нелестные разговоры о большевицкой власти, но они были сродни полудиссидентским кухонным посиделкам 70-х»110. Никакой опасности для Советской власти эти сборища не представляли. Пример фальсифицированной следствием «контрреволюционной офицерско-монархической организации», за создание которой поплатился жизнью мой дед (о чем подробнее речь впереди), ярко подтверждает сказанное.

Но прежде чем перейти к чтению иных подлинных документов следственного дела Бориса Александровича Севастьянова, я хотел бы закончить разговор о его убийцах.

Убийцах – потому что под личиной правосудия (пародии суда) это было на деле циничное и умышленное убийство ни в чем не повинного человека, вернее – повинного лишь в том, что по рождению своему относился к биосоциальной элите русского племени, и в том, что не мог умом и душой принять власть юдократии в своей родной стране России, не мог не сражаться с губителями Родины в годы Гражданской войны, не мог потом не видеть уродства и несуразности Советской власти, ее несоответствия всему историческому пути нашего народа…

Дед не мог быть совместим с царившей в стране властью, и она убила его, как сотни тысяч таких же, как он, представителей русской биосоциальной элиты.

Тот факт, что верхушка «ленинской гвардии» в скором времени сама пошла под нож революционной гильотины, напоминает нам о Божьем правосудии, но мало утешает. Убитых наших родных и близких не вернешь. Но преступления такого рода не имеют срока давности. И счеты наши к убийцам далеко не сведены. Если этого не сделаем мы, это должны сделать наши дети, внуки, правнуки…

Да, Ягоду расстреляли, как и всех почти, кто был прикосновен к операции «Весна» и конкретно к делу моего деда: И. Леплевского, С. Мессинга, Шептицкого (Евгеньева), Журида (Николаева). Сталин, за что я не могу не быть ему благодарен, расправился и с семьей Ягоды. Всех судили как его соучастников. Жену Иду Леонидовну расстреляли, а теща Софья Михайловна (родная сестра Якова Свердлова, за что Сталину отдельное спасибо), престарелые родители, сестры Генриха Ягоды с семьями, всего пятнадцать человек – все отправились в ГУЛАГ, созданный их незабвенным Генрихом-Енохом. Там и сгинули.

Однако сыну Генриха Ягоды – Гарику – удалось выжить. Во время ареста Гарику было не то девять, не то десять лет. После возвращения из лагеря он сменил фамилию, не знаю, на какую. В дальнейшем следы сына Ягоды затерялись. Теоретически, это крапивное семя, возможно, еще где-то живет, имеет потомство. Это трудно перенести, но как найти, проследить?..

Эпизод второй:ход дела, суд и казнь

Все дело деда было раскручено со страшной скоростью, меньше чем за три месяца, сляпано кое-как, сшито на живую нитку. Воспроизведу пунктиром ход событий.

Итак, все началось с доноса, посланного в ОГПУ неким В. Н. Скребковым (о нем речь впереди). Как говорится в обвинительном заключении: «поступили сведения, что в Москве возникла…» и т. д. Вероятно, донос поступил в 1930 году. Об этом доносе нам известно со слов самого Скребкова, зафиксированных в протоколе. Но возможно, что были и другие доносы, оставшиеся в материалах следствия, но не упомянутые в деле, не попавшие в него. Основания для таких подозрений есть.

Семья Севастьяновых успела отпраздновать вместе Новый Год, а потом, 2 февраля – день рождения Никитки, которому исполнилось семь лет. Они были счастливы вместе. Они надеялись, что жизнь наладится, они строили планы на будущее, и не подозревали, что в недрах Лубянки уже плетется сеть, которая скоро накроет их дом.

ОГПУ начало с того, что 20 января 1931 года произвело арест А. Г. Бубнова, который был допрошен 23, а дополнительные показания дал 27 января. Он назвал имена: Сигин, Севастьянов, Скребков, Струковы, Кишкин, Ломач, Яхонтов, дал наиболее подробные показания.

* * *

Бубнов [Бубнев] Александр Георгиевич, 1905 г.р.

Ордер на его арест был выписан еще 20 января 1931 г., раньше всех.

Из дворян города Риги (отец за границей, эмигрант). Окончил 4 класса фабрично-заводского училища. Кузнец. Адрес матери: Плющиха, 32, кв. 27. Жил на Ярославском шоссе, 36.

На анкете приписал: «Причин ареста абсолютно не знаю. Прошу поскорее объяснить мне. На все, что знаю, отвечу».

И ответил. Столь подробно, что утопил всех, себя в том числе. Именно его показания, на мой взгляд, в наибольшей степени погубили всех сопричастных к этому делу. На основании его показаний, данных 23 и 27 января, были произведены и все прочие аресты. Страшная, наполненная труднейшими жизненными перипетиями собственная судьба в данном случае его не оправдывает. Возможно, надеялся легко отделаться, жалея свою молодую жизнь, с таким трудом сохраненную. Но ничего себе не выторговал, сдавая друзей.

Получил 10 лет ИТЛ111.

Протокол его допроса от 23.01.31 г. – тоже раньше всех: «В 1918 г. добровольцем вступил в Деникинскую белую армию (в 13 лет! – А.С.). Служил рядовым на 5 бронедивизионе тяжелого бронепоезда “Непобедимый”. Там же в Деникинской белой армии служил офицером-подполковником мой отец Г. А. Бубнов. Отец был старшим артиллерийским офицером бронепоезда “Непобедимый”».

[В 1919 г. были разбиты Котовским, ушли в Польшу, попали в лагерь, бежали через Бугольмин, Вену, Болгарию, Константинополь – в Крым, к Врангелю. Отец потом успел бежать морем в эмиграцию, а он остался с матерью, братом и сестрой в Ялте. Поступил служить рабочим в детскую колонию, скрыв все прошлое. (Т.е. все чудовищное, кошмарное избиение белогвардейцев в Крыму было у него на глазах.) Далее из Симферополя – в Гатчину (учился там в школе Менценбергера), потом – в Москву, где работал в колонии им. IIIИнтернационала, потом на заводе «Коса» с 1925 г. по настоящее время. Прошлое скрыл. В 1929 г. ушел от матери, жил на койке у В. Н. Скрипкова (Скребкова), а в сентябре 1930 г. переехал жить в клуб завода «Коса» на Ярославское шоссе.]

«… Севастьяновым Б. А. – белым офицером. С ним познакомился я через Сигина Л. С., живущего – Арбат, Плотников пер., д. 27.

Севастьянов… состоял на учете в ОГПУ, но был снят; настроен он крайне антисоветски… У Севастьянова встречал доктора Забигина Феддельф Дмитриевича, который является мужем сестры (sic!). Я, Струковы, Севастьянов собирались на квартире – Денежный пер., д. № (?) и выпивали…

…В момент моего отсутствия на заводе Ивалт Иосиф… организовал забастовку рабочих… Лично я никакого участия в этой забастовке не принимал (л. 101).

Мне известно, что в Москве сгруппировалась активная антисоветская группировка, состоящая из бывших белых офицеров и бывших кадетов: Севастьянова Б. А. – бывшего офицера флота Деникина и Врангеля армии, сына генерала Краснова, имени не знаю, ибо мне о нем сообщил по секрету Севастьянов, сыновей бывшего, кажется, жандармского полковника Струковых Сергея и Николая Михайловичей, Кишкина М. Н. – бывшего офицера – как говорил Севастьянов, служащего в Свердловском университете (т. е. имени Свердлова. – А.С.), Модеста Юльевича, фамилии не знаю, служащего в Свердловском университете и Тимирязевской академии препаратором, дяди Лёни – фамилии не знаю, служащего там же.

Имея на протяжении нескольких лет связь со Струковыми, Севастьяновым, Кишкиным и др., я установил, что действительно спаяла тесно их контрреволюционная идеология, они все настроены по отношению к Советской Власти контрреволюционно. Выражают недовольство существующим советским строем. Обсуждают вопросы политической жизни страны. Рассказывают друг другу всяческие антисоветские анекдоты, выражают желание скорейшей войны и свержения Советской Власти (л. 102).

Однажды Скрепков В. Н. (sic!) рассказывал мне о том, что он секретный сотрудник ОГПУ и что он имеет за собою прошлое как бывший домовладелец, имевший большие вклады в банке.

Все перечисленные лица в любую минуту смогут выступить против Советской Власти и, мне кажется, что они своей контрреволюционной деятельностью выражают тесно спаянную контрреволюционную организацию. Это также подтверждается и тем, что Севастьянов, будучи белым офицером, связан с сыном генерала Краснова, которого я лично видел у Севастьянова и который, несомненно, живет под вымышленной фамилией…

Входящие в эту контрреволюционную группу лица имеют связь с заграницей, где у них живут родственники, а Севастьянов имел связь через немецкого инженера фирмы, // у которой он, Севастьянов, распространял “шайбы для болтов”.

Я лично считаю, что организатором-вдохновителем этой организации является Севастьянов, ибо он очень развит, всегда вел разговоры на политические темы, расспрашивал меня о моем прошлом, рассказывал мне о том, как он разбил чуть ли не топором краснофлотцев.

Родственники Севастьянова – Забугины – настроены тоже контрреволюционно…

…никогда разговоров с членами контрреволюционной группы Севастьянова о создании террористической группы не было» (лл. 103-104).

[Однако у Бубнова была попытка купить пистолет, он в этом признается, ср. показания Скребкова о замысле покушения на Ворошилова.]

27.01.31 г. Бубнов дал дополнительные показания:

«Я входил в группу лиц, контрреволюционно настроенных, занимающихся распространением всевозможных провокационных антисоветских слухов в разных кругах советской общественности.

Входящие в эту группу лица настроены крайне контрреволюционно, часто собираясь под видом совершенно невинных вечеринок на своих квартирах, где в разговорах критиковали советские мероприятия, выражали крайнее возмущение политикой Советской Власти, в частности выражали недовольство по вопросам лишения избирательных прав бывших людей, перестройства сельского хозяйства и ликвидации, в связи с этим, кулачества как класса, не верили в возможность выполнения пятилетнего плана народного хозяйства, распространяли слухи об арестах и репрессиях со стороны ОГПУ, в частности Севастьянов (входящий в эту группу) мне лично говорил: “Если ты еще арестован ОГПУ не был, то смотри, когда получишь повестку явиться в ОГПУ, сразу же собирай подушку и белье и являйся для посадки”.

Эта контрреволюционная группа возглавляется бывшим морским офицером, служившим в рядах белой армии, отъявленным монархистом Севастьяновым Борисом Александровичем, который кроме этих контрреволюционных стихотворений он имеет очень много их спрятанных. Кроме того Севастьянов отъявленный антисемит. Он очень умный и в момент поступления на службу педагогом в Детский дом на Клязьме «Вишневый сад» говорил с иронией: «Я такой педагог – как прежде был генерал от артиллерии112, а я педагог от безработицы».

Этим он выражал свое ненавистное отношение к Советской власти, ибо педагогом никогда быть не собирался, т. к. являлся офицером-моряком. Севастьянов все время пытался поступить во флот и выехать заграницу. Он рассказывал, что здесь ему надоело, живет под страхом каждый день, боясь быть арестованным. Он всегда говорил, что в СССР большие происходят репрессии по отношению таких лиц, как он. Когда мы собирались, Севастьянов нас, молодежь, в т. ч. и Струковых, называл своей гвардией и смеялся над комсомольцами. Он уговаривал комсомольца Сагина Л. С. …выйти из комсомола, ибо организация комсомольская из себя представляет болото, объединяющее молодежь, ни к чему не способную, просто бузотеров-болтунов, из-за этого Сагин даже порвал с Севастьяновым связь. [Ср. Сигин: «Состоял членом ВЛКСМ с 1927 года… Выбыл механически. Возбудил ходатайство о восстановлении» (л. 253 об.)]

В контреволюционную группу, возглавляемую Севастьяновым, – входили, кроме меня, Струковы, Скрипков (Скребков. – А.С.). Яхонтов, сын генерала Краснова, имя и отчество не знаю, о котором Севастьянов говорил, что он работает где-то на бирже труда переписчиком или регистратором, Краснов несколько дней жил у Севастьянова и я лично его видел, ему около 30–32 лет, выше среднего роста, стройный, Кишкин Михаил Сергеевич (sic!), бывший офицер. Припоминаю слова Севастьянова о том, чтобы мы были очень осторожны, избегали бы открытых связей с иностранными миссиями и их сотрудниками, ибо за малейшее подозрение ГПУ сразу арестовывают.

ГПУ Севастьянов с иронической фразой называл “Господи, помилуй усопших”. Об изложенном может подробно дать показания Скрипков…, работник милиции. Кроме этого, данная группа имеет тесную связь с группой контрреволюционно настроенных лиц, работающих в Био-музее Тимирязевской Академии, фамилии коих я не знал, но по имени и отчеству…. Модест Юльевич113…. Связь эта осуществлялась через Кишкина.

Как рассказывал мне Струков Сергей, эти лица на службе между собой тесно спаяны, устраивают там же на службе по вечерам попойки, всячески ругают Советское правительство, издают разные похабные и антисоветские контрреволюционные анекдоты, стихотворения и рассказы. Они просто имеют свою написанную от руки маленькую похабную энциклопедию. Всего в эту группу входит не более 8 человек, но они между собой сплочены просто кастово. Насколько мне известно, Севастьянов со всеми ими знаком…….

Припоминаю, что еще до 1927 года как-то в разговоре со мной Севастьянов выразил желание принять участие в террористических актах против представителей Советской Власти – Сталина и всех вообще членов правительства. В этот момент нас, молодежь, выходцев из бывших людей, он называл доблестной нашей гвардией. Я уверен, что Севастьянов при допросе этого отрицать не будет. Предпринимал ли какие реальные действия для осуществления этих планов Севастьянов – мне неизвестно.

Оружие, которое я хотел приобрести, не предназначалось к употреблению в террористических актах, мне это оружие предложил Нилов случайно….

Севастьянов своими действиями, рассказами о прошлом захватывал в целом нас, молодежь, ибо я сейчас еще припоминаю, // как я невольно к нему располагал. Было приятно говорить с Севастьяновым на любую тему, т. к. он, кроме рассказов о своих боевых подвигах у белых, о том, как рубил красных матросов, и еще много рассказывал об иностранной жизни, ибо он хорошо образован, владеет несколькими языками.

От кого (теперь не помню) я слышал, что Севастьянов Б. А. вернулся из-за границы нелегально, сюда прибыл с какими-то секретными поручениями и привез с собой какие-то секретные бумаги. За этот нелегальный переход был арестован где-то на Украине и, якобы, у него были обнаружены эти бумаги. Верно ли это или нет – за это не ручаюсь, но, как припоминаю, это рассказывали у Струковых. А также лично Севастьянов говорил мне, что он был арестован ОГПУ и сидел долгое время под арестом….» (лл. 112-113).

* * *

С этого допроса началась вся последовательная раскрутка дела. По сведениям, представленным Бубновым, следователь Федор Дегтярев разметил дальнейший ход расследования. Тогда были выписаны ордера и 5 февраля произведен арест следующих лиц: Севастьянова Б. А., Кишкина М. Н., Яхонтова Н. Ф., Садомова С. А. (его имени Бубнов не называл, возможно, оно было в доносе), Струкова С. М., Струкова Н. М.

Все ордера были подписаны лично Генрихом Ягодой, красным карандашом, четкой и крупной подписью. Он с самого начала был в курсе дела, курировал его от истоков.

Вскоре начались новые допросы. Применялись ли пытки? Об этом ничто в материалах дела не говорит114. Да и таких сведений, какие выбивают пытками, допрошенные не сообщали, они ведь в действительности ничего преступного не совершали, поэтому искренне рассказывали о своих встречах, немного стесняясь своих антисоветских настроений, но не придавая им ужасного, рокового значения. Роковое значение этим невинным, по большому счету, показаниям придали следствие и суд.

Вместе с тем, по воспоминаниям В. А. Колниболоцкого, который разделил с дедом Борисом весь срок пребывания в камере № 77 Бутырской тюрьмы, откуда деда увели на расстрел, пытки, все же применялись к подозреваемым. Хотя, возможно, не столь зверские, что были в годы Гражданской войны или после убийства Кирова. И тем не менее.

В деле имеются протоколы допросов деда: один большой от 23 февраля, основной; и три дополнительных (один небольшой от 5 марта и два совсем маленьких, уточняющих мелкие штрихи). Однако со слов Колниболоцкого мой отец записал собственноручно: «Допросы шли по 18 часов, три следователя по очереди, а для Бориса Александровича – непрерывно». Это может значить одно: большой протокол является, скорее всего, сводным, в нем «отжаты» сведения, добытые не за один день. Или ночь. Таким образом, пытку усталостью и бессоницей уж точно приходится отметить.

Пыткой было, конечно, и само содержание в камере в нечеловеческих условиях. Колниболоцкий указывает: «У двух продольных стен находились парусиновые откидные койки. Их было 25. Камера была полна людей. При моем поступлении было 75 человек. Позднее количество дошло до 100».

Но могло быть и хуже. В отдельных случаях в ходе операции «Весна» подозреваемых, безусловно, били. Пример из Колниболоцкого: «Регистрация наконец закончилась. Нас повели в баню. Когда мы разделись, я увидел у старика по бокам сине-багровые полосы: его били палками по ребрам».

Правда, содержание дедовских протоколов позволяет думать, что извлечение таких показаний не требовало насилия. Утверждать обратное не могу.

Зато несомненно: в данном деле мы сталкиваемся с чудовищно недобросовестной интерпретацией, прямо-таки с извращением показаний, передергиванием и подтасовкой, поскольку сами эти показания, как мы убедимся, не содержат ничего такого уж криминального. Здесь воссоздана типичная ситуация из басни «Волк и ягненок». Сожрали невиновных, внаглую, приписав им несуществующую вину, вот и все115. Грязная и топорная работа «смелого и честного» (см. прим. в главе«Эпизод второй: за что и почему убили деда») следователя ОГПУ Федора Дегтярева, вполне, увы, русского сукиного сына, мерзавца и шулера116, которому просто хотелось выслужиться перед еврейским руководством. Это вполне очевидно из материалов дела.

10 февраля были допрошены: Кишкин (назвал только С. Струкова), Струков Н. М. (назвал Севастьянова, Скребкова, Бубнова, Кишкина, Ломача), Струков С. М. (назвал Кишкина, Ломача, Севастьянова, Сигина, Яхонтова, Бубнова).

13 февраля допрошены: Садомов С. А. (назвал Севастьянова, Садомова А. Н., Садомова Н. А., Вяземского) и Яхонтов Н. Ф. (назвал Севастьянова, Скребкова).

* * *

Кишкин Михаил Николаевич117, 1892 г.р.

Все валил на мертвого Боголюбова, выгораживал С. М. Струкова, который, оказывается, был «бригадиром в наркомпросовской бригаде по обследованию (выявлению общественно-политической физиономии) научных московских обществ и московских музеев».

Получил 10 лет ИТЛ. Отбывать отправился вначале на Соловки, потом в Медвежегорск. Сумел добиться пересмотра дела 28.01.34 г., был досрочно освобожден из лагеря с заменой ссылкой на остаток срока со свободным проживанием в Казахстане, жил в Кустанае и Болшево (на биостанции МГУ). Вел затем долгое дело о снятии судимости, результат 29.11.49 г.: «Отказать». Повторно 07.01.53 г.: «В снятии судимости отказать».

Протокол допроса от 10.02.31 г.:

«Состоя на службе в Биомузее… я вошел в группу лиц контрреволюционно настроенных… Мы зачастую на службе, в музее Коммунистического Воспитания, после работы устраивали пьяные вечера и также проявляли антисоветскую деятельность (критика, антисоветские стихотворения, анекдоты, рассказы и энциклопедия. – А.С.)… Виновность нашей вышеперечисленной контрреволюционной группы заключается в том, что напившись пьяными после службы в Академии Коммунистического Воспитания, били принадлежащую музею посуду и прочее имущество, что граничит с явным вредительством… (это так Кишкин себе так шутить позволял, издеваясь над следствием? Рискованные шуточки. – А.С.)

…как-то Струков познакомил меня с бывшим белым офицером – моряком Севастьяновым Б. А., встречал я его только на службе в музее, куда он приходил, я у него никогда не был» (л. 124 об.).

* * *

Струков Николай Михайлович, 1902 г.р.

Сын жандармского полковника, «предлагал провести вербовку членов из лиц, недовольных Советской Властью».

Получил 10 лет ИТЛ.

Протокол допроса от 10.02.31 г.:

«Я, мой брат, Бубнев и др. собирались у Севастьянова на даче. Севастьянов нам много рассказывал о своей деятельности при белых; он командовал морскими военными катерами, жестоко расправлялся с солдатами, активно себя проявил против Советской Власти. Настроен Севастьянов в настоящее время явно монархически» (л. 238).

* * *

Струков Сергей Михайлович, 1907 г.р.

Брат вышеназванного, сын жандармского полковника. Ученик в Био-музее им. Тимирязева. Характеризует как контрреволюционеров и антисоветчиков всех сотрудников, в т. ч. Кишкина, Ломача.

Арестован вместе с братом.

Получил 5 лет ИТЛ. Отбывал в Усолье, в Белбалтлаге и Дмитлаге НКВД. Освобожден досрочно 17.11.33 г. с правом свободного проживания по СССР. Получил профессию техника-конструктора, но продолжал работать в системе ГУЛАГа. С 17.11.33 по 11.10.37 – заведующий чертежным бюро и архива монтажного сектора Упр. Отд. Дмитр. р-на ГУЛАГа НКВД. Пять месяцев без работы. С 05.03.38 по 06.01.39 – техник проектно-сметного бюро при П.Р. О. Вятлага НКВД. 23.07.38 отправлен в психбольницу, выписан 06.01.39 инвалидом третьей группы. В конце ноября заболел вторично, с 06.01.40 инвалидность продлена на 6 месяцев по второй группе.

За него самоотверженно билась жена, Елена Владимировна Герц, на чьем попечении он существовал в 1940 году. Писала Берии, Сталину: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Тяжелое положение семьи…» и т. п. Она хлопотала о снятии судимости, чтобы муж мог устроиться на работу. Жаловалась, что в 1937 году у него уже был четырехлетний сын (видимо, они завели семью сразу, как только он освободился), но его без всякой жалости уволили по сокращению штата и он не мог устроиться нигде (Север, Сибирь) из-за факта судимости. Через 3 месяца вернулся «полубольной и без всяких средств, в состоянии, близком к самоубийству». В деле есть и справка от 11.09.40 по материалам проверки Струкова С. М. Однако в снятии судимости было отказано. Дальнейшая судьба его мне не известна.

На том роковом допросе 10 февраля 1931 г. он показал:

«Кроме этой группы я также связан с бывшим белым офицером Севастьяновым Б. А. – моряком, арестовывавшимся и высылавшимся органами ОГПУ… бывал у Севастьянова на даче…

…вино лилось рекой… (л. 228).

Я познакомил Севастьянова Б. А. с Кишкиным М. Н., это знакомство произошло в музее, куда ко мне пришел Севастьянов.

…я считаю налицо существование активной антисоветской группы, связанной своими антисоветскими убеждениями (и т. д. – весь набор политических обвинений. – А.С.)… Из этих контрреволюционных настроений вытекало издание рукописным путем контрреволюционных – похабных рассказов, стихотворений и анекдотов и, как я сейчас припоминаю, Кишкин переделал “Интернационал” в контрреволюционном стиле, который заканчивался словами: “Кипит наш разум возмущенный и превращает водку в пар”…

Свою антисоветскую физиономию я объясняю тем, что входил в группу лиц контрреволюционно настроенных, которая своей деятельностью меня переродила и превратила в своего единомышленника…» (просит о смягчении, обещает исправиться) (л. 230).

* * *

Садомов Сергей Александрович, 1890 г.р.

Получил расстрел с заменой на 10 лет ИТЛ.

Протокол допроса от 13.02.31.

«С Севастьяновым Б. А. встретился впервые в 1925 г. на службе в канцелярии Пушкинского Детского городка МОНО»,

За что же ему расстрел и 10 лет?! А вот за что:

«Я являюсь секретным сотрудником органов ОГПУ, но за время моего этого сотрудничества, на протяжении нескольких лет, не взирая на связь с лицами контрреволюционно настроенными, проводящими антисоветскую деятельность, не сообщал о них в ОГПУ, а также и не стремился к тому, чтобы, имея колоссальные связи в кругах бывших торговцев, офицеров, вести работу… зная однако,что этим самым я нарушаю данное ОГПУ обязательство негласно сотрудничать и ввожу в заблуждение и на ложный путь ОГПУ. Сейчас я осознаю…» и т. д. (л. 179).

Судьба Сергея Садомова оказалась избыточно тяжела. Пострадал фактически ни за что – за то лишь, что разочаровал органы своим тихим саботажем, недонесением на товарищей, в то время как давал подписку сексота. Этот сорокалетний человек оказался гораздо порядочнее по своей натуре, чем предполагалось тайным соглашением с ОГПУ. К сожалению, дед дал о нем также недвусмысленные изобличающие показания (узнал, что тот сексот?), хотя и неконкретные. Но дело, конечно, именно в том, что ОГПУ «обиделось» на «предателя» и решило ему отомстить.

Потом, уже в 1950-е годы, родные спохватились, стали бороться за его доброе имя. Добились в конечном счете пересмотра дела в порядке прокурорского надзора. В прокурорском протесте от 18.12.56 г. говорится: «Привлечен к уголовной ответственности вообще безосновательно. В деле не имеется доказательств того, что он разгласил сведения не подлежащие оглашению или дезинформировал органы ОГПУ». Последовало решение: «Дело производством прекратить… за недоказанностью» (18.04.57).

В деле содержится письмо дочери Сергея Садомова118, где указывается, что он был в Соловках, «пока мы о нем имели сведения». Семья была основательно разорена и раздавлена Советской властью. Горсовет отобрал дачу на Удельной (ул. М. Горького, д. 4). Жена, побывав на свидании у С.А., заболела психически, сошла с ума, стала инвалидом второй группы. Сын погиб в 1944 году. Дочери позволили окончить только семилетку, дальше путь к образованию был для нее закрыт. Из-за недопуска к секретной работе муж был вынужден с ней разойтись.

В справке 1 спецотдела УВД Леноблисполкома (начальник Назаров) о Садомове указано: «Умер в местах заключения 09.05.43».

Это изощренное вранье. На самом деле С. А. Садомов, находясь в Соловецком концлагере, постановлением тройки УНКВД Ленинградской области от 25.11.37 г. был осужден к ВМН119за такие свои слова: «Скоро придет время, и мы будем на свободе и всех мучителей я никогда не забуду». Имеется Акт от 08.12.37 г.о приведении приговора в исполнение.

