sevastianov .ru
Севастьянов Александр Никитич
Сегодня воскресенье
26 марта 2017 года


  Главная страница arrow Биография arrow История рода Севастьяновых arrow Георгий Александрович Севастьянов

Георгий Александрович Севастьянов

Версия для печати Отправить на e-mail

ГЕОРГИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ СЕВАСТЬЯНОВ (12.09.1893 14.11.1917)

Георгий – старший сын Александра Тимофеевича, старший брат моего родного деда Бориса – родился, когда в семье уже было две дочери. Можно себе представить, каким подарком, праздником для семьи, давно ждавшей мальчика, было его рождение! Оно открыло целую вереницу потомков мужского пола: Георгий, Борис, Владимир, Игорь. Но первенец – всегда первенец!..

Георгий не является моим прямым предком, он вообще не успел оставить сына на земле. Но для истории нашего рода его биография чрезвычайно важна, она – украшение нашей семьи и помогает многое понять в судьбе и деда, и прадеда. Кроме того, именно работа над историей его судьбы нередко вдохновляла меня на все новые жадные поиски архивных материалов и иных свидетельств в работе над этой книгой. Я считаю крайне важным, чтобы все Севастьяновы помнили о нем, чувствовали свою с ним вечную связь, как чувствую ее я.

Источники, по которым можно прояснить биографию моего двоюродного деда, троякого рода: во-первых, официальные документы, опубликованные и архивные; во-вторых, воспоминания, устные и печатные; в-третьих, небольшой альбом фотографий, принадлежавший его жене и совершенно неожиданно приобретенный мною в начале июля 2014 года.

В биографии Георгия есть эпизоды вполне ясные, а есть неясные. Начну с первых, потом перейду ко вторым.

«Очень хороший мальчик…»

Итак:

«СВИДЕТЕЛЬСТВО

…В метрической книге С.-Петербургского Адмиралтейского собора за 1893 год, части 1 о родившихся мужеского пола в статье под № 22-м записано: “тысяча восемьсот девяносто третьего года сентября двенадцатого родился и того же месяца двадцать шестого числа крещен Георгий. Родители его: 13-го флотского экипажа морской артиллерии поручик Александр Тимофеевич Севастьянов и законная жена его Ольга Андреевна, оба православного исповедания. Восприемниками были: почетный гражданин Василий Тимофеевич Севастьянов и жена почетного гражданина Татиана Феодоровна Сутурина”»1.

Как я писал выше, В. Т. Севастьянов – старший и любящий брат А. Т. Севастьянова, на деньги коего младший брат и выучился. О нем мне пока известно очень мало, хотя, конечно, было бы интересно и важно выяснить, за что он получил титул почетного гражданина и было ли у него потомство, наша родня. Кто такая Т. Ф. Сутурина и какого почетного гражданина она была жена (Василия? другого?) мне пока неясно.

Дальнейшее известно из документов. Письмо директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 775 от 11.12.90 г., л. 1 об. гласит (на основании Полного послужного списка и иных документов):

«С 1904 по 1906 гг. учился в Ярославском кадетском корпусе2.

В 1906 г. зачислен во 2-й кадетский корпус в СПб, откуда в 1910 г. по прошению отца переведен в Морской кадетский корпус, который окончил в 1914 г. с производством в мичманы и назначением во 2-ю Минную дивизию Балтийского моря артиллерийским офицером на эсминец “Бдительный”. По сведениям на 1917 г. – лейтенант, флаг-офицер Штаба начальника 7 дивизиона эсминцев Минной дивизии Балтийского моря».

Почему Георгию вначале пришлось отрываться от Петербурга, от родителей и ехать учиться в Ярославль на казенный кошт, неясно. Таковы были, как видно, семейные обстоятельства, материальные и социальные: по одежке протягивай ножки. Но через два года, в 1906 году, когда родился новый брат Владимир, Севастьяновым удалось перевести Георгия из Ярославля в Петербург, во 2-й корпус. А еще через четыре года – в Морской, что было предметом мечтаний для любого родителя-военмора.