Постановление тройки отменено 20.08.57 г. с полной реабилитацией. По-видимому, это первый из реабилитированных по данному делу.

* * *

Яхонтов Николай Федорович120, 1896 г.р.

Получил первоначально расстрел, с 05.11.31 г. – 10 лет ИТЛ. Коллегией бывшего ПП ОГПУ 07.11.32 выслан в ЗСК (западносибирский концлагерь?) на оставшийся срок. Срок сокращен тогда же до 6 лет. В деле – возражения от мая 1936 года против досрочного освобождения – от руководства ГУГБ НКВД Западной Сибири на адрес ЦИК СССР.

Почему помилован? Да еще срок смягчен? Потому что племянник генерала Брусилова? Почему тогда не дали досрочное освобождение?

Протокол допроса от 13.02.31:

«…Севастьянов Б.А…. имел награды от Врангеля… устроил какой-то налет на советские порты Черного моря. За что и получил производство в чин лейтенанта. Об этой операции, по его словам, где-то помещено в книгах военной стратегии. Любимой темой разговоров его служат воспоминания о службе во флоте. По настроению он человек антисоветски настроенный. Познакомился с Севастьяновым через красного командира, служащего во 2 доме РВС в отделе снабжения, сына капитана, бывшего домовладельца, живущего в своем собственном доме по Чистому переулку Иванова Георгия Ивановича. Политически Иванов неустойчив…

…На квартире в Москве я у Севастьянова встречал Клепикова Сергея Парфеновича, Иванова Г.И….

Встречался также у Севастьянова с Скрипковым (Скребковым. – А.С.) или пожарный или милиционер. Севастьянов использовал Скрипкова в личных целях. Разговоры на политические темы здесь не вели. Главным образом устраивали выпивки и читали разные похабные стихотворения и анекдоты» (л. 162).

Дополнительный допрос, протокол от 29.03.31:

«Припоминаю, что живя в Москве, устраивались нами вечеринки у Иванова Георгия Ивановича, служащего во 2 доме РККА, на которых присутствовали: я, Корш Евгений Федорович – бывший директор исторического музея, Севастьянов Б. А. – бывший белый офицер, его – Севастьянова – брат Игорь121

Из входящих в эту группу лиц – настроенным контрреволюционно проявлял себя бывший белый офицер Севастьянов Б. А., Корш Е. Ф., который всегда жалеет о прошлом, в разговорах с восхищением рассказывает о том, как он при царизме был связан с видными людьми…» (л. 262).

* * *

После этих допросов и на их основании 19 февраля были произведены дополнительные аресты: Н.А. и А. Н. Садомовых, Ломача М. Ю. и Вяземского П. С.

Эти ордера все подписаны Станиславом Мессингом122, синим карандашом. Чуть позже, буквально через месяц-другой, в том же году Мессинг поведет внутриведомственную атаку на Ягоду, обвиняя в создании дутых дел по военным. Судя по данному факту, он этого не одобрял, хоть и еврей, и лично в разработке дела деда не участвовал.

Стали допрашивать вновь прибывших.

23 февраля допросили Ломача (назвал Севастьянова, Кишкина, Струковых, Бубнова, Садомовых), Вяземского (назвал только Садомова С. А.) и Севастьянова (протокол см. ниже).

Когда допрошен А. Н. Садомов неясно (назвал только С.А. и Н. А. Садомовых).

* * *

Ломач Модест Юльевич, 1879 г.р.

Зоотехник био-музея.

Получил 3 года ИТЛ.

Протоколы 23.02.31 (своей рукой) и 24.02.31 (Дегтярев).

«Этой группой велась контрреволюционная работа, выражающаяся в том, что вели антисоветскую агитацию среди своих единомышленников, распространяли всевозможные контрреволюционные слухи о мероприятиях Советского правительства, издавали и распространяли среди своих единомышленников контрреволюционные стихотворения, рассказы. Читали их между собой, обсуждали…

Сборища наши устраивались на своих квартирах под видом выпивок и на службе.

Небезынтересно отметить, что на службе устраивали вечерами частые попойки и эти вечеринки использовались для разных антисоветских разговоров» (л. 217).

* * *

Вяземский Петр Сергеевич, князь, 1876 г.р.

Вообще все отрицал.

Получил, однако, 10 лет ИТЛ.

Протокол от 23.02.31 (Дегтярев).

Познакомился с Садомовым С. А. в 1921 г. в Детской колонии, находившейся у Садомова в реквизованной даче.

* * *

Садомов Анатолий Николаевич123.

Оперный артист с 1910 г., сын московского купца. Работал в Большом театре до начала 1930 г.

Получил «минус 12», по этапу на 3 года. 28.06.31 г. наказание снято, разрешено свободное проживание.

Протокол допроса 03.02.31 (?!):

«Работаю и этим самым поглощается мое свободное время. Лиц контрреволюционно настроенных я не знаю».

* * *

Далее последовал почему-то перерыв почти на месяц. Чем занималось все это время следствие, неясно, но никаких фактов в деле не прибавилось. Возможно, следователь трудился над составлением вчерне обвинительного заключения. Допросы если и велись, то не зафиксировались в деле.

25 марта дал показания Л. С. Сигин (назвал Севастьянова, Струковых, Бубнова).

27 марта дал показания В. Н. Скребков (назвал Севастьянова, Садомовых С. А. и А.Н., Бубнова, Яхонтова, Струковых, Кишкина).

28 марта допрошен Садомов Н. А. (назвал только С. А. Садомова).

* * *

Сигин Леонид Сергеевич, 1908.

Из мещан г. Ленинграда, моторист отдела Мосмеханизации, 3 курса рабфака, член ВЛКСМ с 1927 г.

Протокол от 25.03.31 (Дегтярев):

«Был знаком с бывшим офицером белой армии Севастьяновым Б.А…….

…В разговорах они проявляли себя антисоветски и антисемитски. Мне часто приходилось вести с ними борьбу – разъясняя им, что они глубоко не правы…».

* * *

Скребков Владимир Николаевич, 1906 г.р.

Воспитанник домовладелицы, родителей нет. Плющиха, д. № 32, кв. 27. Без службы. Служил с 1929 г. по 01.03.31 милиционером в 9 отделении милиции. Жена Екатерина Ильинична. До революции у семьи были дом и торговля молочная, фирма «Орлик» в Москве. Окончил низшие 4 класса ремесленного училища.

Протокол от 27.03.31 (допрашивал Дегтярев):

«Кажется в 1924–1925 г. я познакомился через своего родственника с бывшим белым офицером-моряком Севастьяновым Б. А. Севастьянов много мне рассказывал о своей прошлой деятельности и о том, как в годы гражданской войны активно боролся в 1918 г. в Ленинграде с революционным рабочим движением, а затем, находясь у белых, боролся с Красной Армией.

В момент таких разговоров Севастьянов Б. А. проявлял себя контрреволюционно, т. е. выражал недовольство существующим советским строем.

В дальнейшем, поддерживая с Севастьяновым связь, я через него же познакомился с его знакомыми бывшими офицерами (Садомовы С. А. и А.Н., Яхонтов, Бубнов, Струковы, Вяземский), которые при всех разговорах, так же, как и Севастьянов, выражали недовольство советским строем и подчеркивали в недалеком будущем крушение Советской Власти. Заинтересовавшись их контрреволюционным настроением я решил подробно выяснить, что из себя однако они представляют, с этой целью всегда стремился попасть или к Севастьянову, или к Бубневу.

Бывая у последних, я часто наблюдал, что к Севастьянову собирались все мною перечисленные лица, где в разговорах критиковали мероприятия Советской Власти, обсуждали вопросы проводимой Советским Правительством политики о коллективизации, пятилетнем плане народного хозяйства, лишенчестве как в избирательных правах, так и службы, тяжелой жизни в советских условиях и говорили, что Советская власть скоро будет свергнута, т. к. всеми мероприятиями ее население недовольно и ждет, когда будет война.

Поняв о том, что здесь имеется группа лиц контрреволюционеров я донес заявлением в ОГПУ.

Когда же я говорил лично со Севастьяновым Б. А., то он мне говорил, что Севастьянов имеет группу своих людей, с которыми ведет работу нелегально среди рабочих и крестьян с целью порыва Соввласти, что Бубнев на заводе даже подготовлял забастовку рабочих, но таковая не удалась благодаря предпринятым администрацией мерам, что все время отбывания лагерного сбора Бубнев хотел убить Наркомвоенмора т. Ворошилова, что отец его, Бубнев, бывший полковник белой армии сейчас в эмиграции и он сам, Александр, служил в белой армии Деникина и Врангеля.

У Севастьянова я встречался с Садомовым С.А… Вяземским….

В дальнейшем я узнал, что этой группой писались разные контрреволюционные стихотворения и рассказы, которые читались между собою и распространяли среди своих знакомых. Так, контрреволюционные работы проводили входившие в группу Севастьянова: Струковы, Кишкин, Севастьянов, – они же, как я заключаю из их контрреволюционных настроений, возглавляют руководство всей группы.

Записано с моих слов врено (так в подлиннике!), мне прочитано.

Подпись: Скребков» (лл. 258-259).

* * *

Садомов Николай Александрович, 1884 г.р.

Первый допрос 28 марта 1931 г. На допросе скрыл свое офицерство. Ни о ком не сказал ни слова: «У своих родственников Садомовых бывал, но никогда не встречал у них посторонних лиц».

Получил, однако, 10 лет исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ).

* * *

Это были последние штрихи к обвинению.

Ознакомившись со всеми показаниями (я конспектировал их только в существенной части, естественно, но ничего важного не упустил), мы можем дать совершенно объективную оценку всему делу, указать на некоторые причины, по которым оно возникло.

Судя по воспоминаниям В. А. Колниболоцкого (подробности ниже), дед Борис был непоколебимо уверен, что его погубил своим доносом барон Е. Ф. Корш, председатель Военно-охотничьего общества. Об этом упоминается трижды. Откуда шла такая уверенность, сказать трудно, возможно, оригинал доноса был показан ему следователем для убедительности. В деле такого документа, во всяком случае, нет, но нет и доноса Скребкова, о котором мы точно знаем из его собственных показаний, что он был. Так что сколько всего было доносов и чьих именно, судить трудно.

Странно только, что на дополнительных показаниях деда Бориса, данных 5 марта, после слов «… Корш… рассказывал разные антисоветские остроты»,на поляхстоитпомета: «арестовать». Арестовать доносчика? Конечно, могло быть и такое, но следов ареста Корша в деле нет. Судя по данным Рунета, историк, музейный работник Евгений Фёдорович Корш (1879, Москва – 1969, там же), окончил историко-филологический факультет Московского университета, работал в Москве в Историческом музее (1904-29)и умер в родном городе в возрасте 90 лет. Сведений о репрессиях по его адресу нет.

Кроме Корша, Колниболоцкий, отличавшийся отменной памятью, упомянул также Бубнова и братьев Струковых и резюмировал: «Вот эти четыре человека написали на Бориса Александровича донос». Но Бубнов и Струковы сами проходили по тому же делу и были осуждены. Возможно, деду показывали их показания на него, побуждая к откровенности, и эти показания он трактовал как донос…

Как можно с уверенностью судить по материалам допроса Скребкова, именно его донос в ОГПУ лег в основу всего дела. Скребкова и Сигина никто ни в чем не обвинил, они остались в деле лишь свидетелями, по сути – доносчиками. Возможно, не единственными (см. выше), но доносчиками. По словам Бубнова, Скребков вообще был сексотом.

Что касается доносчика Скребкова, им двигал, скорее всего, комплекс неполноценности, зависть, но только не «классовая сознательность», поскольку он и сам родился до революции в семье домовладельцев-предпринимателей и тоже относился к категории «бывших людей». Тот же комплекс читается и в показаниях Сигина, которому, якобы, «часто приходилось вести с ними борьбу – разъясняя им, что они глубоко не правы…». Воображаю себе этого идейного борца, с тремя курсами рабфака за плечами, который «прорабатывает» и «воспитывает» выпускника Морского корпуса…

25-летний Скребков, бывший милиционер (дед в ходе допроса именует его «совершенно деклассированным», считает «психически ненормальным», ни к чему не годным), 23-летний Сигин, бывший комсомолец, затравленный насмешками… Оба познакомились с Борисом Александровичем еще юношами в имении Брокар, знакомство продолжилось в Москве. Но здесь они уже были в компании белыми воронами. Их как мальчишек посылали, надо полагать, за вином и папиросами (Яхонтов: «Севастьянов использовал Скрипкова в личных целях»), но позволяли находиться в обществе, не гнали, в соответствии с демократическими традициями русской интеллигенции, допускали приобщиться к «приличной публике», где были офицеры, ученые, настоящий русский аристократ, артист Большого театра… Поначалу это, должно быть, льстило, потом стало раздражать, различия в воспитании, образовании резали глаз, росла зависть, в глубине душе зашевелилась острая «шариковская» классовая вражда к этим «бывшим людям». Которые, хоть и бывшие, а все равно баре…

Что же касается осужденных, то они, в сущности, жестоко пострадали лишь за свои длинные языки, которые имели обыкновение излишне распускать, как до ареста, так и – особенно – во время оного. Лишь немногие, наиболее умные и/или опытные арестанты, такие как князь Вяземский, сын министра Кишкин, бывший офицер Н. А. Садомов, оперный певец А. Н. Садомов, догадались держать язык за зубами на допросах. Остальные стали «болтать» и дали следствию материал на себя и своих подельников; в результате пострадали все – и кто болтал, и кто молчал.

Больше всех рассказал о себе с достойной лучшего применения откровенностью – сам Борис Александрович. По простоте душевной. А возможно, помня свой неудачный опыт обмануть ОГПУ в 1923 году, не желая повторить его. Он и пострадал больше других. Ему, видимо, и в голову не приходило, что в 1931 году в ОГПУ могут осудить и расстрелять за далекое прошлое, за подвиги времен Гражданской войны. Вот он о них и рассказывал во всех подробностях, упирая на прошлое (быльем-де поросло). Ведь в настоящем он ничего такого не делал! Между тем, именно его былые деяния, давно, казалось бы, списанные по амнистии и срокам давности, стали основной причиной сурового, смертного приговора.

Впрочем, все могло быть куда проще – ведь шла операция «Весна», тотально «зачищавшая» офицеров царской выделки. Вспоминает В. А. Колниболоцкий: «В начале апреля Б.А. в первый раз возвратился после допроса мрачный. Следователь сообщил ему, что бывших белых офицеров всех уничтожат, а бывшие офицеры царской армии будут отправлены в лагеря. Вечером Б. А. читал мне свое стихотворение. Я помню только первые слова: “Мысли крепово-черные”».

4 апреля Федор Дегтярев закончил стряпать свое липовое заключение, а 10 апреля уже состоялось судебное заседание коллегии ОГПУ, принявшее решение: Севастьянова расстрелять, семью выслать, имущество конфисковать.

В деле имеется

«Выписка из протокола заседания коллегии ОГПУ (судебное) от 10 апреля 1931 г.

Слушали: дело № 106754 по обвинению гр. Севастьянова Б. А., Бубнова А. Г. и др. в числе 11 человек по 58/4, 8 и 11 ст. УК.

Дело рассмотрено в порядке постановления Президиума ЦИК СССР от 9/6–27 г.

Постановили:

1. Севастьянова Б. А.

2. Яхонтова Н. Ф.

Расстрелять.

3. Садомова С. А.

Приговорить к расстрелу с заменой заключением в концлагерь сроком на 10

лет.

4. Бубнова

5. Кишкина

6. Вяземского124

7. Садомова Н. А.

8. Струкова Н. М.

Заключить в концлагерь сроком на 10 лет.

Семьи осужденных: Севастьянова Б. А. и Вяземского выслать, имущество их конфисковать.

9. Струкова С. М. заключить в к/л сроком на пять лет.

10. Ломач заключить в к/л сроком на три года125(Вишлагерь).

11. Садомова Анатолия Николаевича126лишить права проживания “- 12”»…

В конце документа типографским способом набрано: «Настоящее постановление мне объявлено» – и стоит подпись деда, сделанная, как выразился бы Вертинский, «недрожавшей рукой». Ксерокопию подписи мне подарил сотрудник МГБ, выдававший дело, она лежит в нашем семейном архиве.

* * *

Таков финальный документ по делу «контрреволюционной, террористической» группы, определивший ее судьбу. Отдельные отклонения от этой предначертанной судьбы у отдельных членов группы были. Даже Яхонтов, второй «смертник», избежал поначалу самого страшного, был избавлен от смертной казни (она настигнет его спустя шесть лет). Но моего деда Севастьянова Бориса Александровича никто не помиловал, наказание не смягчил.

«По утрам нас водили в умывальную комнату. 14 апреля Б.А. умылся очень быстро, а я задержался. Когда все вернулись в камеру, мне сообщили, что Б.А. вызвали “с вещами”. Он ушел спокойно и просил передать мне привет» (В. А. Колниболоцкий).

В апреле 1922 года дед с молодой женой вернулся из эмиграции в Россию – в апреле 1931 года был убит Советским государством, еврейской властью. Ровно девять лет прожил он на родине после возвращения, ни больше ни меньше.

На прошении РЖСКТ «Фрунзенского Объединения» о снятии печати с кв. 392 по д. 7 по М. Кочкам для проведения противогрибковых работ – помета: «д. 106754 фх – 553390 кол 10/4–31. В.м.н. приведена 15/4-31» (л. 308). Из чего следует, что высшая мера наказания была приведена в исполнение 15 апреля 1931 года.

В газетной публикации «Расстрельные списки», времен Перестройки, также указано: «Севастьянов Борис Александрович… Арест. 5 февраля 1931 г., расстр. 15 апреля 1931 г.»127.

В 1995 году обществом «Мемориал» был издан двухтомник «Расстрельные списки». В нем также указано: «Севастьянов Борис Александрович. Род. 1808, г. Ленинград (sic!), русский, б/п, обр. высшее, специалист по перевозкам в “Экспортлесе”, прож.: г. Москва, ул. Малые Кочки, 7-10-392. Арест. 5.02.1931. Приговорен Коллегией ОГПУ 10.04.1931, обв.: ПТА и участие в КРО128. Расстрелян 15.04.1931. Реабилитирован на основании ст. 1 УПВС от 16.01.1989»129.

Итак, временем расстрела следует, по всем источникам, считать 15 апреля 1931 года, местом захоронения – Ваганьковское кладбище города Москвы. В этом есть что-то провиденческое, поскольку именно на Ваганькове лежат все наши, включая моего отца Никиту Борисовича и старшего сына Бориса Александровича. Да и мне, надеюсь, там лежать.

Эпизод третий: как выжила семья

Что было дальше с семьей моего деда?

Об этом повествуют кратко документы.

20 апреля 1931 года бабка Тая расписалась на приговоре. Надежд не осталось.

В деле, на листе 310 – подписка Севастьяновой Т.Д о лишении права проживания в 14 городах, «выехать в девятидневный срок в с. Абдулино Башкирской республики». Отъезд удалось оттянуть на месяц, но ехать в итоге пришлось дальше: в деревню Ишли, вдвое более удаленную от Уфы.

Бабка была очень сильной женщиной, с характером. Такие не сдаются никогда, борются до последнего. Для начала она дерзко схватилась с властью за имущество семьи, полностью обездоленной органами безопасности.

Ведь, во-первых, во время обыска были изъяты не только документы, но и весьма ценные предметы, которыми успел обзавестись мой дед. В деле, между лл. 310 и 321 находится Протокол, в котором сказано:

«На основании ордера ОГПУ за № 9031 от 5/II– 31 произведен обыск у гр. Севастьянова Б. А..

При обыске присутствовал: председатель домоуправления Куликов Ив. Серг.

Взято для доставления в ОГПУ: Удостоверение личности 379571/4345, Учетный воинский билет 591/233 и мобилизационный листок и литер, профбилет 317724, военный охотничий билет, диплом, папка дело АКО, аттестат и послужной список, один кинжал, один кортик, двуствольное охотничье ружье тульского завода № 45458 с кожаным мягким чехлом, двуствольное ружье 12 калибра «Геко» за № 37253 в жестком кожаном чехле, монтекристо130системы Стивенс № 48069, и разная переписка, 5 экз. печ. листов на английском языке.

Обыск проводил комиссар оперода Потапов

Принял дежурный Поляков».

Во-вторых, комната, вместе со всем вообще находившимся в ней имуществом, была опечатана, арестована. Соответствующий акт гласит (л. 322):

«Согласно ордера ОГПУ от 17 апреля 1931 г. наложен арест на имущество Севастьянова Б. А.

Опись:

Гардероб зеркальный 1

Кровать никелиров. 1

Пружин. матрац 1

Тюфяк 1

Буфет 1

Этажерки 2

Этажерка стенная 1

Тумбочка

Стол столовый сосновый

Стулья столовые 6

Койка пружинная

Кожаный чемодан

Площадь состоит из одной комнаты из 3 ½ кв. саж. Семья жена и сын.

17.04.31».

Семью деда, надо полагать, просто вышвырнули на улицу: живите где хотите и как хотите, а домой возврата вам нет. Но бабка Тая с этим не собиралась мириться. Вот ее заявление (л. 324):

«В ОГПУ Таисии Дмитриевны Севастьяновой, прож. М. Кочки д. 7 к. 10 кв. 392 Заявление. 17.IV.31, представителем ОГПУ наложен арест на имущество Б. А. Севастьянова, которое не является только его личной собственностью, а также и моим, поскольку мы оба работали и вели общее хозяйство. № ордера 1087.

Я работаю с 1923 г. и по сие время имела за этот период перерыв в работе только с 15/VIII-30 по 1/VII-31 г. по болезни (психастения). Профбилет № 64715, таким образом ясно, что я учавствовала в приобретении всей описанной обстановки.

Прошу ОГПУ снять арест с вещей, необходимых для моего и малолетнего сына пользования:

кровать

пружин. матрац

койка

платяной шкаф

стол

стулья

буфет

этажерка детская

тумбочка

чемодан

к сему прилагаю копию долгового обязательства о приобретении мной кровати и матраца на мой личный заработок и копию долгового обязательства на шкаф и буфет местной покупки. Чемодан же является личной моей собственностью еще до замужества.

20.IV.31 Таисия Севастьянова»

Очевидно, заявление возымело действие, поскольку следующий акт гласит:

«Согласно ордера ОГПУ от 11 мая 1931 г. снят арест с имущества Севастьянова Б. А. Все передано в домоуправление для передачи гр. Севастьяновой Т. Д.»

Но что было делать со всем этим, даже отсуженным имуществом? Ведь семье загубленного деда предстоял скорый выезд в ссылку. Уже через десять дней, 22 мая они отправились в Башкирию. Успела ли бабка Тая что-то продать или перебросить в Подлипки к свекру? Если и да, то, видимо, не все, о чем позволяет догадываться такой документ (л. 308), как Прошение РЖСКТ «Фрунзенского Объединения» о снятии печати с кв. 392 по д. 7 по М. Кочкам для проведения противогрибковых работ. Видимо, в ответ на это прошение, 16 августа 1931 года, когда семья уже давно была выслана, комнату, где жили Севастьяновы, наконец распечатали. Все имущество, находившееся в ней, было передано в управление РЖСКТ. Воспользоваться им бабушка и отец, даже вернувшись из ссылки, уже вряд ли смогли. Их не только осиротили, но и ограбили. Мы знаем и помним, и не забудем, кто это сделал.

Но не зря были мой прадед – из поморов, а бабка – из ветеранов Гражданки.

Даже когда все было – хуже некуда, они продолжали борьбу за жизнь. Видимо, с помощью переписки был составлен план вызволения из ссылки, и они начали действовать. В нашем семейном архиве хранится подлинник письма бабки Таи. Оно возможно, не было зарегистрировано, как должно, и не попало в опись дела деда, почему мне и позволил его забрать с собой сотрудник МГБ, выдававший мне дело на ознакомление. Это бесценный подарок. Написанный на простом тетрадном листе с оторванным верхним уголком, так что текст отчасти мною реконструирован, он гласит:

«В О.Г.П.У.

Заявление

Т. Д. Севастьяновой

Прожив. БАССР п/о Бузовс…<нрзб.>

Ишли б-ца

Прошу вашего разрешения на въезд мой ссыном в Подмосковную, ввиду имеющейся хронической малярии у сына Никиты 7 лет, осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества.

За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району.)

Выслана по делу своего мужа Бориса Александровича Севастьянова, арестованного 5/II1931 г. № не помню.

Въезд прошу разрешить на ст. Подлипки Сев. Жел. дор. к Севастьяновым Александру Тимофеевичу и Ольге Андреевне.

7/III32 г. (Подпись)

P. S. Справка врачебной комиссии, заверенная с/с, была послана 2/IIIв Д. Кр. Кр. <департамент Красного креста?>. Т.С.».

С этого письма началась новая жизнь.

Следующий документ – заявление прадеда:

«Военному прокурору Верховного суда СССР Командира РККФ в отставке, Персонального пенсионера РККА Александра Тимофеевича Севастьянова Заявление. Сын мой, командир запаса РККФ Борис Александрович Севастьянов был арестован 5 февраля 1931 г. в Москве и судим затем коллегией ОГПУ (дело № 106754; обвинение по ст. 58, пп. 4, 8 и 11).

С 15 апреля 1931 г., т. е. со дня последней передачи продуктов питания, никаких сведений о моем сыне не сообщалось семье; по справкам в приемной ОГПУ (на Лубянке) давали лаконичные неясные ответы: “приговор приведен в исполнение”. Семье подсудимого сына заявлено было лишь о высылке “- 14”.

Семья моего сына состояла из жены – Таисии Дмитриевны Севастьяновой и сына Никиты 7 ½ лет.

Местом высылки оказалась Башреспублика, Аургазинский Р. И.К., деревня Ишлы; занятием в месте высылки оказалась должность фельдшерицы в местной ишлинской деревенской больнице.

22 мая 1931 семья осужденного отправилась на место высылки.

После годичного пребывания в глухой отдаленной местности здоровье жены пошатнулось; особенно пострадал малолетний сын: он сперва перенес скарлатину, от которой остались последствия, а затем была обнаружена хроническая малярия.

Для восстановления здоровья больной матери и малолетнего ее сына я прошу о сокращении срока высылки, возвращении из Башреспублики и права поселиться у меня (Мытищенский р-н Моск. Обл., сев. Жел. дор. станция Подлипки, Калининский поселок, д. 9/б. 49, кв. 10) для возможности оказания медицинской помощи и ухода и принятии на мое иждивение.

Приложения: 1) справка № 843 о состоянии здоровья Никиты Севастьянова, выданная зав. Ишлинской больницей,

2) копия справки Ишлинского сельсовета от 01.03.1932.

А. Т. Севастьянов 07.06.32»

В приложенной справке сказано: «…Никита, 8 лет, страдает хронической малярией на почве которой за последнее время развивается туберкулезная интоксикация с бронхаденитами. Кроме этого имеется повышенная нервная возбудимость. В виду изложенного желательна Севастьянову перемена климата и соответствующее лечение».

Письмо возымело действие. Возможно, оно было не первым, или в ход пошли неформальные контакты прадеда – я точно не знаю.

До знаменитого сталинского тезиса «сын за отца не отвечает»131было еще далеко. Однако что-то дрогнуло в гигантской репрессивной машине Страны Советов. Неожиданно воспоследовало ходатайство пом. прокурора ВС СССР О. Кондратьева от 11.06.32 г.

И вот уже «01.07.32 г. Повестка ОГПУ. Дело № 106754. Севастьянов Борис Александрович, дворянин, бывший белый морской офицер-лейтенант, организатор контрреволюционной офицерской террористической организации. Постановлением коллегии ОГПУ от 10/IV-31 г. расстрелян. Семья в составе жены – Севастьяновой Т. Д. и сына Никиты, 7 лет, выслана в Башреспублику (- 14). Дело ставится на пересмотр по ходатайству В. Прокурора, ввиду болезни Севастьянова Никиты (хроническая малярия, туберкулез)» (л. 330).

Через год и три месяца после расстрела деда, состоялось новое судебное заседание коллегии ОГПУ 14 июля 1932 года. Оно не пошло вполне навстречу просителям, но частично пересмотрело свое решение: вместо «семью выслать, имущество конфисковать» – «Севастьяновой Таисии Дмитриевне и сыну Никите разрешить свободное проживание», но только… «в пределах Башкирской республики».

Как получилось, что в итоге мать и сын оказались не «в пределах Башкирской республики», а все-таки в Подлипках, у свекра, мне пока что неведомо. На этот счет никаких документов в деле деда не содержится. Вполне возможно, это была их личная инициатива, их риск. Главное было сняться с учета в Ишлях, получить право на выезд из гиблой точки в глухой степи…

Я бы не удивился, если бы узнал когда-нибудь, что бабка Тая вернулась с сыном к свекру и свекрови, не спросившись у «органов», а возможно и заменив документы. К счастью, все обошлось каким-то образом, их оставили в покое. Какой ценой давался этот «покой», можно себе представить. В любой момент «беглецов» могли разоблачить. И что тогда? Не хочется и думать.

Но – обошлось. Так закончилось расстрельное дело моего деда Бориса.

В жизни семьи Севастьяновых закрылась очередная страница и – началась новая.

АВТОБИОГРАФИЯ МОЕГО ДЕДА, СЕВАСТЬЯНОВА Б. А.

Я специально выделил в отдельную главку свой конспект Протоколов допроса моего деда (23 февраля 1931 года и др.). Потому что это не что иное как его краткая, но в целом исчерпывающая автобиография. В плане понимания причин расправы с дедом она ничего не добавляет к тому, что мы узнали из предыдущих главок и эпизодов. Был донос, был оговор, было предвзятое, недобросовестное следствие, было грубо сшитое, сфальсифицированное дело и наспех вынесенный приговор – таких дел, надо полагать, было множество, они были поставлены в ОГПУ при Ягоде на поток. Зато перед нами документ, позволяющий относительно подробно проникнуть в историю жизни моего деда, короткой, но насыщенной событиями. Многое из того, что выше было означено как бы пунктиром, станет яснее и детальнее.

Протокол допроса 23.03.31 (лл. 28-69). Машинопись, сделанная со слов деда. Допрашивал уполномоченный 2 отдела ОО ОГПУ Ф. Дегтярев. На машинописной копии: «Дегтяреву. Весьма ценный протокол допроса… Евгеньев». Как видим, дело с самого начала было под пристальным вниманием начальства: Ягода выписал ордер, Шептицкий (Евгеньев) зачитывался протоколами допросов… Характерно: даже он обратил внимание на то, что в настоящее-то время предъявить Борису Севастьянову нечего. Но это их не остановило, конечно же.

Итак –

«Я родился в 1898 г., мой отец бывший полковник морской артиллерии. Сейчас живет в Москве (под Москвой, ст. Подлипки Сев. Ж. д. Калининский поселок, д. 49, кв. 10) и является пенсионером Морведа. Сейчас отец… служит на завода № 8 Орудийно-Арсенального треста контролером. Ему сейчас 67 лет. Мать… тоже пенсионерка – как бывшая учительница. Живет она с отцом. С отцом и матерью живет мой младший брат Игорь… рождения 1908 г., студент художественного техникума МОНО, и племянник Богуславский Николай Викторович – оба беспартийные.

Под Иркутском вблизи ст. Половина проживает брат мой Владимир… рождения 1906 г., работает на фабрике “Фарфортреста” заведующим художественным цехом “Хайтинская фабрика”, а в Детском Селе под Ленинградом живет сестра Александра Александровна Мартынова – вдова с тремя детьми.

До первых годов моей учебы я жил в семье родителей на Морском полигоне под Ленинградом – с 9 лет был отдан во 2-й кадетский Петра Первого корпус, в котором пробыл до 1915 года, а по окончании кадетского корпуса перевелся в военно-морское Его императорского Высочества цесаревича училище и во время практических плаваний находился на действующем Балтфлоте – эскадренном миноносце “Внимательный” сначала сигнальщиком, а затем вахтенным начальником (л. 28). // Находясь в этом морском училище, я будучи явно монархически настроенный, тем более еще накачанным монархическим духом, Февральскую революцию встретил враждебно.

В связи с Февральским переворотом, наш корпус (морское училище), так же, как и я, был настроен контрреволюционно. В училище, в связи с этим, возникли две группировки, одна левая (революции сочувствовавшая), во главе Мигай (гардемарин), Матвеев – ныне инспектор погранохраны ОГПУ в Москве,.. Краснов Александр Иванович132и много других, а во главе правой, т. е. монархической, стояли: Петров Николай Александрович, потом служил у белых Деникина, Крюгер Евгений133, барон Медем Алексей134, я… и много других. Мы в первые дни Февральской революции, во главе с руководящим начальствующим составом, имея сплоченную монархическую группировку, создали из нее контрреволюционную монархическую организацию и этой организацией противопоставили себя революционному правительству, и только после того, как у нас вышло продовольствие и был арестован начальник морского училища контр-адмирал Карцев Виктор Андреевич135, вынуждены были сложить оружие.

До этого момента, т. е. до сдачи оружия, наша монархическая организация вела свою работу, начала устраивать конспиративные собрания – там же, в помещении училища, с таким расчетом, чтобы об этих собраниях не знала левая группировка и на этих нелегальных собраниях обсуждали возможность реставрации царской власти, (л. 29) // с этой целью связались с Пуришкевичем. Связь с Пуришкевичем организация восстановила через Петрова Н. А., к которому по паролям… являлся от Пуришкевича представитель Глинский Борис Борисович… старик, совершенно седой.

Главным руководителем нашей контрреволюционной монархической организации… являлся Петров136и Розе137,… а главными членами являлись Афанасьев Николай, Сенкевич Арсений, Крюковский Владимир, Крюгер Евгений, Фельман Андрей, Мичкасский, Коренев Георгий (сейчас в Ленинграде) литератор под псевдонимом “Юрий Геко”, Колбасьев Сергей, два других Матвеева, Константин и Сергей, Гинтовтофт, Савинский, Славинский, Ромувольт, Эриксон Евгений, Ососов Иван, Асканов, Эмме Павел, Коновалов Георгий, граф Бобринский Гавриил, Смирновы Александр и Николай, Александров Николай, Морев Борис, Суботин Николай, барон Прейлицер фон Франц-Георгий, Казанский Георгий, Говяго Николай, Каменев Сергей и мн. других, фамилий коих сейчас не помню. В нашу контрреволционную организацию входили гардемарины, кончавшие училище в мае 1918 г. Овсянников, Чухнин, Дяченко, Григорьев, Малаха…, два брата Павловых, Михайлов, Масленников, Медер и из корпусных офицеров: ст. лейтенант Пяткин. Он всегда информировал организацию о предполагавшихся правительственных мероприятиях по разгрому организации (л. 30). //

Цели нашей организации были восстановить связь с монархическими организациями, находившимися в Ленинграде и других городах СССР, пособничество побегу арестованной царской семьи, свержение революционного правительства и восстановление царской власти (абзац подчеркнут. – А.С.).

Нашей организации Пуришкевич дал директиву: немедленно восстановить нелегальную связь со всеми кадетскими корпусами, военными училищами (юнкерскими) и в любой момент быть готовыми к выступлению.

Целью нашей было создание нелегальных монархических организаций среди кадетов и юнкеров, приобрести оружие, вести работу по подготовке свержения власти и восстановления монархии (подчеркнуто. – А.С.). Нами такая связь восстановилась через Петрова со 2-м конным корпусом (или дивизией), находившимся на юге, а также восстановили нелегальную связь с “Союзом Георгиевских кавалеров”. Последнюю связь восстановили через ротмистра Амбразанцева, а от нас Петрова и Крюгера.

По поручению нашей контрреволюционной монархической организации я лично был послан во 2-й кадетский Петроградский корпус, но, когда я начал проводить свою работу по агитации, кадеты не откликнулись, и я вынужден был корпус оставить.

Петров ездил в 1-й кадетский Петроградский корпус, где создал организацию…

Связь с Михайловским артиллерийским училищем… Связь и создание монархической нелегальной организации в Николаевском Кавалерийском училище… (л. 31). //

В момент октябрьского переворота к нам… явился капитан 2-го ранга Лукомский (потом был у белых начальником Днепровской флотилии), который созвал… конспиративное собрание и объявил, что нашей задачей является поднять контрреволюционное восстание, захват минного заградителя “Амур”, пуск ко дну миноносцев “Забияка”, “Победитель”, стоявших на Неве и приобретение оружия. Патроны он, Лукомский, будет доставать и организацией в дальнейшем будет руководить он.

Перед выступлением от нас он потребовал представителей на инструктивное собрание… Однако выступление не состоялось, т. к. стоявшие в Петрограде военные части и казачьи полки отказались выступать.

Кроме изложенного добавляю, что к нам в организацию для связи приезжал офицер штабс-капитан Булыгин Аркадий Георгиевич как представитель стрелкового полка офицерской стрелковой роты. Он по существу являлся живой связью между нелегальными организациями.

Припоминаю, что во время моего отсутствия из военного училища в 1917 г. в мае месяце я, вращаясь среди революционно настроенных военных, солдат и матросов, помимо всякого желания одел красную ленточку, а когда вернулся снова в военное училище (л. 32) – изорвал ее на куски, чем самым доказал своим единомышленникам по монархической организации, что остаюсь преданным монарху, после чего мои товарищи перестали меня бойкотировать.

(Какая прелесть! Он, кажется, до конца дней стыдился своего поведения и оправдывался за эту ленточку, хотя не ко времени и не к месту, храня верность былым убеждениям… – А.С.)

Октябрьская революция разогнала кадетские корпуса и юнкерские училища и монархическая наша организация с последними порвала связь. Оставаясь в своем морском училище, я его окончил в марте 1918 г., после чего отправился в Гельсингфорс и поступил на эскадренный миноносец “Боевой”. Связь поддерживалась мною с отдельными членами бывшей нашей организации Гинтоватовым138, Субботиным, Прейлицером, Соболевым Леонидом (подчеркнуто. – А.С.) и другими, фамилии забыл. Они уже связь с организацией порвали.

Другие члены нашей организации, с которыми я встретился потом, производили вербовку для отправки на юг (Дон) нелегально в армии Корнилова, а потом Деникина.

Главными деятелями этой вербовки были:

Зимою 1917–1918 г. – Розе, Осканов, Ососов.

Летом 1918 года – Козлов Сергей и бывший мичман Михайлов…

Мне делали предложение нелегально отправиться на Дон или же принять участие в террористической организации против членов Советского Правительства – Розе.

Он, Розе, предлагал меня связать с членами этой террористической организации, которая якобы возглавлялась Савинковым. Я категорически отказался и об этом не донес. Это относится к декабрю 1917 и январю 1918, а летом 1918 (л. 33) Козлов просто предложил мне отправиться в белую армию.

В это же время я узнал, что в Ленинграде Михайлов Петр Петрович, капитан IIранга и мичман Лисаневич… стоят во главе контрреволюционной организации, подоготовляющей восстание против Советской Власти минной дивизии, и что одним из членов этой организации, машинистом с эсминца “Зверев” Зосимуком Феодосием был убит тов. Володарский. Об этом я также скрывал (не донес властям, т. к. это мне не было достоверно известно)139.

Лисаневич одно время находился в Москве, а сейчас, кажется, в Ленинграде. Михайлов потом был у белых и сдался красным по разгроме северной белой армии и после этого находился на службе в рядах красного флота140. С Лисаневичем Михаилом я встречался в Москве в 1926 году во время регистрации бывших белых офицеров. Он и я состояли на учете как бывшие белые в ОГПУ. Он среднего роста, был бритым, шатен, плотного телосложения141.

Восстание, которое подготовляли они, не удалось, и они ушли на Ладожское озеро на трех миноносцах “Свобода”, “Лейтенант Ильин” и “Гавриил”. На этих кораблях была эсеровская организация, и Михайлов был там одним из главнодействующих лиц этой организации. Остальные миноносцы, стоявшие у Обуховского завода, в том числе и “Внимательный” или “Боевой”, точно не помню, на каком был я, отказались принять участие в выступлении.

Ушедшие миноносцы были взяты в плен и разоружены, а командующий состав их, Михайлов, Лисаневич и др., переодевшись в матросскую форму, скрылись при полном содействии своих команд… (л. 34).

(Отчеркнуто от слов «Мне делали предложение…» до сих пор. – А.С.)

К моменту подавления подготовлявшегося восстания минной дивизии, возникли белые отряды на Ладожском озере (в Карелии и на Эстонской границе). Я служил во вновь организуемой речной красной флотилии в г. Новгороде. Занимал должность флаг-секретаря… но так как надобности в этой флотилии не было, ее расформировали, а отряд был переведен в состав Ладожской озерной флотилии… Я же от флотилии был отчислен 14.11.18 г. и направлен в распоряжение штаба РККА Флота в Ленинграде.

Имея целью узнать, куда лучше устроиться на службу, я зашел на курсы Усовершенствования комсостава – бывшие офицерские классы, где познакомился с офицером-мичманом Эвертом Борисом Алексеевичем, отец которого являлся командующим юго-западного фронта.

Эверт Б. А., узнав от меня о том, что я морской офицер, предложил мне бежать нелегально на юг в ряды белой армии. Так как у нас в то время сильно существовали традиции офицера – защитника монархии и героизма, я свое согласие ему дал, после чего Эверт купил чистые бланки со штемпелями и печатями “военнопленных-беженцев” за подписями, которые лично он изготовил мне на имя (л. 35) // матроса Андрея Басова, возвращающегося на родину в Одессу из лагеря “Гутфслог”, а себе на фамилию – не помню.

Семья моя о моих планах и отъезде ничего не знала, и мы из Ленинграда выехали на Жлобин и Оршу 14.01.19 г. По этим документам литера и продовльствие от комендантов везде доставал я. Эверт никуда не ходил. Деньги были у Эверта.

Фронт мы переходили нелегально трижды: первый раз “Петлюра – красные”, второй раз “Петлюра – Григорьев” и третий раз Петлюры и Деникина. Несмотря на трудности мы в Одессу приехали благополучно около 15.02.19 г. Прибыв в Одессу, мы явились в штаб (морской) деникинской армии, где был адмирал Ненюков, по распоряжению которого были направлены на транспорт “Кронштадт”, где нас встретили черноморские офицеры неприветливо. Это вызвано отсутствием вакантных мест для офицеров. В штабе Ненюкова я встретил своего товарища по морскому военному училищу Ворожникина Сергея142, который занимал в штабе должность флаг-офицера и, опознав меня через несколько дней предъбывания в Одессе, мы вынуждены были поступить на пароход…

Этот пароход вез из Одессы несколько ящиков денег для белой армии в Мариуполь, и мы их охраняли.

В Севастополе я направился в штаб флота, а Эверт остался в охране денег на пароходе (л. 36).

В штабе меня на службу не приняли, и Копытько143предложил мне отправиться в Симферополь, где его брат, капитан Добровольский Мартын Антонович, формировал мотоциклетную команду. Хотя я не был знаком с мотоделом, я все же отправился… Получил назначение в его команду рядовым. Довольствовался я при отдельной инженерной крымской роте.

В связи с успешным наступлением красных войск, наша команда была направлена в Феодосию и там же остановился штаб армии.

При начавшейся эвакуации местностей Крыма, меня вызвал генерал-квартирмейстер Коновалов и как моряку, по рекомендации Добровольского, предложил вывести из Феодосии в Керчь три катера. Команду для этих катеров предложил взять из состава мотокоманды.

Я взял с собою 15 человек, в т. ч. оказались три человека из контрразведки: поручик Киреенко Александр, штабс-капитан Ксианжаки Иван Александрович и поручик Вишняков Сергей.

Катера оказались совершенно в негодном состоянии и требовали немедленно трехдневного ремонта. Штаб армии на это согласился.

По выходе из Феодосии в море бушевала ненастная погода, и мы с трудом примкнули к берегу у местечка Карангат144. Из Карангата я командировал в главный штаб трех человек: корнета Букалова Алексея, Киреенко Александра и вольноопределяющегося Майдаговского Петра за получением дальнейших указаний. Они из Керчи привели пароход “Гидра” и привезли указание, чтобы я сформировал дивизион и стал во главе его (л. 37).

В этот момент мне погранстража донесла, что в море замечена фелюга. Эту фелюгу я задержал, на которой, как оказалось, пытались бежать за границу греческий консул из Феодосии и еще несколько состоятельных лиц. По просьбе командира погранпоста полковника Боровкова… оставить их на фелюге, я дал согласие, а контрразведчики Киреенко и Вишняков предложили мне не давать обыскивать задержанных пограничникам, а обыскать их самим, и все, что будет найдено у них, отобрать. Я не подчинился им.

Боровков отобрал у них большую сумму золота и донских и царских денег, о чем был составлен акт. Задержанных Боровков отправил в штаб армии. За деньгами из штаба армии приехал полковник Аметистов, который деньги взял под расписку, а мне приказал немедленно выступать в Керчь.

Прибыв в Керчь, я явился в распоряжение капитана Iранга Дмитриева Николая Николаевича, бывшего там старшим морским начальником, который, зачислив мою команду и катера в состав Азовской флотилии, а меня назначил командиром парохода “Гидра”.

Я здесь выполнял роль охраны, выступал в море, ловил фелюги145и контрабанду.

9 мая 1919 г. мною были задержаны две фелюги с людьми, они шли из Новороссийска под Феодосию, это были беженцы, возвращавшиеся из Новороссийска к домам (л. 38). //

В этот момент я встретил Петрова Николая Александровича в Керчи. Он служил в конном Дроздовском полку вольноопределяющимся. Он попросился ко мне, я его принял и он служил у меня матросом.

Указанные выше фелюги я задержал и направил с охраной по три человека на каждой фелюге в Керчь.

В охрану входили…

В пути Букалов свою фелюгу довел в Керчь благополучно, а Киреенко, Вишняков и Петров находившихся в фелюге людей обобрали и потопили, а фелюгу, по приходе в Керчь, продали. Об этом я узнал и сейчас же подал рапорт Дмитриеву с просьбой об их аресте и предании военно-полевому суду. Но так как эти все трое служили в контрразведке, наказания не понесли, а я был обвинен в большевизме. В результате 17.06.19 г. был я арестован и посажен под арест. Под следствием находился около двух месяцев по обвинению меня в том, что в Ялте я в начале 1918 г. топил офицеров. Командование пароходом “Гидра” было передано мичману Медему Алексею.

Я был направлен под охраной на своем же пароходе “Гидра” в Севастополь. Следствие продолжалось, которое вел генерал-майор Твердый, имени не знаю146. Обвинение не было доказано, однако я был направлен в Волжскую военную флотилию в г. Царицын.

В Царицыне я был командиром катера МК-3147… (л. 39). //

Мой помощник на катере был поручик Черепенников Георгий Иванович148.

Флотилия эта бездействовала. Потом в ноябре 1919 эвакуировалась в Мариуполь, но т. к. личный состав был отправлен вперед, катера попали в плен. В это время уже началось полное разложение в частях белых войск. Из Мариуполя пошли командой в Севастополь, а я с Черепенниковым и 18 человек команды был брошен в Мариуполе и уходил из Мариуполя на шаланде.

Находясь уже в Керчи, я встретил офицера старшего лейтенанта Люби Константина Григорьевича – бывшего коменданта на ледоколе “Гайдамак”, который, узнав, что я морской офицер и с командой нахожусь в бедственном положении, предложил всем нам поступить на ледокол, и я был назначен старшим его помощником.

04.01.20 г. мы вышли в Азовское море, где и замерзли около Арабатской косы при попытке снять с мели канонерскую лодку “Кубанец”.

Во льду стояли до тех пор, пока не растаяло и мы, получив уголь с ледокола № 3, пришедшего из Керчи, вернулись в Керчь. В этот же момент получили приказ, что Люби назначается командиром канонерской ложки “Страж”, а я и Черепенников к нему назначаемся вахтенными начальниками.

31.03.20 выехал в Керчь.

18.04.20 (старого стиля) под 1 мая канонерская лодка “Страж”, канонерская лодка “Грозный”, ледокол “Гайдамак” и катер “Никола Пашич” вышли в море. Среди моря корабли остановились и был созван совет комарндиров под председательством начальника штаба флотилии старшего лейтенанта Карпова Бориса Владимировича149, который был на “Волге” (Люби в этом походе не участвовал, был болен, и его замещал ст. лейтенант Дон Сергей150).

Я не совещании этом не присутствовал, но по окончании его меня вызвал к себе Дон и передал распоряжение совета этих капитанов о том, что на рассвете я должен на катере, вооруженном двумя пулеметами и командой около 16 человек, под командой Карпова, ворваться в Мариупольский красный порт и захватить с собою какие возможно суда, а что будет захватить невозможно – затопить.

Эту операцию должны будем провести провокационным путем, а именно: наши канонерки будут обстреливать из артиллерии перелетами мой катер с таким расчетом, чтобы снаряды ложились и наносили поражение Мариупольскому порту и этим самым, с одной стороны, дадим возможность красным полагать, что они обстреливают нас, якобы отступающий советский сторожевой катер, чем самым обезопасить наше поражение со стороны красных, а с другой – нанести сокрушительный удар красной мариупольской флотилии и дать возможность нам успешно выполнить эту оперзадачу.

При входе нас в ворота Мариупольского порта, Карпов приказал открыть пулеметный огонь по порту, где находились два корабля, ледокольный катер “Республиканец” и баржа-паровая “Софья Куппа”151.

Мне было дано вооружение – топор152, ручная граната, Черепенников – револьвер “Браунинг”, а остальная команда в основном находилась на катере при двух пулеметах.

Не дожидаясь, пока “Никола Пашич” подойдет к “Республиканцу” вплотную, я и Черепенников выскочили на борт “Республиканца”, где ни одного человека не было, на котором оба 47-мм орудия были заряжены, и в пулементе была заряжена лента, и “Республиканец” был на ходовой готовности. Я обрубил швартовы “Республиканца”, подал конец буксира на “Пашич” и с Черепенниковым тут же перебежали на “Софью Куппа”, где также никого не было.

“Софья Куппа” стояла на якоре, но один я якорь снять не мог, начал рубить якорную цепь, в это время совершенно неожиданно для меня из-за угла здания показался красный отряд в 40 человек с пулеметом. Крикнув об этом Черепенникову, я бросил в наступающий красный отряд гранату, которая не разорвалась, что дало возможность минутного замешательства красному отряду, а мне и Черепенникову удалось соскочить на “Республиканца”, которого “Пашич” успел отвести от стрелки, я стал на руле, а Черепенников, пользуясь случаем зарядки орудий, сделал два выстрела по “Софье Куппа”, которая тут же затонула, а мы под сильным пулеметным обстрелом со стороны красных вышли с захваченным “Республиканцем” из порта в море, благополучно прибыв в Керчь на буксире канонерки “Страж”. Тут в Керчи “Республиканец” был переименован в “Азовца”, а я был назначен его командиром, а Черепенников – моим помощником. За этот подвиг я был произведен в лейтенанты, а Черепенников – в поручики.

Корабль был поставлен на ремонт в Керчи, а я в это время поступил на штурманские ледокольные курсы по повышению квалификации… Одновременно с этим выходил в дозоры в море.

Командуя этим же ледоколом “Азовец” в августе, я был отправлен под Темрюк, занятый красными частями, где должен был поступить в распоряжение командира канонерской лодки “Салгир”…

Вместо “Салгира” навстречу мне вышел пароход мне неизвестный, вооруженный двумя 76-мм пушками и одною 47-мм, а у меня было два 47-мм орудия.

Первый пароход открыл по мне орудийную стрельбу, поддержанный 42-линейной батареей с берега Темрюка. Стрельба велась по мне, из накрытия артиллерийского огня со стороны красных я не выходил около часа десяти минут.

Это вынудило меня вступить в бой с пароходом вдвое сильнее моего и на 35 минуте боя удачно попавшим моим снарядом было нанесено ему поражение (испортил машину и котел), что вынудило пароход выброситься на берег и взорваться153(л. 43). //

С этого момента мой катер (ледокольный катер. – А.С.) в боевых операциях участия не принимал, лишь выходил в дозор. Я же заболел тифом и болел почти до самой эвакуации белых из Крыма.

Во время эвакуации я был назначен помощником командира транспорта “Мечта”154

Во время выхода в море я опять получил производство за бой с указанным пароходом, т. е. так называемый “августовский бой”, в старшие лейтенанты и награжден орденом “Николая Чудотворца”155.

По приходе в Константинополь, я был назначен командиром парохода “Голанд”, шедшего в Бизерту вместе со всей эскадрой. Не желая возвратиться в СССР, я отказался идти в Бизерту, а вернулся на “Азовец”, оставшийся в Константинополе.

Через некоторое время к нам на “Азовец” явились французские жандармы, выгнали нас из него и подняли свой французский флаг, а затем они его продали какому-то греку. Они же – французы – распродавали увезенное нами имущество безценно – кому попало. За время пребывания на “Азовце” мы получали от французов паек и, кроме того, организовали артель рыбной ловли, а впоследствии, когда началась торговля с СССР, организовали артель грузчиков.

Видя все, что творилось среди нас, эмигрантов (расхищение французами и Врангелем со штабом русского имущества), я в своих монархических убеждениях стал разочаровываться и начал искать пути возвращения в СССР (л. 44). //

Скоро я познакомился с лейтенантом Колтыпиным (имени не знаю)156, которому рассказал о том, что желаю вернуться в СССР, и он на это предложил мне познакомиться через него с неким лицом, имеющим отношение к СССР.

Действительно, не прошло несколько времени, он познакомил меня с бывшим полковником Генштаба Иваном Дмитриевичем Анисимовым, который якобы работает сейчас в ОГПУ. Этот Анисимов в то время был председателем “Союза возвращения на родину” и этот Анисимов предложил мне сообщать ему сведения по флоту, о настроениях по флоту, приказах и т. п. Что мною и производилось. Одновременно я вел работу среди эмигрантов по возвращению в СССР для полезной созидательной работы. А потом в одно прекрасное время Анисимов предложил мне отправить в СССР секретный пакет для РВСР, что я исполнил.

Вместе со мною возвратился в СССР командующий белой запасной армией Лазарев Борис Петрович, который, якобы, сейчас работает в ОГПУ в Ленинграде и является преподавателем в Борисоглебской кавшколе.

Приехал в Севастополь на торговом пароходе “Люси” под эстонским флагом 02.04.22 г., где меня встретил Ульрих, которому я сообщил о поручении. Был вызван в ОГПУ к особо уполномоченному т. Виленскому, которому я передал пакет.

Из Севастополя был направлен в Харьков, где был допрошен, и написал я письмо на имя “Союза морских офицеров”, которые являлись отъявленными монархистами – в некотором смысле – даже фашистско настроенные, и написал письмо своему машинисту Виткалову Ивану Кузьмичу и боцману Лауверту Александру Карловичу, которых просил вернуться и оказать содействие другим.

Из Харькова выехал к родным, где повидался с ними и вернулся в Харьков.

В Харькове поступил в АРА сначала рабочим, а потом был курьером дипломатическим как владеющий английским языком, а потом был завскладом.

13.12.22 г. из АРА уволился и выехал в Москву; из Москвы выехал в Ленинград. В Ленинграде я служил в торговом агентстве “Доброфлота” с 02.02.23 по 26.03.23 г., потом был сокращен и до мая месяца был без работы, а 21.05 был арестован и содержался под арестом до 7 июня. Из Ленинграда приехал снова в Москву, остановился у родственников жены доктора Забугина Ф. Д., живущего – Столовый пер., 13 и вскоре поступил в МОНО воспитателем в детский дом “Колонии в бывшем имении Брокара”. Был я здесь воспитателем детей, а потом завхозом в детском клиническом отделении Нерво-диспансера (sic!). В 1926 году перешел педагогом в 32 школу ХОНО157. Здесь служил до июня 1930 г.

В декабре 1929 г. я поступил по совместительству работать в порядке общественном по морскому делу, организовав 2-й Хамовнический полуэкипаж Осовиахима и по своей работе имею результат – 2-е место по области.

Я пытался устроиться на флотскую службу, поэтому подал заявление в Морштаб, но там отказали (л. 46). //

После поступил в Экспортлес, где служил до 1931 г., 20.01, а потом уволился и изъявил желание выехать на лесосплав в Северный край, на реку Пинею158, где пробыл до 13.11.30 и сплав закончил на 100%.

До ареста ничем не занимался, за исключением того, что писал стихи.

Проживая в Москве, я поддерживаю следующие связи:

Братья моей жены – 1) бывший дворянин-разночинец Илодельф (sic!) Дмитриевич Забугин, профессор нервопотолог (sic!)159, настроен лояльно по отношению к Советской Власти. Семья – жена Инна Михайловна на иждивении мужа, дочь Галина – студентка медфака IМГУ, сын Петр – комсомолец – студент-мелиоратор, 2) Леонид Дмитриевич Забугин, дворянин-разночинец… работает статист.-инструктором в Институте ВСНХ. Настроен вполне лояльно, хотя в кругу своих домашних любит, что называется, поскулить. Жена его Павла Викторовна – партийная, дочь комсомолка, сын работает в Коммунистической Академии.

Поддерживаю связь со своими родными, хотя бываю у них довольно редко. Отец… сын крестьянина Архангельской губернии, села Усть-Вага, образование получил за счет своего брата Василия Тимофеевича Севастьянова, работавшего в типографии Министерства финансов (ум. 1912), затем жил уроками и исключительно благодаря своей настойчивости поступил в Морское техническое училище в Кронштадте (впоследствии морское инженерное училище), куда принимали из дворян. За свои 35 лет службы в царское время, из коей большая часть прошла на научно-испытательном морском полигоне, дослужился до чина полковника и получил дворянское звание, что дало ему возможность определить нас, старших детей, на казенный счет в учебные заведения. Революцию (Февральскую) встретил приветственно, но скоро в ней разочаровался (л. 47). // Переход к Октябрьской революции встретил как естественное продолжение февральской в смысле перехода власти к пролетариату. Так как я в то время был настроен резко антисоветски, он со мной неоднократно спорил и убеждал, но добиться ничего не мог. Во время гражданской войны вооружал бронепоезда морской артиллерией и выезжал на Северодвинскую флотилию (фронт) ставить там также морскую артиллерию на речные пароходы и баржи, чем способствовал уничтожению белых на Севере. По окончании гражданской войны продолжал работать на морском полигоне. Вышел в отставку в прошлом 1929 году летом, при чем ему назначена персональная пенсия за 45-летнюю службу и заслуги перед Революцией. Чувствуя себя достаточно бодрым, отказался от получения пенсии и поступил на завод № 8, где ведает контрольным отделом, ввел ряд усовершенствований в работе, о которых не говорит даже и мне, т. к. это выходит из сферы семейных разговоров.

Мать – в прошлом служащая телефонной станции (с 16 лет). Работала учительницей в начальной школе и давала уроки музыки. В настоящее время также персональная пенсионерка, ведет общественную работу в клубе при заводе по женотдельской линии и по линии ОСО.

Из знакомых я бываю в семействе Соколовых (з-я Тверская-Ямская 12, кв. 30). Отец семейства мой отец бывший полковник морской артиллерии. Николаевич инженер-путеец, профессор… (л. 48). //

Бывал я в первые охотничьи сезоны почти каждую пятницу и вторник в клубе военно-охотничьего общества, где встречал целый ряд товарищей:

1) Иванов Георгий Иванович – в прошлом доброволец Красной Армии, человек безусловно лояльный Советской Власти, бывал у меня дома.

2) Яхонтов… человек скрытный, хитрый, в настоящее время ружейный мастер (Кропоткина, 11), вполне лояльным назвать не могу, хотя думаю, что ни на какие активные шаги против Советской Власти не способен, но в разговорах иногда проскальзывает недоброжелательное отношение, особенно когда вопрос касается материальной стороны (налоги и т. п.).

3) Быков Всеволод Васильевич, болтун, который иногда говорит не подумав, хотя открытых враждебных чувств к Советской Власти не проявляет…

4) Веселов Павел Иванович – председатель стрелковой секции Всероссийского Охотничьего общества, человек очень скрытый и, по моему мнению, не лояльный волне, т. к. с революцией потерял материально (по случайным сведениям)…

5) Ермолов Иннокентий Васильевич… судя по всему, человек настроен вполне лояльно. Бывали вместе на охоте, знаком с 1923 г.

6) Черепанов Виталий Константинович, бывший белый офицер, колчаковец, бывший помещик, по-моему настроен враждебно, т. к. все потерял с революцией. Работал в 1927–28 гг. переплетчиком и делал чемоданы. Знаю его с 1907 г., но у нас бывал не чаще 2 раз в год в 1927–28 гг., с тех пор не был (л. 49). //

7) Клепиков Сергей Парфенович… безусловно человек, стоящий на Советской платформе, что подтверждается и словами, и делом. Бывает у меня.

8) Вигдорчик Яков Моисеевич, служащий Экспортлеса, человек настроенный явно антисоветски, что видно из стенографированного заседания о чистке аппарата Экспортлеса… Мечтает уехать к семье в Италию, откуда приехал из Торгпредства после эмигграции.

9) Суслин Николай Михайлович – человек, настроенный также антисоветски, что видно также из стенограммы (едва ли не вредитель). Принес своими действиями убыток государству на сумму около 20.000.000 рублей золотом.

10) Штерн… политически безграмотен.

11) Кронштадтский (Корев)… сорвал военно-морскую работу секции Красной Пресни из личных чувств обиды.

12) Кост

13) Станишев Павел Владимирович… собирается ехать в Монголию, чтобы перекочевать впоследствии во Францию…

Встречался с целым рядом педагогов, но т. к. это совершенно бесцветные личности, то пропускаю их.

Встречался с неким Шварцем Робертом Карловичем (настоящее его имя и фамилия Пестун Иван Карлович). Сослан в Сибирь как валютчик. Знал его с 10 лет. В 1928–29 гг. он был …нэпманом.

С моим братом Владимиром и сестрой Александрой, живущими вне Москвы, переписку не веду (л. 50). //

В 1927–28 гг. жил у меня мой товарищ по выпуску из Морского училища Александр Иванович Краснов, после того, как жена дала ему развод… Он имеет звание штурмана дальнего плавания…

Из экспортлесовских сослуживцев наиболее близкие отношения у меня были с тов. Школенко Андреем Владимировичем… активным сотрудником Соввласти… Переход его из Экспортлеса был по той же причине, что и мой, т. е. отсутствие работы и полуторамесячного бездельничества.

………………………

В общем вел домашний образ жизни и бывал где бы то ни было, кроме заседаний МОАХ160и посещений клуба военно-охотничьего общества, очень редко,… также как и ко мне ходили только те, кто мною выше указан и ходили также редко. В клубе ВОО бывал, главным образом, из-за биллиарда, что может быть засвидетельствовано тов. Евстратовым – член правления общества, партиец.

…После ареста Шварца его имущество – шайбы Гровера – были у меня оставлены и лежали в кладовке, которой я пользовался, когда жил в школе. После моего переезда… шайбы долгое время лежали в кладовке, хотя школа неоднократно требовала освобождения помещения. Я обратился (л. 52) // к Яхонтову… в конце ноября около 7 часов вечера явился ко мне Яхонтов с неизвестным мне до тех пор гражданином, которого Яхонтов отрекомендовал мне как инженера Отто с Бобринстроя и сказал, что Бобринстрой берет все шайбы за 2000 р., но сейчас у гражданина Отто денег с собой нет, но он, Яхонтов, ручается за него… Я сдал ему 16 ящиков шайб… С тех пор ни Отто, ни денег, ни шайб я не видел. На многократные напоминания Яхонтову, последний отвечал, что он не знает, где Отто, и что ему также деньги нужны, и что он их также не имеет… (л. 53) // Считаю все же, что возможно, что Яхонтов и получил с него деньги, но до меня они не дошли…

Братья Струковы… (кажется, дворяне). Николая я с 1929 года весны не видел. Болтун и врун…

Сергей более серьезный. Работает препаратором в Свердловском университете, где я был у него один раз, когда покупал в музее чучело медвежьей головы161. На квартире у него был один раз, когда носил делать чучело из совы. В политическом отношении совершенно безвредные болтуны. Их приятель Бубнов Александр работал на заводе “Коса”. Видел его последний раз на стэнде 2 мая 1930 г. Вообще с ним знакомства не поддерживаю. Познакомился случайно, когда служил в Клязьминском детском доме, а он приехал к Сигину Л. С., в то время окончившему только что школу и жившему при матери… Сигин партиец.

До 1930 г. весны заходил ко мне также клязьминский знакомый В. Н. Скребков, человек без всякой определенной профессии, т. к. брался за очень многие и ни на одной сециальности не специализировался. Считаю его психически ненормальным. Сейчас он, кажется, служит в милиции.

Часто у меня на квартире бывает сестра жены – Н. Д. Бредихина с дочерью Надеждой 12 лет. Сама Бредихина в этом году оканчивает медфак IМГУ. Узнав, что мы собираемся ехать на Камчатку, также подала заявление в АКО (Акционерное Камчатское общество) (л. 54). //

Н. Д. Бредихина – вдова – ее муж студент умер от сыпняка в 1919 году. Занимаясь усиленно, она от постоянной службы отказывается и живет случайными заработками.

С Кишкиным познакомился, когда пришел в музей покупать чучело медвежьей головы. Видел его только тогда и больше с ним не встречался, хотя Сергей Струков неоднократно предлагал мне поехать вместе с Кишкиным, но на охоту с ним не ездил и думаю, что если бы встретил его на улице, то не узнал бы…

[Характеризует как лояльных тех врачей, которых встречал у Забугина. О военных РККА – “разговоры велись на темы об охоте, биллиарде, работе той или иной секции” (л. 55).]

Своей охотничьей компанией устраивали изредка вечеринки со спиртными напитками (крюшон, глинтвейн), но не водкой. На этих вечеринках, куда женщины не допускались, декламировались стихотворения, высмеивающие того или другого товарища. Пачка таких стихотворений взята у меня при обыске. В этих вечеринках принимали обычно участие: я, мой брат Игорь, Г. И. Иванов, С. П. Клепиков, П. В. Станишев, Н. Ф. Яхонтов, Г. А. Кульчицкий, А. С. Васильев, А. С. Екимов, П. И. Веселов (никого из подельников, кроме Яхонтова; названных людей следствие не зацепило. – А.С.). Разговоры на темы политические и военные не велись, а все сводилось к чтению пасквильных стихов друг про друга или пению полуприличных песен и совсем неприличных… Взносы с человека бывали от 3 до 10 р. (10 р. в этом году) (л. 56). // Пьяным никто не напивался» (л. 57).

* * *

28 февраля 1931 г. издано Постановление о привлечении Севастьянова Б. А. в качестве обвиняемого и об избрании меры пресечения, поскольку он «достаточно изобличается в контрреволюционной деятельности».

* * *

Дополнительные показания Севастьянова Б. А. от 05.03.31 г.

«Мне достоверно известно, что Пуришкевич находился… у белых в Новороссийске, Краснодаре, и что при белых (Деникина) существовала контрреволюционная организация, которая ставила своей задачей производство террора как над членами, так и представителями Советского правительства вообще, а также проводила террор над лицами, подозреваемыми в коммунистической деятельности, проживающими на территории белых.

Организация возглавлялась, кажется, генералом Лукомским, а капитан артиллерии Благовской Дмитрий Борисович – для правой руки. Был в эмиграции, где теперь – не знаю.

В эту контрреволюционную террористическую организацию входили…: ст. лейтенант Новиков Борис Леонидович162, был в эмиграции, капитан 2 ранга, Бакин163(имя, отчество не знаю), инженер-механик, впоследствии, находясь уже в эмиграции, возглавлял в Константинополе террористическую группу и направлял в СССР группы для террористической деятельности над членами Советского правительства и организации восстания на Дону и Кубани…

Мне лично предлагали неоднократно принять участие в этой контрреволюционной террористической организации: Новиков, Благовский и Бакин, но я их предложение отклонил.

Вторично меня вербовали в организацию они же уже во время нахождения в Константинополе, но я и здесь не согласился…

Вернувшись из эмиграции, я поддерживал в Москве связь с Яхонтовым Н. Ф., -- бывшим белым офицером, который мне лично рассказывал [о монархически настроенном присяжном поверенном Марконете. – А.С.] (л. 65). //

Яхонтов тоже настроен контрреволюционно.

…с Красновым Александром Ивановичем – воспитанником Морского училища в Ленинграде… Он работал в Москве в Отделе Труда статистиком, а затем в Совторгфлоте. Позже я его устроил к Садомову Сергею Александровича – бывшему купцу, офицеру, у которого он, Краснов, проживал продолжительное время.

…Черепановым (л. 66). //

…Вигдорчик Яковом Моисеевичем, бывшим эсером… На общем собрании сотрудников Экспортлеса открыто выступил с контрреволюционной речью, в которой призывал массы против коммунистов и выдвиженцев [на полях помета: «арестовать»164. – А.С.].

Бубневым Александром Георгиевичем, сыном бывшего белого полковника, находящегося в эмиграции; Бубнев добровольно служил у белых, к Советской Власти относится враждебно, к комсомолу относится презрительно. Мы с ним вспоминали свою деятельность у белых, я рассказывал ему о себе, он рассказывал мне о себе.

Струковым Николаем – сыном полковника-дворянина, настроенным контрреволюционно, высказывал мне лично о своем желании принять участие в какой-либо контрреволюционной организации. Искал существования таковых. Говорил, что он служил у белых, и затем у красных, что после был членом ВЛКСМ, но ряды таковой покинул и уворовал из ячейки ВЛКСМ личное дело свое. Последнее он сделал потому, чтобы покрыть все следы о принадлежности к комсомолу на случай свержения Советской Власти, а свержение Советской Власти Николай предсказывал в недалеком будущем (л. 67). //

Струковым Сергеем… высказывал желание о скором свержении Советской Власти, после чего он будет играть видное положение.

Скребковым Владимиром Николаевичем – сыном домовладельца, совершенно деклассированным.

Кишкиным Михаилом Николаевичем, сыном бывшего члена Временного правительства, с которым познакомился через Струкова Сергея на службе в биомузее Свердловского университета, при чем Струков Николай читал мне антисоветские стихотворения и рассказы, которые, главным образом, направлены к компрометации т. Сталина. Эти стихотворения имеют переделку песни стиля «он был шахтер, простой рабочий». Кто является автором этих контрреволюционных стихотворений – не знаю.

Николай Струков предлагал мне принять участие в создании контрреволюционной организации для свержения Советской Власти и работу этой контрреволюционной организации, в смысле вербовки членов, повести среди крестьян, которые недовольны Советским правительством с коллективизацией, и бывших офицеров.

… Корш… рассказывал разные антисоветские остроты [на полях помета: «арестовать»165. – А.С.].

Я рассказывал Бубневу, Струкову, Яхонтову о своей деятельности у белых и, кроме того, я рассказывал Струковым и Бубневу о том, что состоял членом контрреволюционной монархической организации, которая ставила своей задачей не только свержение Советской Власти и восстановление монархии, но и производство террора. Этими рассказами я подготовлял их, Бубнева, Струковых, Яхонтова к активизации против Соввласти.

Записано с моих слов верно, мне прочитано, подписываюсь» (л. 69).

* * *

Дополнительные показания (без даты).

[Опознание Лисаневича Георгия Николаевича166по фотокарточке. Первоначально дед говорил о Михаиле Лисаневиче (см. протокол основного допроса), но тут его, видимо, «раскололи».]

«С Лисаневичем Г. Н. я встречался в Москве в 1926 году на регистрации бывших белых офицеров. Он служил в белой миллеровской армии» (л. 73).

* * *

Дополнительные показания (без даты).

О Шварце, о телефонах в записной книжке.

«Р.С. (sic!) Струков Николай Михайлович в день убийства Войкова говорил мне “ну, наконец придут интервентские войска, и он сразу же поступит в их войска для свержения Советской Власти”» (л. 76).

* * *

На этом кончаются конспекты расстрельного дела моего деда. Они позволяют восстановить в наиболее существенных чертах его биографию как взрослой, самостоятельной личности. Что я и попытался сделать в предыдущих главах, пользуясь правом комментатора и исследователя.

Хорошим дополнением к материалам дела являются «живые картинки», подаренные нам судьбой в виде свидетельств одного из сокамерников деда.

ВЛАДИМИР КОЛНИБОЛОЦКИЙ: ЖИВОЙ СВИДЕТЕЛЬ

Бывают в жизни вещи вроде бы случайные, случайность которых, однако, разум не хочет признавать. Одна из них произошла с моим отцом, которому судьба подарила необыкновенную встречу, глубоко его (а потом и всех нас, Севастьяновых) взволновавшую.

Когда из его жизни исчез родной отец, мой дед Борис, Никите только-только исполнилось семь лет. Ему рассказывали, что папа погиб, не раскрывая никаких подробностей. Жизнь резко изменилась в ужасную сторону, но по какой причине – он не знал. Исчез мир семьи, в котором он родился и рос, исчез любимый человек, исчезли привычные вещи, быт, они с матерью оказались в дикой, далекой в то время от всякой цивилизации Башкирии среди чужих во всех отношениях людей и нравов…

Потом годы сиротства, смерть любящих деда и бабки, Сибирская глухомань: Ярцево,Туруханск, уход на фронт матери, потом и его самого, гибель матери на фронте, возвращение в Москву, учеба, женитьба, рождение сына, выезд в Калининград… Сложилась и прошла большая жизнь. Но он так и не знал почти ничего о своем отце, кроме того, что прокуратура ответила отказом на его запрос о реабилитации Бориса Александровича.

В 1982 году отцу уже исполнилось 58 лет, как вдруг… О том, что произошло, рассказывает его собственная рукопись, написанная по горячему следу событий.

* * *

«6 ноября 1982 г. я приехал в Ригу по приглашению Н. Д. Зайцевой и М. А. Конради167для встречи с Владимиром Аркадьевичем Колниболоцким. Встреча состоялась в тот же день. В. А. Колниболоцкий приехал около 14 часов. Запись беседы с ним сделана мной отдельно. Здесь – краткие сведения о самом В.А., сообщенные им самим во время беседы.

В феврале – апреле 1931 г. он находился в Бутырской тюрьме в той же камере, где находился Б<орис> А<лександрович>. До этого они не были знакомы ни на воле, ни в период предварительного следствия на Лубянке. К тому времени В.А. был молодым человеком 24 лет; в 1930 г. он окончил институт инженеров путей сообщения, получил дилом инженера-путейца. По его словам, он придерживался монархических убеждений и не очень скрывал их. Как-то в разговоре с двумя однокашниками они обсуждали возможность создания молодежной организации. Но В. А. вскоре был откомандировани для работы на юге (Ростов), а когда через год вернулся в Москву, то был арестован и обвинен в том, что он возглавлял эту молодежную организацию, хотя дальше разговора в действительности дело не пошло. В мае 1931 г. он был осужден на 6 лет лагерей и отправлен в Алтайский край. Вскоре, однако, его перевели на стройку Беломорско-Балтийского канала, который, кстати, он считает нелепой с инженерной точки зрения затеей. Глубина канала 3,5–4 м., что не позволяет проводить по нему сколько-нибудь значительные корабли и суда. Шлюзы строились деревянные, т. е. заранее обреченные на гниение.

Зимой вместе с 2-мя товарищами он попытался бежать в Финляндию, однако глубокий снег, под которым была еще не замерзшая вода, заставил их уже около самой границы зайти в деревню, где, по его словам, их продали пограничникам за вознаграждение в виде мешка муки за каждую голову. Один из конвойных, сопровождавший их в лагерь, рассказал В.А., что если бы им и удалось пересечь границу, их все равно выдали бы финны, так как в это время отношения СССР и Финляндии еще были хорошими.

За попытку побега В.А. был наказан: срок заключения был увеличен до 7 лет, его отправили на Колыму в штрафной лагерь близ Магадана. На земляных работах он пробыл несколько месяцев, затем в тяжелой форме заболел цингой. После этого его перевели «на конторскую работу», где использовали его как инженера-строителя, поскольку строительное дело входило в курс обучения инженеров-путейцев.

В 1938 г. был досрочно освобожден, отсидев 5 лет 8 месяцев. Работал инженером-строителем, т. к. на военизированный тогда ж/д транспорт его не брали. Отец его умер за 3 месяца до освобождения сына, но мать еще была жива. С началом войны его мобилизовали, он служил в строительных частях в районах Новгородской области, затем в Прибалтике, где и кончил войну. После войны остался под Ригой, продолжая работать строителем. Увлекся рисованием, делал офорты на цинке – виды старой Риги, памятники архитектуры, но потом забросил. (Несколько его подписанных офортов есть у М. А. Конради, я их видел, в них есть и глаз художника, и знание архитекутры, и твердая рука.) Бросил потому, что это занятие требует специального станка для печатания промежуточных (контрольных) оттисков, а достать или изготовить его он не смог. Несколько лет назад он стал слепнуть (глаукома), сейчас различает только силуэты, живет без семьи, за ним ухаживает старушка-латышка.

К латышам относится двойственно: жалеет их за «разорение страны», отдает должное их трудолюбию и аккуратности, в чем они превосходят даже немцев, но подчеркивает их тупую жестокость: «Не было более безжалостных управляющих в поместьях и на фабриках России, чем латыши. Не было более жестоких конвойных, тюремных надзирателей, следователей в ОГПУ, чем латыши. Даже начальником Колымы был Берзинь, прославившийся особо жестоким режимом в штрафных лагерях. Потом его, правда, самого вызвали в Москву и расстреляли вместе с другими лицами из колымского начальства; в частности, с ним был еще такой бывший барон Энгельгарт из прибалтийских немцев; тоже был расстрелян».

М. А. Конради говорил мне, что связан с В.А. каким-то очень дальним родством по материнской линии; В.А. бывал у них в доме сколько М.А. себя помнит.

Внешний вид В.А. вызывает удивление: сейчас ему 75, он высок (выше меня, около 180 см), худощав, прям; косой пробор, седины почти нет. Довольно крупные и резкие черты лица. Память поразительна. Самая наша встреча свидетельствует об этом, она возникла из следующих обстоятельств.

Наталья Дмитриевна при нем как-то сокрушалась, что статуэтка Дон Кихота из черного пластилина несколько пострадала от многих переездов. В.А. поинтересовался, что это за статуэтка. Н.Д. рассказала ему, что в 1962 г. ее вылепил и подарил им с мужем их знакомый, Никита Севастьянов. В.А. подумал и спросил: уж не Никита ли Борисович? – «Да, а вы его днаете?» – Нет, но я думаю, что отца его звали Борис Александрович, а мать – Таисия Дмитриевна.

После этого Наталья Дмитриевна позвонила мне и спросила, так ли звали моих родителей. Стало ясно, что ошибки здесь нет, и В.А. сам захотел встретиться со мной.

10.XI.82 г. (Подпись)

* * *

Следующий документ в этой истории – письмо-приглашение без даты, направленное Н. Д. Зайцевой и М. А. Конради моему отцу:

«Никита Борисович, добрый день!

Продолжение разговора:

Владимир Аркадьевич Колниболоцкий еще довольно крепкий мужчина, но почти слеп (различает только силуэты). В настоящее время живет он под Ригой (Сигулда – 50 км). Время от времени приезжает в сопровождении в Ригу. Как только Вы положительно решите о своей поездке, дайте, пожалуйста, знать. Денька два Мише нужно будет, чтобы связаться с Вл. А. и притащить его в Ригу. Сам Вл. А. сделает это с большой охотой. Он очень хочет увидеться с Вами.

У него поразительная память. Помнит все подробности, фамилии, имена. Помнит фамилии 4-х, которые назвал ему Б.А.

Всего доброго, профессор!

Будьте здоровы.

Ваши Н. З. и М.А.»

* * *

Далее следует рукою отца написанный текст:

«Владимир Аркадьевич Колниболоцкий. Магнитофонная запись беседы 6.XI.82.

К нам прибыл в тюрьму в 1931 г. в начале февраля, я не помню, числа какого, Борис Александрович.

И очень милый человек был у нас староста Всеволод Иванович Флинк168. Его предки были голландцы. Этот человек был с красным крупным лицом, добродушный, он говорил с каждым вновь пришедшим с исключительно большой добротой и какой-то внутренней силой и гордостью. Я был еще очень молод и беспомощен, может быть даже слишком.

Рядом со мной оказался высокий моряк, белокурый, борода скобелевская, очень правильное продолговатое лицо, большие голубые глаза, очень красивый. Он в морской форме был, потому что он работал в морской секции Осовиахима в то время и преподавал основы морского дела будущим офицерам. Мы лежали вдвоем и всегда с ним разговаривали. Очень быстро сходишься с людьми, к которым душа открыта как-то. И вот мы… очень быстро мы выяснили, что Б.А. придерживается монархических убеждений и что у нас с ним совершенно одинаковые взгляды. Потом мы вполголоса беседовали, потом нас было уже четыре человека. Евгений Львович ……. был такой (нрзб.), затем Шерр (?), колчаковский офицер, маленького роста, в колчаковской армии он был прапорщик, маленького роста.

– Не Сергей Александрович?

– Не помню.

В декабре 1930 до моего ареста еще в журнале «Новый мир» была опубликована статья о набеге из Крыма парохода “Гидра” на Новороссийский порт169. Это был пароход, кое-как приспосбленный для военных целей и Борис Александрович командовал им. Это был набег на Новороссийск; все, кто умел бегать, убежали оттуда, и они четыре часа или больше распоряжались там в Новороссийской гавани. Сделали там все, что нужно было, и какой-то комиссар выбежал: “Товарищи, товарищи, куда вы, кто вы?” – и Борис Александрович, кажется, его убил. Да, так это все было написано за два месяца до ареста в декабре 1930 г., и Борис Александрович сказал мне, что он понял, что это уже какой-то …. внимания.

Была организация молодых офицеров морских по выходе из корпуса. И кто-то из них решил работать в порту в депо. Поэтому очень многое было освещено, а это кто-то из тех, кто был у белых, всю эту статью написал.

Первое дело. Жил-был в Москве ротмистр Яхонтов, племянник Брусилова. У него в доме содержались друзья, и там был и барон Корш, председатель военно-охотничьего общества. Этот барон Корш – негодяй высшей марки. Он написал на Бориса Александровича донос.

Донос написал некий Бубнов и затем братья Струковы. Вот эти четыре человека написали на Бориса Александровича донос. Борис Александрович был очень неосторожен. Вот была песня “Он был шахтер, простой рабочий…” (“служил в донецких рудниках // и день за днем с утра до ночи // долбил пласты угрюмых шахт” – Н.С.). А на это была пародия “Он был упрям, Иосиф Сталин…”. У Бориса Александровича голоса не было, как он говорил сам, “с моим голосом можно выступать только в балете”. Но тем не менее он исполнил эту песенку там, и об этом было сообщено.

Одним словом, тучи сгущались со всех сторон. И он был арестован. (По-видимому, он арестован был незадолго до меня. Так как мы лежали… У нас там у входа стояла «параша». Вновь прибывшие ложились возле этой параши, потом подвигались к окну, а затем уже на нары.)

Вот это он мне рассказал. Мы очень много говорили. Он рассказал мне много о своей жизни. У меня ничего особенного не было, мне было 24 года, и ничего интересного я не мог рассказать, а у него была очень насыщенная жизнь.

Он рассказал о своей семье, говорил о Вас, т. е. что был у него мальчик Никита, которого он очень любит, рисовать Борис Александрович не умеет, но всегда рисует ему зверя какого-то. И он нарисовал зверя вот с такими когтями, “он это страшно любит, и я его («Дюдюка». – Н.С.) рисовал ему”.

Он рассказывал о своей жизни в Морском корпусе, как он учился, как они кончили. А по окончании Морского корпуса была создана монархическая организация, которая действовала в Петрограде.

Там был один эпизод… (“мне известна моя родословная пунктиром”. – Н.С.) Семья моряков Ваша, и, по-моему, с Петра Великого начинается. Первое морское училище было в Сухаревой башне (Навигаторская школа [“Навигацкая”. – Н.С.]), а потом перевели в Петербург. Все были моряки поголовно, Борис Александрович – по той же старой традиции. В морском корпусе были разные эпизоды, один из них он мне рассказал, а потом, когда я приехал в Ригу, я в квартире нашел рассказ [общий?] “Тайны и кровь”, в нем в точности повторяется рассказ Бориса Александровича.

А эпизод был такой. На запасных путях дороги Петроград – Москва стоял вагон с деньгами. Были ли это бумажные деньги или золото – я не знаю. В общем, были подделаны документы, в комендатуру явилась группа переодетых моряков бывших и сообщила коменданту, что вагон захвачен контрреволюционерами. Комендант вокзала вызвал свою стражу – они схватили часовых, комендант судил их самолично, поставили новых, затем подали паровоз и отбукисировали вагон… Но Борис Александрович говорил, что, я думаю, большинство денег не дошло, по крайней мере одна дама жила очень весело, которой была поручена доставка.

Затем тучи сгустились, все раскрылось, надо было бежать. Борис Александрович вместе с Эвертом, сыном командующего северным фронтом, был такой генерал, – отправились на юг. Но они были очень наивные, документы были, будто они моряки, но с юга. На одной станции они умывались, и кто-то заметил, что на них красное шелковое белье. Их схватили – это были петлюровцы – и привели их в комендантский пункт. Там сидел петлюровец в голубом… яро украинского вида, с чубом и очень таким ярким… и говорил по-украински. Он посмотрел их документы, улыбнулся, порвал их и начал писать новые. Написал уже по всей форме и сказал, что с вашими документами вы далеко не уедете. Вот вам. Это был белогвардейский агент у петлюровцев. И они отправились дальше, приехали на юг.

Причем Эверт, который тоже был таким ярым белогвардейцем, очень быстро во всем разочаровался, скоро устроился где-то поваром на какой-то пароход, и Борис Александрович больше его не видел.

Борис Александрович попробовал устроиться во флот. Там была речная флотилия, а морской флот наш был более полон, там не было никаких вакансий. Он поступил в кавалерийский полк, прослужил он там две недели, потом ему сказали: “Вы очень милый молодой человек, но кавалерист вы все-таки слабенький”.

Но он все-таки поступил на какой-то пароход речной, и совершил на нем несколько набегов по Волге на пристани и на корабли советские. Там у него был такой приятель Гриша Черепенников, сын московского купца, атлетического сложения, исключительно беспечный, они с ним дружили, потом они после разгрома вместе попали в Константинополь.

В Константинополе было что-то страшное. Денег нет, работы нет… Борис Александрович пошел на английский пароход простым матросом. Он по-английски мог говорить. Он и меня учил английскому языку. Но на этом корабле даже не захотели с ним разговаривать.

Затем он познакомился с Таисией Дмитриевной, она была сестрой милосердия, и очень быстро они поженились. И с тех пор были вместе.

Картина ужасающая. Офицеры врангелевского штаба кутили в ресторанах. Остальные бедствовали, продавали последние свои вещи… И порой доходили до отчаяния. Ну, вот такой случай был там, Борис Александрович рассказывал. В Константинополе большой банк. И вот к этому банку подъезжает автомашина. К полицейскому подходят, дают ему денег какую-то сумму и говорят: “Прибыла съемочная группа. Будут они здесь производить съемки по ограблению банка”, и чтобы он следил за порядком и помогал. Потом вторая машина приехала, вышел оттуда оператор с аппаратом, начал крутить. Они вошли в банк, вышли оттуда через несколько минут, поблагодарили полицейского, сели в машину и уехали. Так русские офицеры… люди доходили до отчаяния.

И разочарование страшное. Начальник штаба (полковник?..) (Жегловский?..), генерал….. Так началось разложение, и люди не знали, что делать.

Затем Борис Александрович и Таисия Дмитриевна работали в школе, где были беспризорники бывшие. Это несколько лет было, а потом он в Москве устроился как работник Осоваиахима, ему очень нравилось, так как он любил морскую службу.

Вот об этом он мне там все рассказывал. И затем много рассказывал о своей семье.

Мы жили там очень дружно, вся наша компания. Было много очень интересных людей, в частности, каждый вечер у нас действовала самодеятельность. Выступали разные люди. Райкин, артист, невысокий маленький еврейский юноша, худощавый, лет 17–18 (двадцати.А.С.). Он, конечно, не по политическому делу попал, а по уголовному какому-то. Он рассказывал, что он попал, так закон трактовался, на Камчатку, заполнил анкеты, был арестован, наверное, за какие-то валютные махинации170. Его потом освободили. Тут он выступал. Там было начало его таланта. Выступал и исполнял песню Л. Утесова “С Одесского кичмана бежали два уркана” и т. д., пользовался большим успехом. Еще устраивались шарады. Борис Александрович тоже выступал, он… у вас не сохранились его стихотворения?

[“– Ведь все было конфисковано. У матери сохранились только серебряные ложки столовые (до меня они не дошли. – А.С.). Бумаги, книги – все это не сохранилось. Я знаю только, что отец в юности писал стихи. Какие-то наброски из кадетского корпуса сохранились в письмах к сестре. По рассказам матери знаю, что отец писал стихи.”]

В общем, вот такое стихотворение у него было: “Боги славянские! Старые боги! Перун, Стрибог и другие…”. Вот о них он писал, как они были близки духу славян, сердцу славян. А было самое последнее стихотворение, не помню его наизусть, оно называлось “Мысли крепово-черные”. Вначале настроение у него было очень хорошее, шутили, смеялись, дурачились. А под конец уже ему прямо заявили: “Всех офицеров царской армии мы в концлагеря отправляем, а белогвардейцев подвергнем физическому уничтожению”.

В углу около окна справа жил некий Фрелих, немец, это из немецкой концессии, а рядом с ним высокий ленивый донской казак Медведев, член войскового круга, был в Москве проездом.

С самого начала нам сказали: “Помните, чтобы вы все занимались делом, безделье губит людей, занимайтесь чем-нибудь, самое лучшее учить языки”. Борис Александрович учил меня английскому языку. На самом первом уроке был английский гимн “God, savetheKing”. И он смеялся.

А вот этот Фрелих был жадный; еду нам приносили в таких бачках, и он всегда ервый хватал кусок мяса и съедал его. Немецкая наглость. Медведев долго терпел, потом не выдержал: “Когда ты, проклятый немец, перестанешь ужинать за наш счет?” Был всеобщий восторг, а к вечеру Борис Александрович собрал нескольких людей и они на мотив “У попа была собака” спели песню “У Медведева был Фрелих, он его любил. Фрелих слопал кусок мяса, тот его убил”. Это исполнили несколько раз к всеобщему удовольствию и к смущению этих…

Затем Борис Александрович выступал, он очень любил стихотворения Агнивцева171, знаете его: “Палач в ярко-красной мантилье…” и т. д., затем “В саду у дяди-кардинала, Пленяя грацией своей…” и др. Вот от него я узнал стихотворения Агнивцева… А затем он читал еще из репертуара Изы Кремер172, была такая в Одессе певица (“В то время старый-престарый маэстро… (и т. д.) …слышите звуки оркестра, слушайте песню мою”, “Она была, как музыка каприччо…”).

А потом партия и правительство решили сделать двухэтажные нары, нас уже 100 человек было. Сделали двухъярусные нары вместо обычных коечек. И на этих дощатых нарах были щели. И когда жильцы верхнего этажа пили чай, то они часто проливали воду через щели вниз. Нижние вскакивали, страшный скандал! Наш староста на вечерней самодеятельности устроил это так: вас приводят к доктору и с доктором беседуют. “Ну, дорогой мой, у вас такая-то болезнь, это не так опасно, но ничего страшного, мы вас полечим», – и начинает рассказывать… в некоем государстве… там были люди, они сидели и они целыми днями лили кипяток друг другу на голову…”.

В общем, мы развлекались и очень много смеялись, очень много дурачились.

А в нашей компании на 2 этаже был Генрих Давыдович Фрайерберг, толстый такой джентльмен, ну, довольно симпатичный. Шахматы Борис Александрович сделал из черного и белого хлеба. Играли в шахматы. Звали этого Фрайерберга “Крошка Генри”, потому что был он толстый такой, высокий. Значит, он подходил, поклонники подсаживали его, он, пыхтя, забирался к нам на нары и начинал играть с Борисом Александровичем. Борис Александрович мог придавать совершенно ангельское выражение своим глазам. Такой невинный взгляд, мы говорили ему, что “Вы похожи на мадонну Севастьяни”. Но затем у Бориса Александровича пешки проходили одна за другой, и Крошка видел, что ему уже мат. Тогда Крошка Генри начинал кричать,что-де в Сан-Франциско есть такие притоны, куда людей заманивают, а потом обыгрывают, вот и у вас такой. Потом, как мешок, сваливался вниз и уходил. Но через некоторое время остывал и приходил к нам в гости. Вот это была наша компания… Было много хороших людей.

Потом стало уже хуже. Настроение Бориса Александровича стало ухудшаться, словно было какое-то темное предчувствие. 14 апреля его забрали.

Когда я приехал в концлагерь, я сейчас же написал Таисии Дмитриевне длинное письмо. И через пятьдесят лет помню эпиграф: “…И чистоту бурбонских лилий”. Там я написал подробно, как мы жили с Борисом Александровичем. И там написал адрес своих родителей, отца и матери, а затем отец мне прислал письмо: “Таисия Дмитриевна приходила к нам, мы просидели вечер, долго говорили, она уезжает из Москвы”. Значит, письмо мое дошло.

[Н.С.: – А это когда примерно было?]

Это было в мае.

[Н.С.: – А в конце мая нас уже выслали в Башкирию.]

Я думаю, это было в начале мая. Я передал письмо с какими-то женщинами, они взяли от нас письма, мы просили бросить где-нибудь подальше, за Уралом, ведь была цензура…

С тех пор я много раз вспоминал Бориса Александровича. Он был выше меня и выше вас. Худощавый. Но атлетически сложенный. Рассказывал, что в его семье в детстве было так: вот поспорят кто-нибудь, то один брат говорит другому: “Кричи: Аман, полезай под стол”. Игорь, его младший брат, часто бывал под столом, “но последний раз его уже нельзя было загнать, он стал сильнее меня”.

Очень талантливый был человек Борис Александрович. Стихотворения были хорошие у него, но кроме того просто-напросто у него был какой-то особенный дар для деятельной жизни, никогда он не был кислым, всегда полный жизни даже в самых тяжелых условиях.

[Н.С.: – Я ведь даже не знаю, было ли ему предъявлено какое-то обвинение. Я перебираю события – незадолго до этого прошел процесс Промпартии. Но ведь отец был мало связан с чисто технической…]

Нет, ничего, его только за старое взяли. Там было много офицеров царской армии. Был такой полковник Березовский. Он был у академика Ипатьева. Ипатьев уехал в Германию. Березовский отказался ехать с ним; за это его и взяли.

А у Бориса Александровича только старое. И еще предатели.

[Н.С.: – Ну, вот еще этот случай с Новороссийском. Я, еще мальчишка, помню, как отец рассказывал своему однокашнику по корпусу Сергею Колбасьеву детали этой операции. Колбасьев не то однокурсник, не то учился на параллельном курсе.]

Я думаю, что он продался…

[Н.С.: – А потом вышла книжка, повесть “Салажонок”, там эта операция описана Колбасьевым. То, что вы сказали, что в декабре 1930 г. этот эпизод был описан в журнале “Новый мир”…]

Нет, в “Мире приключений”.

[Н.С.: – Ах, “В мире приключений”, – у нас была подписка.]

Борис Александрович говорил так: “Вот вы придете ко мне в гости, будете смеяться, у меня огромная библиотека всяких книг, посвященных приключениям, и я их читаю с большим удовольствием…”.

[Н.С.: – Жаколио, Буссенар, Майн Рид…]

Да, я люблю эти книги, там нет воды, занимательный сюжет. И Борис Александрович любил такие книги.

Борис Александрович был страстный охотник, и вот об этом был рассказ такой… Да, когда семья ваша приехала в Москву? Ведь раньше они жили в Петербурге?

[Н.С.: – Дед и бабушка жили в Петербурге. А отец с матерью… После имения Брокар, наверное к 1927 г. они были уже в Москве. А дед был откомандирован на три года от Морского полигона в Подмосковный Калининград, тогда Подлипки, на приемку новых немецких скорострельных морских пушек.]

* * *

[Дальше запись прервана. На оборотной стороне кассеты должна быть запись с окончанием моего рассказа о матери и ее дальнейшей судьбе в Сибири и на фронте. Затем мой рассказ о том, как КГБ сообщило мне об отце в связи с поездкой в Англию, как потом пытался поднять вопрос о реабилитации, но безуспешно, т. к. нет живых свидетелей среди проходивших по делу или тех, кто его вел. Но запись не получилась, только отдельные куски.]

* * *

Продал его барон Корш.

Борис Александрович был страстным охотником. Он рассказывал, что даже когда они жили на Морском полигоне, то охотился и там, птицы привыкли к разрывам артиллерийских снарядов. Однажды, когда они охотились, неожиданно начались стрельбы, и Борис Александрович был контужен, некоторое время заикался.

* * *

[Далее качество записи очень плохое, сильный фон, изложение далее сильно сокращено, в основном по памяти. Рассказ о том, как по окончании корпуса хоронили классный журнал “Альманах”.

Допросы шли по 18 часов, три следователя по очереди, а для Бориса Александровича – непрерывно.

Далее – много интересных, в общем-то, деталей тюремного и лагерного быта, не относящихся непосредственно к Борису Александровичу, например, об уже упомянутом Медведеве, который попался на “удочку” провокатора, и т. п.

О Борисе Александровиче было сказано, насколько я сейчас, через три дня, могу вспомнить, что он зря поверил “Союзу за возвращение на Родину”, так как практически всех вернувшихся в конце концов посадили и либо отправили в лагеря, либо казнили. И – перечень примеров, имен и т. п.

Упомянуто прозвище Сталина, которым его называли в тюрьме: “Иосиф Скорпионович Дурашвили”. В разговоре о казачестве в связи с Медведевым В. А. Колниболоцкий сказал, что в “Тихом доне” хорошо рассказано о том, что происходило на юге, но что это, конечно, не Шолоховым написано, а казачьим офицером, бывшим писателем, который начал публиковаться перед войной, Федором Крюковым».]

* * *

В семейном архиве хранятся две переплетенные тетрадочки формата А-4 с машинописной копией воспоминаний В. А. Колниболоцкого, подаренные им моему отцу при встрече. Одна из этих тетрадочек называется «Из рассказов моего отца» и не имеет никакого отношения к нашей семейной истории. А вот другая носит титульный лист с надписью: «Владимир Колниболоцкий. Камера 77. Рига, 1983»; краткий текст «Вместо предисловия» гласит:

«В последнее время в моей памяти встают картины прошлого. Эти картины и образы людей, когда-то мне близких, появляются совсем неожиданно. По крайней мере, мне это так кажется. Первая половина моей жизни была яркая и богатая событиями. Я хочу рассказать мои друзьям и близким знакомым о моих встречах на жизненном пути. Среди людей, которых я встречал, не было титанов мысли, но были люди высокого духовного пути и рыцари долга».

Эта вторая тетрадь состоит из двух частей: в первой («Малая Лубянка, д. 14») рассказано об аресте 29 января 1931 года и содержании на Лубянке до отправки в Бутырку, а другая («Камера 77») рассказывает о бутырском житье-бытье. Кое-что в этом письменном рассказе повторяет, только более точно, записанное моим отцом со слов. Поэтому я ниже привожу лишь некоторые эпизоды, выборочно.

Итак, конец января – начало февраля 1931 года, разгар операции «Весна» в Москве, идет охота на офицеров старого закала. Собранных вначале на Лубянке, их перегоняют в Бутырку.

«Тюремщик вызвал меня на двор. Там уже находилась довольно большая группа арестованных. Около них стоял тюремный автомобиль, как его называли, “черный ворон”. Мы стояли еще некоторое время, по-видимому, еще кого-то ожидали. Я с любопытством рассматривал всех. Большинство были военные. Знаки отличия на воротниках шинели были сняты. С первого взгляда мне стало ясно, что это высший командный состав и в прошлом – бывшие офицеры царской армии. Только у них могла быть такая осанка и такие манеры. Позднее мне рассказывали, что сотрудники ОГПУ безошибочно распознавали бывших офицеров по их учтивости и предупредительности в обращении с женщинами.

Тюремный автомобиль состоял из одной общей камеры, отделенной решеткой, и двух одиночных камер о бокам при входе, в которых можно было только стоять. Наконец привели “самого страшного” преступника: это был маленький хилый старичок на костылях. У него были седые усы и седая бородка, на вид ему было около восьмидесяти лет. Сотрудники ОГПУ старались впихнуть его в одиночную камеру. Старичок с костылями туда не помещался. Толстый латыш с лицом круглым, как луна, и в пенсне, которое к нему вовсе не подходило, грозно кричал cтарику: “Вы бросьте свои фигли-мигли!”. Наконец, старика запихнули и закрыли за ним дверь. Мы все вошли в переднюю часть автомашины. За нами закрыли решетку. Конвоиры заняли место между двумя одиночными камерами. Дверь автомашины захлопнули, и мы поехали.

“Куда нас везут?”, – спросил кто-то. “Сейчас узнаем”, – ответил другой. Машина резко повернула направо и понеслась под уклон. “Мы едем по Кузнецкому мосту, значит везут в Бутырки”, – сказало сразу несколько человек. Завязался оживленный разговор, который продолжался потом по прибытии в Бутырки. Большинство из военных после развала Русской армии перешли на службу в Красную Армию, где служили честно и добросовестно – иначе поступать они не могли. Многие из них впоследствии заняли видные посты, другая небольшая часть была в Белой армии. После разгрома Белой армии попали в плен, отсидели по три года в концлагерях и теперь вторично были арестованы. Среди них были некоторые, встретившиеся теперь с товарищами ео оружию, с которыми не виделись с 1917 года. “Какая странная судьба! – говорили они. – Мы шли разными путями, а теперь наши пути опять сошлись. Ни один писатель не смог бы этого придумать”.

Наконец мы приехали.

Машина въехала во двор Бутырской тюрьмы. Мы вышли и нас повели в большую комнату, “вокзал” – как ее называли. “Страшный преступник” на костылях оказался среди нас. Неизвестно, почему его надо было везти в отдельной камере. Началась длинная процедура регистрации, причем на вопрос о сословном происхождении часто слышался ответ “дворянин”. В ожидании своей очереди все собрались в кружки, и шли оживленные разговоры. Молодой человек в кавалерийской шинели рассказал одному случайному собеседнику, что из-за порока сердца его демобилизовали, и он работал в качестве инструктора по военной подготовке молодежи. Когда его спросили: “В чем вас обвиняют?” – он, смеясь, ответил: “Покушение на подозрение”. Все рассмеялись. Затем он сказал: “Эта канитель продлится долго”, снял с себя шинель, разостлал ее на скамейке, лег и с чисто русской беспечностью моментально заснул. “Кавалерист уже спит”, – произнес плотный широкоплечий ротмистр Сидлев. В его голосе слышалось явное одобрение. Затем был продолжен разговор с офицерами, которые его окружали. Рассказ его был невеселый. Он служил в Белой армии, в 1925 году был осужден на семь лет. Он отбыл шесть лет в Соловках. Это самое страшное место. Теперь его привезли в Москву и предъявили новое обвинение. Было ясно, что сидеть ему до конца жизни.

До меня доносились фразы: “Вы слышали – Надежный тоже арестован. И Снесарев, а также, говорят, что Парский и Свечин”. Кто-то стал подсмеиваться над двумя военными техниками, которые на допросах писали друг на друга бесконечные показания. К сожалению, оба обладали богатой фантазией. “Писатели”, – иронически заметил один. “Среди нас таких не было”, – добавил другой. Дело в том, что в царской армии военные техники не имели офицерского звания.

Мое внимание привлек сгорбленный старик с большими седыми усами. Заметив мой пристальный взгляд, один из военных сказал: “Это бывший жандармский унтер-офицер. Я с ним был на Лубянке в одной камере. Когда он пришел, это был человек бодрый и веселый. Он рассказал, что долгие годы бедствовал, лишь недавно ему удалось устроиться на работу на завод, и он даже был принят в профсоюз. Арест был для него неожиданностью. Вскоре его вызвали на допрос. Допрос был продолжительный. Вернувшияь с допроса, он всю ночь просидел в углу без сна. Утром мы увидели, что он поседел и помешался”. Как бы в подтверждение этих слов старик подошел к какой-то запертой двери и начал стучать в нее. Он просил, чтобы его выпустили и он говорил: “Я ничего плохого не сделал. Я только выпил больше, чем следовало”.

Регистрация наконец закончилась. Нас повели в баню. Когда мы разделись, я увидел у старика по бокам сине-багровые полосы: его били палками по ребрам.

После бани нас отправили в различные тюремные камеры. Никого из этих людей я больше никогда не встречал, но память о них у меня осталась надолго. Это были профессиональные военные, бывшие русские офицеры. Я воспитывался на книгах, а их воспитала опасность…

…………………………………………………….

Камера 77.

Меня повели по длинному коридору. Перд дверью, на которой была цифра 77, тюремщик остановился и отпер дверь. Я вошел. Дверь захлопнулась. Это была большая камера. У двух продольных стен находились парусиновые откидные койки. Их было 25. Камера была полна людей. При моем поступлении было 75 человек. Позднее количество дошло до 100. На ночь из-под коек вытаскивали доски, раскладывали их на асфальтовом полу. Мы залезали под койки до пояса и ложились головами друг к другу. Было очень тесно, руки немели. Вновь прибывшие ложились у входных дверей. Когда с коек кого-нибудь забирали, происходила передвижка. К окну, а затем на койку. Все эти правила я узнал позднее…».

Этот отрывок красноречиво передает атмосферу, в которой проходила операция «Весна». Перед нами настоящая «когорта обреченных», людей, одной ногой уже перешагнувших за черту этого мира. Вычеркнутых из списка живых и лишь по случайности временно задержавшихся в текущей жизни…

То же можно сказать и о подельниках деда и целого ряда лиц, фигурирующих на страницах этого страшного дела, фальшивого – и тем не менее смертоносного. Принадлежность к касте царских офицеров была в начале 1930-х годов сравнима с принадлежностью к прокаженным, зачумленным – отверженным и обреченным.

Мой дед был лишь песчинкой в этом потоке, такой же, как и все упомянутые в деле. Но своим поведением в последние предсмертные месяцы и дни он запомнился автору воспоминаний – и нам дано теперь увидеть деда глазами очевидца. Я называю Бориса Александровича дедом, но ведь он-то ушел из жизни молодым, тридцатитрехлетним, я сегодня уже почти вдвое старше его… Каким же он был?

* * *

Свидетельствует В. А. Колниболоцкий:

«…А сейчас мне хочется рассказать о том, кто стал моим большим другом.

В первый же вечер после моего прибытия в камеру я улегся спать около дверей. Рядом со мной лежал высокий моряк в черной морской форме. Необъяснимое чувство взаимной симпатии привлекло нас друг к другу. Мы заговорили. Говорил больше я и рассказал о своем деле и о том трудном положении, в которое я попал.

Борис Александрович С<евастьянов>, так звали моего собеседника – был красивый мужчина, лет 30. Лицо у него было продолговатое, с орлиным носом, глаза были голубые, волосы светло-каштановые, и густая борода была разделена на две части, как у Скобелева. Он выслушал меня очень внимательно. Позднее он рассказал мне многое о своей жизни. В его семье в течение нескольких поколений все служили во флоте. Старший брат его тоже был моряком и погиб на войне. Борис Александрович окончил Морской кадетский корпус и Морское училище. Он рассказал много интересного о традициях корпуса и училища. Училище он кончил в 1917 году. В соответствии с полученным им воспитанием и своими убеждениями, он поступил в Добровольческую армию, где дослужился до чина старшего лейтенанта.

После поражения Белой армии он очутился в Константинополе. Положение было очень тяжелое: в Константинополе находилось много беженцев без всяких средств к существованию. Найти работу было очень трудно. Б. Ал. пытался поступить на английские корабли простым матросом, но всегда получал грубые отказы. Английские и французские офицеры, которых много было в Константинополе, держали себя нагло и вызывающе – они забыли, что своей победой были обязаны русским войскам, которые своим самопожертвованием в первые годы войны обеспечили победу. Борис Алекс. рассказал об одном эпизоде, который характеризовал отношения бывших союзников к русским офицерам. Однажды молодой русский офицер шел с дамой по узкому тротуару. Навстречу шел английский офицер, который счел, что русский недостаточно посторонился, и ударил его стеком. Русский выхватил саблю и зарубил англичанина. На другой день по приговору военного суда он был повешен.

В это время Б.А. встретился с молодой девушкой, сестрой милосердия, которую звали Таисией Дмитриевной. Они полюбили друг друга с первого взгляда. Вскоре в местной церкви произошло венчание. После венчания они связали ленточкой обручальные кольца и бросили в море, по морскому обычаю.

“Союз возвращения на Родину” обещал полное отсутствие преследований и безопасность тем, кто вернутся на родину. Б.А. с женой решили вернуться.

По возвращении Б.А. работал воспитателем в колонии для бывших беспризорных. Работа была очень тяжелая. Только его сильная воля и авторитет, который он сумел заслужить, помогли ему справиться с этой работой. Когда он оставил ее, то нового воспитателя через несколько деней нашли на полотне железной дороги связанного по рукам и ногам. В годы, предшествовавшие аресту, Б.А. преподавал основы морского дела среди молодежи, готовящейся поступить во флот. В конце января 1931 г. по доносу председателя Военно-охотничьего общества, бывшего барона Корша, он был арестован.

Внешним поводом послужило то обстоятельство, что на вечере у племянника Брусилова Яхонтова он имел неосторожность исполнить песнь-пародию на мотив “Он был шахтер, простой рабочий” со следующими изменениями: “Он был упрям, Иосиф Сталин, И шел всегда он напролом”. Кроме того, однажды рассказал одному журналисту о некоторых эпизодах из гражданской войны. Журналист опубликовал эти рассказы в журнале “Мир приключений”.

Хотя Б. А. и говорил: “С моим голосом можно выступать только в балете”, он тем не менее для избранной публики исполнил несколько песенок, которые были в моде в годы войны…

…По вечерам, когда мы лежали рядом, нами овладевало мечтательное настроение, и Б.А. с большой любовью и нежностью вспоминал свою жену, которая была его верным другом, и своего маленького сына Никиту. Б.А. был плохим художником, и единственным почитателем его таланта был его сын. Наибольшим успехом пользовался рисунок, изображающий страшного зверя, который протягивал лапы, украшенные огромными когтями.

“Если бы вы, – сказал Б.А. однажды, – когда-нибудь заглянули ко мне в гости и увидали книги в моей библиотеке, то наверное засмеялись: большинство книг – приключения на суше и не море. Среди них был Капитан Мариетт, Райдер Хаггард, Стивенсон, Жюль Верн и др. Все эти книги вы, наверное, прочитали в юношеском возрасте и забыли о них, но для меня они сохранили и продолжают сохранять всю свою прелесть и очарование”…

[Далее следуют отрывки, идентичные записанным моим отцом со слов рассказчика: об уроках английского, о брате Игоре, о стихах Агнивцева.]

В начале апреля Б.А. в первый раз возвратился после допроса мрачный. Следователь сообщил ему, что бывших белых офицеров всех уничтожат, а бывшие офицеры царской армии будут отправлены в лагеря. Вечером Б. А. читал мне свое стихотворение. Я помню только первые слова: “Мысли крепово-черные”.

По утрам нас водили в умывальную комнату. 14 апреля Б.А. умылся очень быстро, а я задержался. Когда все вернулись в камеру, мне сообщили, что Б.А. вызвали “с вещами”. Он ушел спокойно и просил передать мне привет. В эту ночь он был расстрелян173. Я даже не успел с ним попрощаться…

Подводя итоги всего сказанного, скажу, что мне стала ясна общая картина. ГУЛАГ установил контрольные цифры, и были указаны категории людей, подлежавших аресту. Следователи создавали фиктивную организацию, а т. к. они обладали слабой творческой фантазией, то все их обвинительные заключения были похожи одно на другое».

* * *

В качестве яркой картинки к рассказу Колниболоцкого о моем деде – одно стихотворение Н. Агнивцева, которое особенно любил и читал наизусть дед. Оно характерно для времени и вполне выдает настрой деда:

Палач в ярко-красной мантилье,

Гуляя средь свежих могил,

К еще не зарытой могиле

С усмешкой Шута поманил.

«– Эй, Шут, так и быть, ради встречи

Взгляни, как работал тут я:

Вот гроб. На гробу – крест и свечи.

В гробу – Королева твоя.

Взгляни, работакакова».

«– Ты прав, Палач. Она – мертва.»

Палач в ярко-красной мантилье,

Гуляя средь свежих могил,

К еще не зарытой могиле

С усмешкой Шута поманил.

«– Эй, Шут, так и быть, ради встречи

Взгляни, как работал тут я:

Вот гроб. На гробу – крест и свечи.

В гробу том – Отчизна твоя.

Взгляни, работа какова».

«– Ты лжешь, Палач. Она – жива…»

Переписка с органами и реабилитация

В октябре 1964 года мой отец написал заявление на имя Генпрокурора СССР с просьбой заново рассмотреть дело Бориса Александровича Севастьянова и по возможности его реабилитировать.

Прежде чем воспроизвести это «Заявление» по сохранившемуся в нашем архиве черновику, я должен сообщить по памяти некоторые обстоятельства, расходящиеся с текстом по смыслу.

Насколько я помню со слов отца, ни мать, ни бабка с дедом, ни тетка и другие родственники ничего не говорили Никите конкретного о гибели отца. Щадили психику ребенка, не хотели осложнять ему жизнь, настраивать против Советской власти. И, кстати, вполне преуспели: он вырос совершенно лояльным гражданином СССР, честно и доблестно воевал за свою страну на фронте, жил убежденным коммунистом и т. д. Отец пошел учиться на корабела, окончил вуз, защитил кандидатскую диссертацию, отправился в Калининград заведовать кафедрой Теории корабля – и все эти годы он находился в почти полном неведении о судьбе своего родного отца.

Дико это представить, но так было. Подобное неведение могло длиться годами.

Папе о судьбе деда рассказали его «ангелы-хранители» – кураторы из КГБ, в ходе подготовки к первой поездке за границу в составе научной делегации, в 1964 году. Однако тоже без подробностей, лишь в общих чертах, страхуя его благонадежность (не дай бог опередят враги за рубежом и просветят нашего ученого, направив к ложным выводам).

Это и подтолкнуло его к обращению в прокуратуру. А теперь – текст черновика с приложениями.

* * *

«Генеральному Прокурору СССР

От гражданина Севастьянова Никиты Борисовича

Домашний адрес: г. Калининград обл., Проспект Мира, д. 27, кв. 4

ЗАЯВЛЕНИЕ

В нынешнем году я случайно узнал, что мой отец, Севастьянов Борис Александрович, которого я считал умершим в 1931 г., был арестован в конце 1930 или в начале 1931 года органами ОГПУ и, по-видимому, умер в заключении или был приговорен к высшей мере наказания.

Тот факт, что я до сих пор не знал о судьбе моего отца, объясняется следующим образом: в детстве я воспитывался в семье деда, Севастьянова Александра Тимофеевича, сотрудника Артиллерийского научно-исследовательского института, в Ленинграде. Отец с матерью жили в Москве. Я помню, что зимою 1930–1931 гг., когда мне было 6 или 7 лет, мать приехала к деду и сказала в моем присутствии, что отец умер. Вскоре мать поступила учиться во 2-й московский медицинский институт, я же оставался на иждивении деда, а после его смерти в 1937 году жил у знакомых матери в Москве. Мать, Севастьянова Таисия Дмитриевна, в 1938 г. окончила институт и была направлена на работу вначале в с. Ярцево Красноярского края, а затем в с. Ново-Туруханск того же края, где работала заведующей районной больницей. С 1939 г., когда я переехал к матери, до 1941 г. мы жили вместе, однако на мои вопросы об отце мать отвечала по-прежнему, что он умер. В 1941 г. мать была призвана как военврач в Советскую Армию и погибла на фронте в феврале 1943 года. Близких родственников – братьев, сестер – я не имею.

Я прошу Вас сообщить мне истинную судьбу моего отца.

Прошу Вас также в связи с тем, что уже с начала 30-х годов имели место случаи необоснованных репрессий, рассмотреть вновь дело моего отца и, при отсутствии состава преступления, реабилитировать его, если это возможно по обстоятельствам дела.

К настоящему заявлению прилагаю краткие сведения о себе, а также то немногое, что мне известно о моих родителях.

1.X.64 г. (Подпись)»

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

«Краткие сведения о заявителе, Севастьянове Никите Борисовиче.

Я Севастьянов Никита Борисович, 1924 г. рождения, русский, член КПСС и 1944 г., образование высшее.

В 1942 г. окончил среднюю школу в с. Ново-Туруханск Красноярского края, тогда же был призван в Советскую Армию, с начала 1943 г. до конца войны находился в действующей Армии. Последняя военная должность (с декабря 1943 г. по декабрь 1945 г.) – комсорг 529 армейского истребительно-противотанкового артполка 31 армии.

После демобилизации по инвалидности в декабре 1945 г. поступил на 1 курс судостроительного факультета Московского технического института рыбной промышленности. В 1951 г. закончил институт, был оставлен в аспирантуре при кафедре теории корабля того же института. В 1954 г. защитил кандидатскую диссертацию. В 1959 г. в связи с переводом института переехал в г. Калининград (областной), где работаю в Калининградском техническом институте рыбной промышленности до настоящего времени в качестве заведующего кафедрой теории корабля.

Состав семьи: Севастьянова Анна Александровна, жена, преподаватель английского языка того же иснтитута, сын Александр 10 лет.

Имею правительственные награды: орден Отечественной войны IIстепени (1944 г.), орден Отечественной войны Iстепени (1944 г.), орден Красной звезды (1945 г.); медали: «За победу над Германией», «За взятие Кенигсберга», «За освобождение Праги» (1945 г.), «В память 800-летия Москвы» (1947 г.), медаль «За трудовую доблесть» (1962 г.).

1 октября 1964 г. (Подпись)»

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

«Краткие сведения о моем отце, Севастьянове Борисе Александровиче.

Год рождения – 1897 или 1898.

Место рождения – Петербург.

Образование – Морское училище (судя по сохранившейся фотографии).

Профессия: думаю, что служил в РК ВМФ (также по сохранившейся фотографии в форме), в то же время по рассказу матери знаю, что он работал учителем в Москве, однако годы и точное место работы мне не известны.

Последнее место жительства – Москва

Год смерти – 1931 (?).»

ПРИЛОЖЕНИЕ 3

«Краткие сведения о моей матери, Севастьяновой Таисии Дмитриевне.

Год рождения – 1902 г.

Место рождения – Москва.

Образование – высшее, окончила 2-й московский медицинский институт в 1938 г.

Профессия – врач.

Последние места работы: 1) туберкулезная больница им. Снегирева (Москва) – до 1937 г.

2) зав. больницей в с. Ярцево Красноярского края (1938-1940).

3) зав. районной больницей в с. Ново-Туруханск Красноярского края (1940-1941)

4) военврач (1941-1943) – СибВО, Западный или Калининский фронт.

Год смерти – 1943 г.»

* * *

По этому письму отца мы сегодня, уже детально знакомые со многими историческими подробностями, можем судить об ужасающей степени его неосведомленности и дезинформированности насчет важных обстоятельств собственной семьи. Он не знал даже даты рождения отца, даты его ареста, смерти, не говоря уж о причине… Он страстно надеялся все это узнать, но, увы, надежды были тщетны.

Следует отметить, что отец явно припозднился со своим заявлением. Оно написано за несколько дней до снятия Хрущева со всех руководящих постов. История совершила очередной поворот. На повестке дня встал откат от антисталинской политики, характерной для хрущовского правления, «подмораживание» общественной ситуации. Волна разоблачений произвола «органов» и восстановления справедливости уже сошла.

На это письмо моего отца прокуратура отреагировала спустя полгода: ей понадобилось время, чтобы отыскать дело моего деда и ознакомиться с ним. Однако, несмотря на то, что позади уже была хрущевская «оттепель» и массовые реабилитации, резолюция вышла, не оставляющая места надеждам.

Тот сукин сын в погонах, который этим вопросом занимался, решил полностью солидаризироваться со своими предшественниками-людоедами из ОГПУ и встал на их сторону, прикрыл их преступление. Отец получил более чем краткий и неутешительный ответ на бланке Прокуратуры СССР:

«12 марта 1965 г.

№ 13/3-12670-56

Севастьянову Н. Б.

г. Калининград (областной),

Проспект Мира, д. 27, кв. 4

Ваше заявление о реабилитации Севастьянова Бориса Александровича в Прокуратуре СССР рассмотрено.

Проверкой дела установлено, что вина Севастьянова Б. А. доказана. Осужден он был в 1931 году обоснованно.

Для принесения протеста по этому делу оснований не имеется.

Прокурор отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности

Старший советник юстиции

Л. Орлов (подпись)

11/III-зг».

Отца такой ответ не удовлетворил, но как вытрясти из органов что-то более связное, вразумительное и удобопонятное, он не знал. Он, простая душа, обратился к своим «ангелам-хранителям», которые с умным видом разъяснили, что-де другого ответа и не могло быть, ибо «нет живых свидетелей среди проходивших по делу или тех, кто его вел». Этот ответ, предназначенный для очень наивных людей (а отец таким и был в делах житейских), он пересказал при встрече Колниболоцкому, да и мне тоже так объяснял. Этот компромисс его утешал: мол, может папа и не виноват был, да доказать этот теперь некому. А тот простой и единственно верный ответ, что одни негодяи и подонки в 1931 году деда ни за что расстреляли, а другие такие же в 1965 году их преступление покрывают, ему даже в голову не пришел.

Прошло ни много ни мало четверть века. За это время отец успел сменить две семьи и вернуться к моей матери, к нам. У нас восстановились добрые, доверительные отношения, мы снова стали одной семьей. Поэтому сведения о деде, полученные отцом в ходе встречи с В. А. Колниболоцким (1982 год), бурно обсуждались в семье, рождали фантазии и гипотезы. А тем временем у моего отца подрос свой сын, то есть я, и этот сын решил, что пора брать все дело в свои руки. И я написал такое письмо:

«16.02.89

В Прокуратуру СССР

Уважаемые товарищи!

Согласно семейным преданиям, мой дед, Севастьянов Борис Александрович, 1897 г.р., был арестован по политическим мотивам в Москве в конце 1930 г. и расстрелян в феврале 1931 г. Никаких подробностей обвинения, следствия и т. п. мне не известно, т. к. бабушка погибла во время ВОВ, а отец в дни ареста был еще ребенком и узнал о трагедии много лет спустя от родственников.

Прошу предоставить мне возможность ознакомиться со следственным и наблюдательным делами моего деда, Севастьянова Бориса Александровича, поскольку знать всю правду о своих предках необходимо.

Кандидат филологических наук,

Эксперт Музея книги

А. Н. Севастьянов».

Сам того не подозревая, я очень точно подгадал по времени, поскольку ровно за месяц до моего обращения вышел указ Президиума ВС СССР, по которому к такого рода делам стали относиться более внимательно, а главное – более лояльно.

И вот от Прокуратуры СССР по почте без всяких сопровождений и пояснений моему отцу неожиданно приходит новый документ на бланке и с печатью, о котором на сей раз уже никто не просил (к сожалению, конверт не сохранился):

«17.04.89

№ 10/А-С-379

СПРАВКА

Постановление Коллегии ОГПУ от 10 апреля 1931 года в отношении Севастьянова Бориса Александровича, 1898 года рождения, уроженца г. Ленинграда (sic!), до ареста 5 февраля 1931 года специалист по речным перевозкам «Экспортлеса» в г. Москве, по которому он за контрреволюционные преступления был приговорен к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов» отменено и по данному делу Севастьянов Б. А. полностью реабилитирован.

Помощник Генерального прокурора Л. Ф. Космарская (подпись)»

То-то радости было! Отец был по-детски доволен, что дожил до «торжества справедливости», что хоть под конец его жизни, но с деда снято обвинение в преступлении.

А я – не очень. Меня больше устраивал образ деда – реального борца с Советской властью, которую я не любил, нежели невинной жертвы, пострадавшей ни за что. Но я был искренне рад за отца, ведь он-то этой власти верил больше, чем я.

Однако вскоре я спохватился: раз дед реабилитирован, мы должны требовать доступа к его делу, мы должны узнать все до конца! Я выпросил у отца оную справку в свой архив (теперь это архив всей семьи) и, как я теперь могу восстановить ход событий, вновь обратился в Прокуратуру, откуда получил более подробный ответ о судьбе деда. Сколько помнится, это был телефонный звонок, поскольку соответствующий документ в архиве не сохранился, а это вряд ли было бы так, если бы он существовал. Зато сохранился клочок бумаги, на котором помечено: «За КР орг. деят. Тер. акты. Помощь междун. бурж. 15 апреля. КГБ СССР», то есть даны вводные для письма в КГБ.

Теперь, располагая уточненными сведениями (насколько же мы все были чудовищно дезинформированы, если не знали даже дат рождения и ареста деда!), я написал прямо в главную инстанцию: в КГБ СССР. Вот это письмо:

«28.11.89

В КГБ СССР

Уважаемые товарищи!

Мой дед, Севастьянов Борис Александрович, 1898 г. рождения, был арестован в Москве в конце 1930 г. Он был осужден коллегией ОГПУ по статьям 58–10 и 58–8, в составе группы, и расстрелян 15 апреля 1931 г. Это все, что мне известно из сообщения Прокуратуры СССР. Никаких подробностей обвинения, следствия и т. п. я не знаю, так как бабушка погибла во время ВОВ, а отец в дни ареста деда был еще ребенком и узнал о трагедии уже после войны от родственников.

Прошу предоставить мне возможность ознакомиться со следственным делом деда, поскольку знать всю правду о своих предках необходимо.

А. Н. Севастьянов,

кандидат филол. наук,

эксперт Музея книги»

Поначалу единственной реакцией КГБ на мое письмо был звонки, в которых со мною пытались объясняться разные сотрудники, от которых я узнавал какие-то не слишком значительные подробности дела. Каждый разговор я заканчивал настойчивой просьбой лично ознакомиться с делом, но мне мягко отказывали, отвечали уклончиво.

Тем временем, на мое февральское (1989) письмо откликнулась, хоть и не скоро, через год, Прокуратура СССР (все та же Л. Ф. Космарская, низкий ей поклон), сразу двумя документами от 20 февраля 1990 г.

Во-первых, я получил справку о реабилитации, во многом повторяющую ту, что получил мой отец, но с существенным добавлением: между датой рождения и местом работы деда указано: «дворянина». Этой официальной справки на бланке и с печатью Прокуратуры СССР впоследствии хватило, чтобы нам – отцу и мне – вступить в Союз потомков российского дворянства (ныне Российское Дворянское собрание) без излишней бумажной волокиты и доказательств происхождения.

Во-вторых, я получил сопроводительное письмо такого содержания (в сокращении):

«20.02.90 г.

№ 13/4-12670-56

Уважаемый Александр Никитович!

Ваше заявление о реабилитации деда – Севастьянова Бориса Александровича Прокуратурой Союза ССР рассмотрено (я такого заявления не подавал. – А.С.).

Севастьянов Борис Александрович, 1898 г. рождения, уроженец г. Ленинграда (sic!), русский, беспартийный, из дворян, до ареста работал специалистом по речным перевозкам «Экспортлеса».

28 февраля 1931 г. ОГПУ он был необоснованно арестован и на основании постановления коллегии ОГПУ от 10 апреля 1931 года за участие в антисоветской террористической организации расстрелян.

На основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года… реабилитирован.

В связи с Вашей просьбой об ознакомлении с материалами уголовного дела копия Вашего заявления направлена в КГБ СССР.

О результатах Вам будет сообщено…».

И вот, по всей видимости, моя просьба, подкрепленная Прокуратурой СССР, вновь дошла до соответствующих уровней госбезопасности. Ибо 29 апреля 1990 года у меня состоялся пространный разговор с Александром Георгиевичем Кузьменковым, который довольно подробно зачитывал мне по телефону протоколы дела, так, чтобы я мог что-то существенное законспектировать. Семь страниц конспекта нашей беседы (лежат в нашем архиве) ничего не добавляют к тому, что написано выше о деде, но многих важных вещей не содержат. Я чувствовал, что не имею права обойтись этими устными сведениями, что я должен сам, своими глазами все прочесть, оценить и выбрать нужную информацию исчерпывающе.

Кузьменков отнесся ко мне с пониманием, посоветовал еще раз письменно обратиться непосредственно в архив КГБ. Однако предупредил, что поскольку дело групповое, оно затрагивает интересы третьих лиц, и у меня нет прав на его изучение, и что мне наверняка будет отказано. На дворе был 1990 год, еще держался СССР и Комитет госбезопасности был всевластен и вездесущ, стоял на страже своего превосходства и берег свои несимпатичные тайны.

Приходилось временно смириться: я понимал, что КГБ не хочет, не заинтересовано в том, чтобы такие люди, как я, знакомились с делами невинно убиенных родственников, и что оно использует любой предлог, чтобы мне все же отказать. Приходилось довольствоваться тем, что удалось, несмотря ни на что, все-таки разузнать, разведать.

Но я не тот человек, который станет мириться с поражением. Шли годы, менялась политическая ситуация, распался СССР, рухнула Советская власть, крутые перемены затронули советскую святая святых – КГБ, которое претерпело «ряд волшебных изменений».

И я дождался своего часа. Случайно (или не случайно) мне на глаза попалась «Российская газета» – официоз – где я отметил важнейшую информацию, которую решил немедленно использовать. Прошло три года после большого телефонного разговора с сотрудником еще советского КГБ, и вот я написал новое письмо:

«17.04.93 г.

Москва

Начальнику Архивного управления

Министерства безопасности России

т. А. А. КРАЮШКИНУ

Уважаемый Анатолий Афанасьевич!

Мой дед, Севастьянов Борис Александрович, 1898 г. р., был арестован в Москве в феврале 1931 г., проходил по делу как глава антисоветской террористической организации и был расстрелян на основании постановления коллегии ОГПУ от 10.04.31 г. и реабилитирован на основании Указа Президиума ВС СССР от 16.01.89 г.

28.11.89 г. я обратился в КГБ СССР с просьбой позволить мне ознакомиться со следственным делом деда. В ответ мне поступила справка о реабилитации деда, о которой я не запрашивал, а 29.04.90 г. мне позвонил сотрудник Архивного управления КГБ А. Г. Кузьменков и сообщил по телефону ряд сведений из дела деда. Однако в личном ознакомлении с делом мне было отказано (устно), на том основании, что оно-де групповое.

Как стало мне известно из Вашего интервью в “Российской газете” от 17.04.93 г., ограничения в допуске к материалам репрессий сегодня сняты.

Поэтому вновь прошу разрешить мне ознакомиться со следственным (а если таковое было, то и с наблюдательным) делом деда, поскольку знать всю правду о своих предках необходимо.

Прошу также разрешить мне ознакомиться с материалами, связанными с высылкой в Башкирию и пребывании там в 1930-е гг. моей бабки Севастьяновой Таисии Дмитриевны и моего, тогда малолетнего, отца Севастьянова Никиты Борисовича.

А. Н. СЕВАСТЬЯНОВ

канд. филол. наук,

эксперт Музея книги».

Вода камень точит… Свершилось! Мой напор и многолетние дерзания (четыре обращения) были вознаграждены. Я был приглашен в приемную КГБ, Кузнецкий мост, 22, для ознакомления с заветными документами. Стояли солнечные дни начала лета 1993 года (увы, точные числа я не зафиксировал, а на память не надеюсь). В течение ряда дней я приходил в маленький зал, садился за стол и погружался в документы, делал закладки, конспектировал.

Этому визиту предшествовала встреча с отцом. Он уже знал, что мне предстоит такая ответственная и долгожданная встреча, и мы с ним набросали список самых важных вопросов, ответы на которые надеялись найти в деле. Вот они, написанные карандашом, в основном его рукою:

«1. Фигурируют ли в деле показания С. Колбасьева. Какие. Его роль.

2. Анкетные данные БАС (включая послужной список).

3. Условия договора о работе на Камчатке.

4. Условия ссылки семьи БАС в Башкирию в 1931 г. и возвращения из ссылки в 1932 г.

5. Сохранились ли какие-либо рукописи (в прозе или стихах) БАС? Если да, можно ли их получить? Фотографии? Письма? Личные вещи? Книги?

6. Данные о родословной? О родственниках.

7. Знаки наград, условия возвращения из Турции в 1922?

8. Место расстрела и захоронения.

9. Пункты обвинительного заключения и информация, обосновывающая личные претензии к БАС?

10. Дата ареста (расхождение в датах 1931 г.: 5 или 28.02?

11. Родня подельников: живы ли, где?

Адрес работы – Хамовники, ул. Усачева.

12. Получил ли Енукидзе Авель… ходатайство прадеда А. Т. Севастьянова о семье?

13. На каких условиях вернулся из Турции и куда? № и дата декрета как основания для возвращения».

Ниже приписка рукой отца, в ответ, надо полагать, на мой вопрос: «Дед и бабка были похоронены (1937 и 1938) на Ржевском кладбище Ленинграда, но могил найти не удалось, т. к. все бесхозные могилы во время блокады были заняты».

Что ж, могу с гордостью сказать, что все ответы, какие только можно было получить насчет деда, я за свою жизнь получил, и биографию деда по крупинкам собрал, сложил, как пазл. Она – перед читателем.

Я особенно рад тому, что успел всеми знаниями поделиться с моим родителем, Никитой Борисовичем. Он прожил всю жизнь, 69 лет, практически ничего не зная о своем родном отце, опираясь лишь на крохи детской памяти, хранящей отрывочные, хотя и теплые, сердечные воспоминания. А что-то он знал о папе прямо неверно, поскольку таковы были скудные отрывки информации, не всегда добросовестно истолкованные ее носителями. Но буквально за три месяца перед смертью он узнал о своем отце почти все, что хотел, все, неизвестность о чем его мучила. Главная тайна его собственной жизни разрешилась перед ним, пусть и накануне ухода. Я этим горжусь. Не всем так повезло в нашем веке!..

По правде говоря, я рассчитываю получить еще кое-какие фотографии и документы, которыми можно будет украсить историю жизни деда, но вряд ли они откроют нам что-то принципиально новое.

К сожалению, увеличить объем материального присутствия деда в нашей семейной жизни мне не удалось. В ответ на мое обращение от 29.08.94 года в Комиссию по восстановлению прав реабилитированных, в котором я требовал вернуть вещи, изъятые у деда при обыске – три ружья, кинжал и кортик, мне было в телефонном разговоре устно разъяснено, что изъятые вещи сразу шли в продажу, а деньги от выручки поступали в доход государства, так что получить что-то обратно невозможно.

Ну что ж, примем и это как неизбежность.

* * *

Все. На сегодня можно поставить точку в этой большой и сложной истории.

Больше мне нечего добавить к ней, сообщить фактического. А вольных рассуждений об этом очень дорогом мне, любимом человеке и так было достаточно по ходу изложения. Мне кажется, что все члены нашей семьи, нынешние и будущие, найдут в этой истории и пищу для ума, и причины для глубокого, волнующего чувства. Пусть мой рассказ, составленный так добросовестно, как я только мог, укрепит связь живых и мертвых Севастьяновых, объединит их в одно целое, в неразрывную цепь поколений. Потому что все мы, на самом деле, живы, пока живет наш род, пока жива в нем память о нас.

23 декабря 2014 г.

1Письмо директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 775 от 11.12.90 г., л. 1 об.

2 Имеется в виду Карцов Виктор Андреевич, директор Морского корпуса. Убит большевиками в начале марта 1917 г. (по другим данным тяжело ранен при попытке покончить самоубийством).

3 Первая белогвардейская вооруженная группа на Дону, т. н. «Алексеевская организация», возникла уже в ноябре 1917 г. в Новочеркасске. А в конце декабря того же года она превратилась в корниловскую Добровольческую армию, то есть в исторически первую Белую армию.

4 На допросе Б.А. покажет про отца: «Во время гражданской войны вооружал бронепоезда морской артиллерией и выезжал на Северодвинскую флотилию (фронт) ставить там также морскую артиллерию на речные пароходы и баржи, чем способствовал уничтожению белых на Севере» (л. 48).

5 Видимо, этому моменту соответствует фотография, сделанная в мастерской П. Глазачева в Новгороде, на которой Борис, в двубортном кителе без погон, отмененных революцией, и в галстуке, гладко выбритый, сидит среди офицеров и матросов (всего 46 человек).

6Письмо директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 362 от 03.06.91 г., л. 1.

7 Колниболоцкий в беседе с отцом неопределенно указал печатный источник, в котором ему впоследствии попался пересказ этого эпизода, что дает мне повод думать, что дед, прочитавший его раньше, просто рассказал сокамернику, выдав за свои воспоминания.

8 Эверт Борис Алексеевич (? – 21 сент. 1966, Сан-Франциско), окончил Морской корпус в 1916. Мичман. Его отец, известный генерал, командовал Северо-Западным фронтом. В Вооруженных силах Юга России на Каспийской флотилии. Лейтенант (28 марта 1920.). В белых войсках Восточного фронта на Сибирской флотилии. К 16 мая, летом 1921 в лагере в Басре (Месопотамия). При эвакуации 1922 прибыл с флотилией в Олонгапо (Филиппины) где оставался на кораблях. В эмиграции в США. Умер в Сан-Франциско, похоронен в Колма на Сербском кладбище. Как минимум год они с дедом учились в стенах одного заведения и должны были знать друг друга хотя бы в лицо.

9Письмо директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 362 от 03.06.91 г., л. 1. У Врангеля придерживались старого стиля датировки, так что по новому стилю производство состоялось 7 мая, т. е. после мариупольского рейда (см. ниже).

10 Соломон Самойлович Крым, караим по происхождению.

11 Пученков А. С. Крым в огне гражданской войны: 1917–1920 (http://histrf.ru/ru/biblioteka/book/krym-v-oghnie-grazhdanskoi-voiny-1917-1920-ghgh)

12 ГАРФ. Р-446, оп. 2, д. 47, лл. 85–86.

13 Флаг-секретарь – лицо командного состава, исполнявшее адъютантские обязанности при командире соединения (флагмане) и входившее в состав штаба данного соединения. Но про мичманство деда отсюда ничего не следует.

14 РГВА, ф. 39664, оп. 1, д. 78, лл. 363, 363 об., 364, 364 об.

15Оперативное отделение. Приказ штабу Крымско-Азовской Добровольческой Армии № 60. 16 февраля 1919 г. г. Симферополь. (По отделу дежурного генерала). Подлинный подписал Генерал-Лейтенант Пархомов. РГВА, ф. 39660, оп. 1, д. 206, л. 39; то же д. 209, л. 38.

16 РГВА, ф. 39660, оп. 1, д. 205, л. 100. То же, но с грифом «В типографию 24/II» и более четко отпечатанный: д. 209, л. 79.

17 «Приказ командующего Крымско-Азовской Добровольческой армии № 205 31 мая 1919 г. ст. Семь-Колодизей (sic!). <…> § 3. Мичман Севастьянов донес, что катер № 5 он принял и в командование им вступил с 29 марта с.г. СПРАВКА: папорт (sic!) мичмана Севастьянова от 29 марта с.г. № 14» (РГВА, ф. 39660, оп. 1, д. 205, л. 245).

18 РГВА, ф. 39660, оп. 1, д. 188, лл. 1, 1 об. Написано карандашом на двух сторонах половинки листа бумаги. Резолюция синим карандашом: «Коновалову. Морскую карту прошу получить от Нач. Штаба. 9/IV».

19РГВА, ф. 39660 оп. 1, д. 181, лл. 179, 179 об. Написано орешковыми (?) чернилами на листе в линейку, вырванном из блокнота. В левом верхнем углу штамп, заполненный от руки: «Командир дивизиона моторных Катеров Истребителей Добр. Армии. Апреля 29 дня 1919 г. № 170. г. Керчь». Резолюции нет. «Каменоломщиками» в телеграммах и сводках белых именовались красные партизаны («бандиты»), засевшие в Аджимушкайских каменоломнях и совершавшие оттуда вылазки.

20 Французский станковый пулемет.

21 Специфическое военное выражение того времени.

22Лейб-драгуны дома и на войне. Выпуск I. 1 августа 1928 г. «Ширвинтъ», 1/14 августа 1914 г. – Париж, Типография Нового общества франко-славянских изданий. – Сс. 116–120. Пунктуация и орфография исправлены. К сказанному добавлю, что у белогвардейцев вообще было весьма отрицательное отношение к евреям, обусловленное их ролью в революции, в утверждении Советской власти и в Гражданской войне. Еврейскими погромами пестрит документальная история Белой армии. И что немаловажно, как свидетельствуют документы, на подконтрольной белым территории евреи освобождались от мобилизации «ввиду их неблагонадежности» (РГВА, ф. 39660 (Управление командующего войсками Новороссийской области), оп. 1, дд. 322, 332).

23 Распоряжением генерала Боровского запрещался доступ с моря на Керченский полуостров и обратно.

24РГВА, ф. 39660, оп. 1, д. 181, л. 87. Телеграмма. На бланке ТЕОТ № 3 ДОБРАРМ. Орфография сохранена.

25 В РГВА мне попалось на глаза дело некоего Н. Ф. Новикова, который состоял в большевицкой организации под командой матроса Шмакова, принимал активное участие в массовых убийствах офицеров и других состоятельных лиц. Смертная казнь над ним исполнена 09 декабря 1918 года (ф. 39799, оп. 1, д. 1). Если бы клевета на деда не была опровергнута, подобная участь могла бы коснуться и его.

26 Возможно, «Гидра» не дожила до окончания Гражданской войны, поскольку в списке судов флота, вышедших из Крыма в Константинополь в ноябре 1920 года, таковая не значится, в отличие от других упомянутых дедом кораблей – «Мечты», «Гайдамака», «Азовца», «Николы Пашича», «Стража» и др.

27Приказом № 1908 от 27.08.1919 г. мичман 2-й роты Новороссийского флотского полуэкипажа Севастьянов назначается в распоряжение капитана 1 ранга Заева (картотека ГАРФ). Заев Алексей Николаевич (1881-1966) в 1919 г. прикомандирован к начальнику военных сообщений Кавказской армии генералу П. С. Махрову для организации транспортной флотилии на Волге. Летом и осенью 1919 г. командующий Волжской флотилией. Флотилия была сформирована приказом Деникина № 1317 от 27 июня 1919 г. «ввиду окончания морских операций на Азовском море и в Керченском проливе» (РГВА, ф. 39540, оп. 1, д. 6, л. 3).

28 РГВА, ф. 40213, оп. 1, д. 1713, л. 80.

29 «Описание боевых действий белогвардейской деникинской армии за 27ноября 1919 г. – 12 марта 1920 г.». – ГАРФ, ф. Р-5881, оп. 1, д. 768 (коллекция «Мемуары русских эмигрантов»), л. 26.

30 Там же, л. 43.

31 ГАРФ, ф. 6217, оп. 1, д. 89 «Справка к военно-историческому очерку “Крымский период борьбы с большевиками”», л. 5.

32 В списке тех, кто по призыву Врангеля ринулся в Крым в мае-июне 1920 года из временных и вынужденных эмигрантских убежищ, есть не только фамилия сестры милосердия Забугиной (моей бабки Таи), но и некоего Севастьянова, без имени или инициалов и без указания звания. Но список составлен в июне 1920 года, а дед уже в мае в очередной раз отличился в бою, так что это просто однофамилец.

33 ГАРФ, ф. 6217, оп. 1, д. 6, л. 126; то же, но типографски отпечатано: РГВА, ф. 40213, оп. 1, д. 150, л. 1/1 об.

34 Ветеран Добровольческой армии А. Ф. Долгополов в своем сочинении «Добровольческие десанты в Азовском и Черном морях», рассказывая об этом важном событии упоминает «ввороуженный буксир “Азовец” (бывший “Республиканец”, захваченный у большевиков десантом 2 мая 1920 года в Мариуполе» и указывает, что «условия высадки были чрезвычайно тяжелые, на море был сильный штоорм, шел дождь, сильный прибой переворачивал шлюпки» войска высаживались по плечи в воду» («Вестник первопоходника» № 67–68, апрель-май 1967).

35 Видимо, опечатка: на побережье Азовского моря действовала не XII-я, а XIII-я армия красных.

36ГАРФ, ф. 6217, оп. 1, д. 32, л. 1. Под этим шифром скрыт анонимный документ с названием «Краткий обзор операций Русской Армии в период с марта месяца по 20 сентября 1920 г.», который был некогда сдан в Русский зарубежный исторический архив (Прага), а потом попал в СССР и ныне находится в ГАРФ (фонд «Военно-исторические очерки неизвестных авторов о военных действиях белогвардейских Вооруженных сил Юга России против Красной Армии»).

37 РГВА, ф. 40213, оп. 1, д. 124-б, л. 54.

38 В «Списке судов флота и коммерческих, вышедших из портов Крыма» (ГАРФ, ф. 6217, оп. 1, д. 25) пароход «Мечта» значится среди вышедших из Керчи 4 ноября 1920 года.

39 Узники Бизерты. – Москва, Российское отделение Ордена св. Константина Великого при участии журнала «Наше наследие», 1998. – С. 8–9. Все же, по документам, последними были как раз те, кто отплыл из Керчи с дедом на «Мечте» 4 (17) ноября.

40 ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, дд. 121–124.

41Messieurs les Officiere Russes habitant le U. S. Navy Club, 450 Grand’rue de Pere, Knights of Columbus. Constantinopole, 9 decamre 1920. – ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, д. 111.

42 ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, д. 120.

43 Дашкевич-Горбацкий Владимир Васильевич, р. 1893. Морской корпус 1915. Мичман. Во ВСЮР и Русской Армии; в ноябре-декабре 1920 (судя по документу, не ранее января 1921) прибыл в Югославию на корабле «Владимир». Старший лейтенант. В эмиграции в Германии.

44 Характерно признание кавторанга Б. Соловьева в одном из «Бизертинских морских сборников»: «С большим удовольствием прочитав в “Морском сборнике” за декабрь месяц 1921 г. статью “О необходимости единения морских офицеров”, я был изумлен, что в Бизерте, по-видимому, даже не подозревают, что идеи, изложенные в этой статье, уже давно осуществлены в Константинополе». Имеется в виду Союз морских офицеров, созданный в Константинополе в начале 1921 года, имевший свой устав.

45 Дед считал их причастными к расхищению русского имущества. С его слов В. А. Колниболоцкий так объяснял дело моему отцу: «Картина ужасающая. Офицеры врангелевского штаба кутили в ресторанах. Остальные бедствовали, продавали последние свои вещи… И порой доходили до отчаяния».

46Вопросы истории. 9 ноября 2011. URL: http://ru-history.livejournal.com/3204581.html(дата обращения 18.12.2014).

47Узники Бизерты. – Москва, Российское отделение Ордена св. Константина Великого приучастии журнала «Наше наследие», 1998. – С. 225.

48 Имеется в виду генерал Пермикин Борис Сергеевич (1890-1971), воевал против большевиков в составе Северо-Западного фронта, командовал Талабским батальоном, захватил Гатчину и Красное Село, умер в эмиграции.

49 Колтыпин (Колтыпин-Любский) Павел Сергеевич. Лейтенант (1920) ВСЮР и Русской Армии, эвакуирован в Турцию, на 1 янв. 1922 член Союза морских офицеров в Константинополе. В эмиграции во Франции.

50Анисимов Иван Дмитриевич (1886 — 1938, Москва). Участник 1-й мировой войны, полковник. Владел 12 языками. Служил в Добровольческой армии под командованием генерала П. Н. Врангеля. Жил в Константинополе (1920-1922), в Болгарии (1922-1923). Ему было предложено секретное сотрудничество в пользу советской разведки. В РККА с 1921, возглавлял группу офицеров. Работал в Китае в Харбинской резидентуре, затем служил в Чите, был в командировке в Париже (1929-1932), в запасе с декабря, вновь в распоряжении РУ РККА с марта 1936. Уволен в запас РККА 22.04.1937. Репрессирован 12.12.1937. Реабилитирован 09.01.1957.

51Это странная информация, поскольку генерал-майор Лазарев Борис Петрович (1882-1938), согласно всем биографическим справкам, вернулся в Россию не в апреле 1922 года, как дед, а вместе с генералом Слащевым 03.11.1921, хотя прибыл в распоряжение командного управления штаба РККА именно в апреле 28.04.1922 (возможно, ехал вместе с дедом Борисом). Арестован 22.09.1937, Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР приговорен по ст. ст. 58-6-8–11 УК РСФСР к высшей мере наказания в 1938 г.

52 Ульрих Василий Васильевич, «жаба в мундире с водянистыми глазами» (Антонов-Овсеенко), на тот момент председатель Военной коллегии Верховного суда РСФСР, ведал военными трибуналами.

53 Показания деда, л. 45. ГПУ здесь по привычке названо ОГПУ, это небольшой анахронизм. Найти справку на Виленского мне пока не удалось.

54 Данные об АРА изложены по работе: Латыпов Р. А. Помощь АРА Советской России в период «великого голода» 1921–1923 гг. – Рунет.

55Джойнт — «Американский еврейский объединенный распределительный комитет» — крупнейшая еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 году. Штаб-квартира находится в Нью-Йорке. «Джойнт» помогает евреям, находящимся в нужде или опасности по всему земному шару вне США.

56Покидая Россию, Администрация вручила наиболее отличившимся российским сотрудникам именные сертификаты «В благодарное признание верных и самоотверженных услуг, оказанных А.Р.А. в ее стремлении облегчить страдания голодающего населения России». Всего таких сертификатов в России было выдано 5000. Был ли подобный сертификат у Бориса, мне неведомо.

57 В Харькове в середине XIX века работал В. Г. Забугин, дед Таисии, там у нее могла проживать родня по линии его первой жены. Но этот факт не установлен.

58 Письмо замначальника Центрального архива ФСБ России А. И. Шишкина от 09.03.2016 № 10/А-С-571.

59 РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 1026, л. 8.

60 РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 1026, л. 11.

61 Такой же обман, только с обратным знаком, он совершил, как мы помним, прибыв в Белую Армию из Петрограда и назвавшись мичманом, хотя не имел даже гардемаринского чина. Действовать по обстановке ему было не привыкать…

62 РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 1026, л. 42. Видимо, отъезд в Москву действительно не был добровольным, Петроградское ГПУ стремилось избавиться от ненадежного человека (пусть он в глазах чекистов и был перебежчиком). Это косвенно подтверждается тем, что в «Алфавитный список бывших белофицеров (sic!), состоящих и состоявших на особом учете Штаба П[етроградского].В[оенного].О[круга]. согласно рик. РВСР 20 года № 1728 (326) С и 2/ч. № 101/18/С с октября 1920 года» Борис Севастьянов не внесен, хотя и должен был быть внесенным, поскольку на учете-таки состоял, хотя потом и был снят (РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 951). Нет человека – нет проблемы, так, должно быть, рассудили в ГПУ.

63 Судя по показаниям деда, переучет бывших белых офицеров производился в Москве в 1926 году.

64 О том, какую огромную благотворную роль сыграли Филадельф Дмитриевич и Инна Михайловна в жизни Таисии Дмитриевны, говорит ее большое письмо февраля 1942 года, в котором она обращается к ним «Дорогие мои папуля и мамуля»!

65 Сейчас это уже давно Москва, а тогда была дачная местность. Был ли то дом или дача у Леонида и Павлы, неизвестно, родные не помнят.

66 Московский отдел народного образования.

67 Справка из Рунета.

68 На моем коллекционерском пути попадались не слишком больших достоинств гравюрки с владельческой пометой Брокара.

69 В 1920-е гг., когда Борису довелось стать воспитателем колонии МОНО, только по официальной статистике в стране насчитывалось 7 млн беспризорников – детей, чьих родителей сгубила революция и Гражданская война.

70Филадельф же на наших семейных фото при жизни Бориса не появился ни разу, в отличие от брата Леонида, его жены Павлы, сестры Надежды и собственной дочери Галины. Хотя в альбоме Таисии его отдельное фото имеется. Возможно, это предохранение не случайно.

71 Хамовнический отдел народного образования г. Москвы.

72 Дикий протест воспитанников, их демарш (положили связанным на рельсы преемника деда Бориса) отчасти этому противоречит. Но кто знает…

73 Оговоривший деда А. Г. Бубнов показал на допросе, что упорное стремление деда поступить во флот было связано с желанием «выехать заграницу». Я так не думаю, он не бросил бы семью.

74Рассказывает Колниболоцкий: «Если бы вы, – сказал Б.А. однажды, – когда-нибудь заглянули ко мне в гости и увидали книги в моей библиотеке, то наверное засмеялись: большинство книг – приключения на суше и на море. Среди них был Капитан Мариетт, Райдер Хаггард, Стивенсон, Жюль Верн и др. Все эти книги вы, наверное, прочитали в юношеском возрасте и забыли о них, но для меня они сохранили и продолжают сохранять всю свою прелесть и очарование…». Мой папа подтвердил по памяти: «Жаколио, Буссенар, Майн Рид…».

75Колниболоцкий вспоминает: «Борис Александрович был страстным охотником. Он рассказывал, что даже когда они жили на Морском полигоне, то охотился и там, птицы привыкли к разрывам артиллерийских снарядов. Однажды, когда они охотились, неожиданно начались стрельбы, и Борис Александрович был контужен, некоторое время заикался».

76 В собственности ни по каким источникам никакая дача за Севастьяновыми не значится, и после башкирской ссылки семья вернулась именно в Подлипки, а не на «дачу».

77 Архангельская обл., между реками Пинегой и Покшеньгой.

78 Современная психиатрия квалифицирует психастению как невроз. «Для психастении характерны чрезмерная мнительность, впечатлительность, ранимость, застенчивость, чувство тревоги, пугливость, слабость инициативы, нерешительность, неуверенность в себе, в будущем, которое представляется бесперспективным, несущим неудачи, неприятности» (Википедия). Ну, удивляться тут не приходится, если представить все, что бабка с дедом перенесли за свою недолгую жизнь. Удивительно, как бабка умела со всем этим справляться, выжила и сына сберегла!

79 Напомню, что со слов деда записывал все следователь Дегтярев в меру своей грамотности.

80 Московский ОСОАВИАХИМ.

81Марконет действительно был арестован и судим в 1931 г., но совсем в другой связи: он был привлечен к процессу над археологом Б. С. Жуковым. «Вместе с Жуковым судили людей, достаточно далеких от рода его занятий… Таков Александр Гаврилович Марконет, в прошлом полковник царской армии, а к моменту ареста сотрудник Мосгосохотника… Мой отец его знал (в нашем доме стоял ампирный шкаф красного дерева, проданный отцу обедневшим дворянином). Отец рассказывал об аресте Марконета. Чекисты увидели в его комнате портрет Николая II и спросили: «А это что такое?» – «Портрет государя императора моего, Николая Александровича», – спокойно ответил Марконет… Высланный в Восточную Сибирь на три года, в Москву А. Г. Марконет уже не вернулся. Скорее всего, погиб в ссылке» (Александр Формозов. О Борисе Сергеевиче Жукове. http://historylib.org/historybooks/Aleksandr-Formozov_Stati-raznykh-let/5).

82ЧерепановВиталий Константинович, 1876 г.р., г. Ковно. Проживал: Москва, гостиница «Прага». Арестовывался впервые в 1920 г. органами ОГПУ. Приговорен Коллегией ОГПУ 10 мая 1931 г. (по ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР) к заключению на 10 лет лишения свободы.Репрессирован в рамках операции «Весна».Реабилитирован в октябре 2002 г. Источник: Прокуратура г. Москвы, списки жертв (http://lists.memo.ru/d35/f395.htm)

83 Изучение архива Коршей в Отделе рукописей ГБЛ ничего не дало в плане подтверждения или опровержения данной версии. Получив типичное дворянское воспитание и образование, ЕвгенийФедорович Корш и выглядел как энглизированный джентльмен, и привычки и увлечения имел соответствующие (холодное и огнестрельное оружие, ювелирные произведения, охота, большой теннис), возглавляя между прочим вышеуказанное Военно-охотничье общество. Водился с известными художниками-авангардистами Осмеркиным и Лентуловым. В 1929 г. был из ГИМа «сокращен по рационализации ввиду уничтожения научно-исследовательских отделов в музее». К моменту ареста деда работал завотделом в Центроохоте. Хотя в мае 1928 г. он получал в музее документ «для представления в ОГПУ на предмет удостоверения его личности», но никаких намеков на знакомство с моим дедом или с «органами» я не обнаружил. Возможно, дед что-то знал, чего не знаю я.

84В. А. Колниболоцкий: «Он был выше меня и выше вас. Худощавый. Но атлетически сложенный».

85 Из названных дедом 43 человек к тому времени 12 погибли (в бою, от ран, были расстреляны или кончили самоубийством), 20 были в эмиграции, судьба 6 неизвестна, а 2 будут репрессированы, но много позже и по другому поводу, трое же дожили в СССР до естественнного конца. Предполагать, что кто-то пострадал от его «разговорчивости», оснований нет.

86Дочь писателя, Галина Сергеевна, получила в 1971 г. письмо от бывшего узника ГУЛАГа В. Ярошевича, который провел несколько дней с ее отцом в одной камере и писал ей: «Ваш отец очень сокрушался, что не может передать родным главное – о своей полной невиновности перед Советской властью, перед Россией. Это самое сокровенное желание он высказывал с такой болью, которая была мне родна».

87 ЦГАЛИ СПб, ф. 399, оп. 1, д. 23, л. 8.

88 Там же, л. 11, л. 19.

89 Я лишь держал его в руках в Российской Государственной библиотеке (Москва – Ленинград, ОГИЗ. Молодая Гвардия. 1931). В бумажной обложке (художник не установлен), стоимостью 1 р. 10 к., в выходных данных указано: Март 1931. Тираж 5.0 0 (sic!). 11 тип. ОГИЗа РСФСР «Молодая Гвардия».

90 Указ. соч. – С. 17–21.

91Старый Мариуполь. Мариуполь в гражданской войне. – URL http://old-mariupol.com.ua/mariupol-v-grazhdanskoj-vojne/(дата обращения 22.12.2014). Указание на 2 мая, вместо 1, расходится с художественным текстом Колбасьева, согласно которому смысл операции как раз и был в том, что белые воспользовались первомайской праздничной расслабленностью красных. В этом мог бы быть большой резон, тем более что – трогательная подробность – именно в честь 1 мая 1920 года на площадке циклодрома состоялся 1-й футбольный матч между командами Всеобуча и Комсомола, на который, конечно же, сбежался поглазеть весь красный гарнизон, оставив гавань без присмотра

(https://ru.wikipedia.org/wiki/%C8%F1%F2%EE%F0%E8%FF_%CC%E0%F0%E8%F3%EF%EE%EB%FF_%E2_%F1%EE%E2%E5%F2%F1%EA%E8%E9_%EF%E5%F0%E8%EE%E4). Однако Карпов, командир Николы Пашича, дает свое пояснение в пользу 2 мая (см. текст), и судя по подробным показаниям деда на допросе, выходит тоже 2 мая. Видимо, Колбасьев решил чуть изменить рассказ деда для пущего эффекта: белые-де надругались над святым для красных праздником.

92КарповБорис Владимирович,р. 1887 г. Окончил Морской корпус (1908) (офицером с 1911). Лейтенант. Во ВСЮР и Русской Армии; весной-летом 1920 г. начальник оперативной части штаба 2-го отряда судов Черноморского флота, с 28 марта 1920 г. старший лейтенант. Орд. Св. Николая Чудотворца. В эмиграции в Югославии, член Общества моряков русского военного и коммерческого флота в Белграде. Капитан 2-го ранга. Умер 30 января 1953 г. в Белграде. Это именно тот самый Карпов, который командовал в тот памятный первомайский день 1920 года катером «Никола Пашич».

93 2 мая по новому календарю.

94 Впервые опубликовано: Приложение к «Морскому журналу», № 24. Декабрь 1929.

95 Долгополов Александр Федорович. В Добровольческой армии; доброволец в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Капитан. В эмиграции председатель Союза Первопоходников в Калифорнии, с 1960 г. член правления ПРЭ США, в 1961–1968 гг. член редколлегии журнала «Вестник первопоходника», затем издатель журнала «Первопоходник». Умер 12 марта 1977 г. в Лагуна-Бич (США).

96 Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. № 67–68. Апрель — май 1967.

97 См. ниже по тексту протокола допроса. Смысл показания известен по «Салажонку».

98 Об этом эпизоде – как Б.А. зарубил топором краснофлотовца в Мариуполе на борту взятого ими судна – откуда-то знал и помнил и мой отец. – А.С,

99 Старый контрразведчик Б. И. Гудзь вспоминает: «Сестру осудили на восемь лет каторжных работ за контрреволюционную деятельность. В ее дневниках нашли имена «врагов народа», на которых она не донесла сталинской охранке. Она не выдержала мучений, покоится в братской могиле. Где-то на Колыме. Дело сестры вел мой товарищ ФедорДегтярев. Он сделал все возможное, чтобы спасти Александру. Позже погиб и он. Прекрасный пловец утонул в реке. Это был смелый и честный человек» (http://pogranec.ru/showthread.php?p=125953). – Что ж, у чекистов свои критерии честности. Дело деда откровенно и грубо сфальсифицировано, что подтверждено даже реабилитацией осужденных. По-моему, Дегтярев был редкий подонок и негодяй.

100Евгеньев-Шептицкий Евгений Адольфович (1897-1939). Член РСДРП (б) с 1917 года. С 1921 г. работал в Особом, затем Контрразведывательном отделах Всеукраинской ЧК-ГПУ. С 1930 года – в Особом отделе ОГПУ СССР (оперуполномоченный, помощник начальника отделения). С 1933 года – заместитель начальника Дмитлага ОГПУ, начальник третьего отдела Волгостроя НКВД. В 1936–1938 годах – помощник и заместитель начальника второго отдела ГУГБ НКВД СССР. Арестован органами НКВД. Расстрелян.

101Николаев-Журид Николай Галактонович (1897-1940). Родился в г. Конотоп Черниговской губ. в семье домовладельца, окончил два курса юрфака Киевского ун-та. Предки будущего чекиста происходили из французского кантона Швейцарии. С марта 1918 г. Н.-Ж. в Красной Армии. С июня 1919 г. в военной контрразведке ВЧК. В янв. 1930 г. переходит на работу в центральный аппарат ОПУ помощником начальника КРО СОУ ОГПУ. В 1930 г. Н.-Ж. назначается помощником начальника ОО СОУ ОГПУ, одновременно возглавляет 2-й отдел ОО ОГПУ (борьба с антисоветской деятельностью крестьянских, белогвардейских, молодежных групп и организаций и бандитизмом). Комиссар Госбезопасности 3 Ранга (1935). В 1936 г. нарком Ежов назначает его начальником оперативного отдела ГУГБ НКВД СССР. С июня 1937 г. Н.-Ж. возглавляет военную контрразведку, руководя репрессиями в армии. После назначения 1-м заместителем наркома Л. П. Берии Н.-Ж. 25 окт. 1938г. арестован, 4 февраля 1940 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу. Расстрелян. Не реабилитирован.

102Михаил Тумшис, Александр Папчинский. Большая чистка. НКВД против ЧК. – http://www.e-reading.mobi/chapter.php/1002352/4/Tumshis_Mihail_-_1937_Bolshaya_chistka_NKVD_protiv_ChK.html#n_307

103 Между прочим, Блюмкину Ягода поручил следить… за секретарем Сталина Б. Бажановым (Матонин Е. В. Яков Блюмкин. Ошибка резидента. – М., Молодая гвардия, 2016. – С. 280).

104Беспалов В. В. Национальный состав кадров органов ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ СССР в 1917–1938 г. (Краткая историческая справка). – г. Ленинград, октябрь 1998 г. – http://www.pandia.ru/text/77/390/95216.php

105 Рыбаковский Л. Л. Политический террор 1937–1938 гг. (К 75-летию сталинских репрессий в СССР). – М., Экон-информ, 2013. – С. 81.

106 Вспоминает П. Е. Мельгунова, жена историка: «Рядом со мною двери “Кабинет Ягоды”. Один раз следователь принимал меня в этом розовом, дамском кабинете с мягкой атласной мебелью, мехами и коврами». – Красный террор в Москве. Свидетельства очевидцев. – М., Айрис-пресс, 2010. – С. 22. И еще занятная подробность: при аресте у Ягоды было изъято около 2000 порнографических карточек – целая коллекция.

107Беспалов В. В.: «Некоторые старые чекисты, служившие при Г. Г. Ягоде, считают что у него были далеко идущие планы “вхождения во власть” в стране и что для этой цели он создал даже некое “элитное подразделение” из 2000 бойцов, проходивших особую военно-спортивную подготовку».

108Израиль Моисеевич Леплевский(1896-1938) – деятель ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, комиссар государственной безопасности 2-го ранга(26 ноября 1935). Родился в Брест-Литовскев еврейскойрабочей семье. С 1910 член Бунда. С 1917 член РСДРП (б). С января 1918 – сотрудник Самарской ЧК. В 1918–1919 зам. председателя Екатеринославской ЧК. Начальник ПодольскогогуботделаГПУ16 февраля1923), начальник ОдесскогоОсоботдела(27 октября19255 июля1929), начальника ОГПУСССР. Входил в группу руководителей НКВД, организовавших процесс над Г. Е. Зиновьевыми Л. Б. Каменевым. Один из главных организаторов процесса над М. Н. Рютиными Второго Московского процесса над Радекоми др. Организатор массовых чисток в РККА. Один из главных организаторов Третьего Московского процесса. В апреле 1938 уволен из НКВД и 28 апреля арестован как «участник фашистского заговора в НКВД». 28 июлярасстрелян на полигоне «Коммунарка»по приговору ВКВС. Реабилитирован не был. (Его старший братГригорий МоисеевичЛеплевский [1.5.1889 – 29.07.1938] также участвовал в революционном движении, вначале как член Бунда, позже – большевик. На момент ареста занимал пост заместителя Генерального прокурора СССР.)

109См.: Мозохин О. Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953 гг.). – М., Кучково поле, 2006.

110 http://vpk-news.ru/articles/5722

111 Исправительно-трудовые лагеря, концлагеря.

112 Это явный отсыл к временам своей юности, ведь именно генералом от артиллерии должен был стать, хотя так и не стал, его отец, А. Т. Севастьянов.

113 Имеется в виду М. Ю. Ломач.

114 В архиве я обнаружил приказ № 461 от 21 августа 1931 г., подписанный зам. Председателя ОГПУ Г. Ягодой: «Издевательству над допрашиваемым, избиению и применению иных физических способов воздействия на него нет и не может быть места в наших рядах. ОГПУ всегда с омерзением отбрасывало эти приемы как органически чуждые органам пролетарской диктатуры. Чекист, допустивший хотя бы малейшее издевательство над допрашиваемым, это не чекист, а враг нашего дела, заслуживающий беспощадной кары» (РГВА, ф. 32032, оп. 1, д. 23, л. 42). Радикально ситуация изменилась в 1935 г. в связи с убийством Кирова.

115 О многом говорит степень вооруженности «террориста» Севастьянова, зафиксированная протоколом обыска: охотничьи ружья, кинжал и кортик. В самый раз для охоты на Сталина и Ворошилова…

116 Дегтярев, помимо прочего, был еще и малограмотен, мог написать, например, «министр презрения (социального обеспечения» (об отце Кишкина), или «марксисский кружок» и т. п.

117 Кишкин Михаил Николаевич, организатор двух биологических музеев в Москве, автор учебников по зоологии. Арестован в феврале 1931 года в Москве, доставлен с 10-летним сроком в Соловецкий лагерь особого назначения, где преподавал зоологию на ветеринарных курсах. – Антонина Сошина. Репрессированная наука. Ученые в заключении на Соловках. – http://www.solovki.info/pics/soshina_11.pdf (дата обращения 12.12.2014).

118 Проживала по адресу: г. Пушкино, ул. Некрасовская, д. 3.

119 Высшая мера наказания – расстрел.

120Яхонтов Николай Федорович. Родился в 1896 в Тверской губ. В 1931 арестован, приговорен к 3 годам ИТЛ и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения. В 1935 освобожден из лагеря и выслан в поселок Каргасок Нарымского края, затем переведен в Краснинский район Западно-Сибирского края, работал в «Дальгосрыбтресте». В 1937 о его судьбе у ПКК запрашивала из Праги его родственница Брусилова Надежда Владимировна. Июля 1937 арестован, 15 августа приговорен к ВМН и 16 августа расстрелян (ГАРФ, Ф. Р-8409. Оп. 1. Д. 1605. С. 150, 155, Жертвы политического террора в СССР. Компакт-диск, http://pkk.memo.ru/page%202/KNIGA/Ya_kn.html(дата обращения 12.12.2014).

121 К счастью, Игоря Севастьянова это дело не затронуло, он не был привлечен.

122Мессинг Станислав Адамович, с 27 октября 1929 по 31 июля 1931 гг. – 2-й заместитель председателя ОГПУ, возглавлял ИНО ОГПУ, являлся одним из наиболее близких соратников Менжинского, главы ОГПУ в то время. На этом посту Мессинг выступал против Генриха Ягоды. В июле 1931 года был освобожден от занимаемой должности с формулировкой: «За совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ, распространение совершенно несоответствующих действительности разлагающих слухов о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является “дутым делом”, расшатывание железной дисциплины среди работников ОГПУ». Расстрелян в 1937 г. Реабилитирован.

123Садомов Анатолий Николаевич (1884—1942, Москва). Заслуженный артист РСФСР (бас-кантанте, баритон). Окончив в 1903 моск. Коммерческое уч-ще К. Мазинга, поступил в моск. Муз. уч-ще В. Зограф-Плаксиной. В 1906 впервые выступил в любительском спектакле. В 1911–12 брал уроки пения в Москве у Максимилиана Полли и Р. Нувель-Норди. Сцен. деят-сть начал в 1910 в Киев. опере, в 1912 пел в Екатеринбург. оперном т-ре, в 1913–16 — в петерб. Т-ре муз. драмы, в 1917–18 — в петрогр. Нар. Доме. В Большом театре выступал с 1918 по 1941 год. В русском оперном репертуаре — Пимен, Томский, Мельник, Варяжский гость, Гремин, Кочубей, Сальери. В операх зарубежных композиторов — Нилаканта, Дон Базилио; граф Альмавива («Свадьба Фигаро»), Ганс Сакс («Мейстерзингеры»), Симон («Четыре деспота»), Сен-Бри («Гугеноты»), Милорд («Фра-Дьяволо»). В опере «Декабристы» Золотарева — Николай I. Занимался в студии Большого театра, руководимой К. С. Станиславским. Гастролировал в Ленинграде (постоянно с 1925 в ГАТОБе), Харькове, Киеве, Минске, Ростове-н/Д, Воронеже, Астрахани, Н. Новгороде, Архангельске, Иркутске, Оренбурге, Тифлисе. Обладал красивым голосом широкого диапазона, владел безупречной вокальной техникой. Певец высокой музыкальной культуры. Эпизод с арестом и судом ни в каких его биографических справках не фигурирует.

124 30.04.31 конфискация в отношении Вяземского была отменена.

125 16.04.33 заключение заменено высылкой в ЗСК (Западно-Сибирский концлагерь).

126 28.06.31 решено досрочно освободить, разрешить свободное проживание в СССР.

127Газета «Вечерняя Москва» от 12 марта 1991 года, с. 2.

128 Аббревиатуры читаются так: подготовка террористических актов и участие в контрреволюционной организации.

129Расстрельные списки. – М., Мемориал, 1995. – Выпуск 2, «Ваганьковское кладбище. 1926-1936». – С. 148.

130 Монтекристо это система малокалиберных патронных ружей и пистолетов, заряжающихся с казенной части. Часто дарилось детям вместо «взрослого» оружия; возможно, было куплено специально для Никиты.

131Слова И. В. Сталина (1878—1953), сказанные им на совещании передовых комбайнеров (1 декабря 1935 г.) в ответ на выступление участника совещания А. Г. Тильба. Последний сказал: «Хоть я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян» (Правда. 1935. 4 дек.).

132 Морской корпус 1918 г. Остался в СССР. Фигурирует в доносах Скребкова и показаниях подельников. Данных о репрессиях нет.

133 В 1918 г. покончил с собой в Ростове-на-Дону.

134 В 1818 г. мичман ВСЮР на Каспии, с 1921 г. в эмиграции.

135 Имеется в виду Карцов Виктор Андреевич, директор Морского корпуса. Убит большевиками в начале марта 1917 г. (по другим данным тяжело ранен при попытке покончить самоубийством).

136 Морской корпус 1918. В Добровольческой армиии и ВСЮР. Убит 1919 г. под Харьковым.

137 Розе Анатолий Николаевич. Морской корпус 1918. В Добровольческой армии с декабря 1917 г. в Морской роте в охране генерала Алексеева. Участник Ледяного похода. Покончил самоубийством 1921 в Софии.

138 Видимо, фамилия «Гинтовт» в транскрипции Дегтярева.

139 Эта информация была ошибочной. В действительности организацию покушения на Володарского взяла на себя боевая группа эсеров под руководством Григория Семенова. Семенов лично вручил бывшему рабочему-маляру, а теперь боевику Сергееву браунинг и несколько гранат. Сергеев застрелил Володарского в упор, всадив в него всю обойму. Ошибочные сведения дорого обойдутся деду Борису, т. к. Дегтярев, нимало не смущаясь, повесит это лживое обвинение в убийстве Володарского на их якобы действующую с тех давних пор организацию. Однако стоит обратить внимание, что в информации Бориса фигурирует эсминец «Зверев», с которого его старший брат вышиб делегацию Центробалта при поддержке команды. Очевидно, на эсминце контрреволюционные настроения были вообще сильны.

140 Михайлов Петр Петрович, начальник учебной части специальных курсов комсостава, дворянин, кап. 2 ранга. Репрессирован в 1931 г. в рамках операции «Весна».

141 По всей видимости, дед Борис пытался водить следствие за нос, поскольку мичман МихаилЛисаневич к тому времени давно погиб. Мишель Писель в книге «Тигр на завтрак» сообщает: «Он находился на миноносце, командир которого сомневался в лояльности экипажа. В своем большинстве матросы выступали на стороне революции. Зато офицерам удалось взять ситуацию под контроль, в основном благодаря строгой дисциплине, поддерживающейся во флотилии миноносцев. Однако при патрулировании вод Балтийского моря корабль, на котором служил Михаил Лисаневич, наскочил на германскую мину. Он находился вблизи берега, и команду тонущего судна удалось спасти и переправить на берег. Но офицеры, которым на берегу угрожали революционным трибуналом, мужественно решили остаться на борту корабля, в соответствии с благородной традицией на российском военном флоте, предпочтя погибнуть вместе со своим судном» (http://www.himalaya.ru/texts/11/190/). Второго М. Лисаневича на флоте в те годы не было. Но был Г. Н. Лисаневич, о котором на самом деле говорил дед Борис. Он все-таки всплыл под конец дела при даче дополнительных показаний и был опознан дедом по фотографии.

142 Видимо, имеется в виду Ворожейкин Сергей Сергеевич, окончивший Морской корпус в 1918 вместе с дедом Борисом, на тот момент мичман Вооруженных сил Юга России (ВСЮР).

143 Возможно, имеется в виду Копытько С.Н., на тот момент мичман ВСЮР.

144 На Керченском полуострове.

145 Обычно фелука (фелюга) могла перевозить около десяти пассажиров и обслуживалась командой в два-три человека. Быстроходное парусное судно, могло иметь на борту пушки.

146ТвердыйЛеонид Доримедонтович (1872–1968, Париж). Генерал-майор военно-морского судебного ведомства. Во ВСЮР и Русской Армии. Был в Бизерте. Советник начальника РОВС.

147 В конце августа 1919 г.

148 Из рассказа В. А. Колниболоцкого: «Но он все-таки поступил на какой-то пароход речной, и совершил на нем несколько набегов по Волге на пристани и на корабли советские. Там у него был такой приятель Гриша Черепенников, сын московского купца, атлетического сложения, исключительно беспечный, они с ним дружили, потом они после разгрома вместе попали в Константинополь».

149 Сноску о Карпове см. выше. Он опубликовал воспоминание об этом дерзком рейде.

150 Ошибка в имени. Дон Всеволод Павлович (1887–1954, Париж). Морской корпус 1908, офицером с 1909. В ВСЮР с 28.03.20 старший лейтенант, с 19.04.20 командир канонерской лодки «Страж».

151Тральщик типа «Куппа» (паровые шхуны, построенные в Триесте). Всего было создано 3 единицы: «Фанни Куппа» (1895), «София Куппа» (1890) и «Елена Куппа». В книге Колбасьева «Салажонок», видимо, фигурирует под именем «Советская Россия».

152 По семейной легенде, этим топором на одном из названных кораблей дедом был зарублен краснофлотовец. Протокол допроса не содержит таких сведений, но они всплывают в показаниях подельников со слов деда. Судя по тексту показаний, в сравнении с текстом Колбасьева, зарублен мог быть подвернувшийся под руку одинокий боцман на «Софье Куппе», о чем, однако, на допросе Б.А. предпочел умолчать. (Колбасьев превратил боцмана в героическую фигуру.) А по версии Колниболоцкого (см. ниже) это был некий «комиссар».

153 Согласно семейной легенде, одновременно дед Борис умудрился подавить огнем береговую батарею, о чем на допросе он также предпочел умолчать. Был очень жаркий день. Когда внезапно красные начали стрелять, он спал в каюте в чем мать родила, и успел только галстук схватить, выбегая на палубу. Так в галстуке и провел бой, если верить рассказу отца. Согласно «Разведывательной сводке Штаба Керченского укрепленного района» от 26 июля 1920 года, в Темрюке был достаточно крупный форпост красных, там базировались части 22-й дивизии, «флотилия особого назначения», «до двух тысяч пехоты и до трехсот конных» и т. д. (РГВА, ф. 39587, оп. 1, д. 1, л. 3). На мой запрос РГА ВМФ ответил письмом № 720 от 29 июня 2016 г.: «Утром 14 августа 1920 года в районе города Темрюк суда Красной Армии: минный заградитель “Дон”, сторожевые судна “Данай”, “Пугачев” и истребители “Беспокойный”, “Зоркий”, “Пылкий”, “Смелый” и “Жуткий” столкнулись с неприятельской канонерской лодкой. В результате баржа “Дон” была потоплена неприятельским артиллерийским огнем. Название белогвардейского судна не упоминается. Других столкновений в августе 1920 года в районе Темрюка не наблюдалось». Архив не дал никакой ссылки, но понятно, что такие данные могут быть только в боевых хрониках красных. Если здесь описан тот «августовский бой» на который ссылается дед и за который он получил старшего лейтенанта и орден Святителя Николая Чудотворца, то становится ясно, что на допросе он сильно поскромничал. В то время как на самом деле ему пришлось схватиться с целой флотилией. Как ему удалось выиграть бой?! Но красные свидетели вряд ли лгут.

154«Мечта» принадлежала частному лицу, базировалась в Феодосии, была рассчитана на 2500 человек, мобилизована 1 ноября, посадка была в Керчи, оттуда и вышли на Константинополь.

155Мне пока не удалось отыскать документальное подтверждение о награде. Но подтверждение о производстве в чин имеется, и не одно. Старший лейтенант Севастьянов Борис Александрович числится в составленном «и.о. помощника В<оенно>.М<орского>. агентства в Турции ст. лейтенантом Дворницким» «Списке морских офицеров и чинов Морского ведомства, находящихся в Константинополе. (По сведениям на 1 марта 1922 года)» (ГАРФ, ф. Р-5903, оп. 1, д. 606, л. 33). Кроме того, «ст. лейтенант Севастьянов Б. А.» числится среди действительных членов в «Списке членов Союза морских офицеров в Константинополе к 1 января 1922 г.», опубликованном в Бизертинском морском сборнике (Бизертинский морской сборник. 1921–1923. Избранные страницы. Составитель и научный редактор В. В. Лобыцын. – М., Согласие, 2003. – Приложение 3. – С. 527). Так же поименован он и в свидетельстве о браке. Думаю, не стоит сомневаться и в награждении, хотя в суматохе тех дней документ мог затеряться, как и сама награда. Вообще, награждение боевым орденом нередко сопровождалось повышением в чине.

156 Колтыпин (Колтыпин-Любский) Павел Сергеевич. Лейтенант (1920) ВСЮР и Русской Армии, эвакуирован в Турцию, на 1 янв. 1922 член Союза морских офицеров в Константинополе. В эмиграции во Франции.

157 Хамовнический отдел народного образования г. Москвы.

158 Архангельская обл., между реками Пинегой и Покшеньгой.

159 Напомню, что со слов деда записывал все следователь Дегтярев в меру своей грамотности.

160 Московский ОСОАВИАХИМ.

161 Голова неизменно висит у нас в квартире, памятна отцу, мне и моим детям с раннего детства.

162 Новиков Борис Леонидович (1888 – 1966, Бейрут). В 1919 командир канлодки «Страж». Орден Св. Николая Чудотворца. Эвакуировался в Бизерту.

163 Бакин Евгений Матвеевич (1874 – до дек. 1945). Был в Константинополе в эмиграции. В СССР не возвращался. Жена умерла в Париже.

164 Попытка найти имярек среди репрессированных успеха не принесла.

165 То же.

166 ЛисаневичГеоргий Николаевич (1894-1938). Один из выдающихся офицеров отечественного флота, окончил Морской корпус (1914), после восстания в Минной дивизии (1918) уехал на Север. Мичман царского флота, лейтенант белого флота, участник Ледового похода Балтийского флота, работал в промышленности и в научно-исследовательских учреждениях РКВМФ (начальник оперативного отдела Беломорской флотилии), перед арестом научный сотрудник НИИ озерного и речного рыбного хозяйства. Радиоинженер, гидроакустик, изобретатель. В 1920 году арестован, но вскоре освобожден, арестовывался в 1926 г. Вновь арестован 25 марта 1938 г. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР приговорен по ст. ст. 58-6-8–11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян в г. Ленинград 6 сентября 1938 г. по ложному обвинению (http://visz.nlr.ru/search/lists/t10/235_4.html; http://www.navy.su/persons/13/gn_lisanevich.htm;

https://ru.wikipedia.org/wiki/%CB%E8%F1%E0%ED%E5%E2%E8%F7,_%C3%E5%EE%F0%E3%E8%E9_%CD%E8%EA%EE%EB%E0%E5%E2%E8%F7).

167 В Калининграде, в институтском доме по Проспекту Мира напротив Зоопарка, мы жили на третьем этаже, а под нами жила супружеская пара, с которой дружила наша семья: Дмитрий Михайлович Скорняков и Наталья Дмитриевна Зайцева. Потом они сочли за благо переехать в Ригу, где со временем развелись. Но дружеские отношения с нашей семьей сохранили оба. Со временем Н.Д. вышла замуж за Конради из старой рижской фамилии, с корнями.

168 Так расшифровал звукозапись отец. В рукописи В.А. фигурирует Всеволод Эдуардович Шпринк.

169 По-видимому, речь идет о набеге на Мариуполь 2 мая 1920 года.

170Автор под ником «Бочка меда» собрал биографию Райкина, где пишет: «Неохотно, но все же Райкин признался: он сидел в Бутырской тюрьме. Дело было так: за неимением денег Аркадий приспособился пробираться на спектакли и концерты без билета. И однажды умудрился проникнуть на закрытый правительственный концерт. А на выходе у всех зрителей проверяли пропуска. Вот безбилетного юношу и арестовали. С одной стороны, многочасовые изнурительные допросы (с какой целью проник к членам правительства? Кто послал?), с другой — притеснения сокамерников, по большей части уголовников. Они приняли его за “стукача”, и Райкину пришлось нелегко. В конце концов его все-таки оправдали и выпустили. Райкин много лет скрывал этот факт биографии» (http://www.liveinternet.ru/users/bo4kameda/post327116047).

171 Агнивцев Николай Яковлевич (1888-1932). Популярный поэт легкого жанра, предшественник куртуазного маньеризма, на чьи слова было много песенок, в т. ч. у Вертинского и мн. др. Автор фривольной поэмы «Похождения маркиза Гильом де Рошефора» (1921). Был в эмиграции, вернулся в 1923 г., через год после деда, и умер в больнице, пережив деда также на год.

172 Иза (Изабелла) Кремер, эстрадная певица, с 191 г. в эмиграции.

173 Судя по материалам дела, расстрел произошел уже после полуночи, так как датируется однозначно 15 апреля.

 
< Пред.   След. >


Свежие новости
© - Все права принадлежат их обладателям. 2006 - 2017
При полной или частичной перепечатке материалов сайта гиперссылка на sevastianov.ru обязательна.




Яндекс цитирования