Прошение о переводе в старший общий класс Морского корпуса подписано полковником Севастьяновым 23 марта 1910 г., с обязательством взять сына обратно на свое попечение в случае дурного поведения или учения либо болезней3. Тут надо понимать, что такое был 2-й кадетский корпус, а также почему отец имел желание и право перевести сына в Морской корпус, но не мог обучать его там с самого начала.

В 1862 г. 2-й кадетский корпус отпраздновал 100-летний юбилей своего существования со времени преобразования Екатериной II Артиллерийской и Инженерной Дворянской Школы в кадетский корпус. Однако одновременно началось преобразование его в военную гимназию, готовящую кадры для последующего более высокого образования. Александр Третий вернул прежний статус, «принимая во внимание вековые заслуги бывших кадетских корпусов». 13 октября 1907 г. корпус стал именоваться 2-м кадетским Великого князя Михаила Николаевича корпусом.

Для русского морского офицера, тем более в энном поколении, наиболее престижным было, конечно, обучение в Морском корпусе. Однако туда принимали только детей потомственных дворян, каковым А.Т. стал не сразу. Но в 1910 году, когда полковник Севастьянов писал свое ходатайство о переводе, Георгий уже имел все права на обучение там. А впоследствии его путь из 2-го корпуса в Морской повторил и брат Борис.

Представляет интерес «Аттестационная тетрадь», начатая в Ярославском и продолженная во 2-м корпусе, с оценками и характеристиками мальчика, потом юноши Георгия. Он заметно развивается. К примеру, в год поступления его средний балл был 6 и общая оценка такова за 1904/05 гг.: «Умственные способности средние. Внимателен. Прилежен». Но уже к 1907/8 гг. отмечается: «Умственные способности и развитие хорошие, прилежный, старательный, внимательный, любознательный, любит читать». То же повторяется и в 1908/09 гг., и в последний 1910 год («любит читать по-прежнему»). Любовь к чтению педагоги выделяют неизменно4.

Трогательную характеристику дали отделенный офицер-воспитатель, командир роты и директор Ярославского кадетского корпуса тринадцатилетнему подростку Георгию 27 мая 1906 года перед расставаньем:

«Физически развит правильно. Силен, ловок. Болел корью.

Религиозен. Родителей и семью очень любит. Несколько застенчивый, правдивый, ласковый и добродушный мальчик. С товарищами живет очень дружно. Держится лучших по поведению. С охотой помогает товарищам в приготовлении уроков. Своим пребыванием в корпусе дорожит. Родители думали перевести его в Петербург, но он сам просил оставить его в Ярославском корпусе. К старшим почтителен и вежлив. Опрятен и аккуратен. В деньгах расчетлив. В общем это очень хороший мальчик»5.

Мальчика, однако, все же перевели в том же году в Петербург, во Второй кадетский корпус. Отделенный офицер-воспитатель капитан Андреев записал о нем так: «С первых же дней своего пребывания в новом корпусе он завоевал симпатии начальства и товарищей своею скромностью, добродушием, правдивостью, ласкою. С товарищами сошелся он довольно скоро и со многими из них подружился. Заметно его тяготение к хорошим и способным мальчикам. Охотно помогает в занятиях своим товарищам. В течение целого года не заслужил ни в чем упрека. Приветлив, со старшими почтителен, вежлив. Опрятный, аккуратный, бережливый, расчетливый. Крайне дорожит отпуском, родители относятся к нему чрезвыйчайно заботливо. В общем очень хороший мальчик»6.

В следующем 1907/08 году он вновь удостоился внимательной, вдумчивой и лестной характеристики: «Своею скромностью, своим добродушием, правдивостью, добросовестным отношением к учебному этапу и ко все порядкам заведения – он все более и более завоевывает симпатий как среди учебно-воспитательного персонала, так и среди своих товарищей. По своим нравственным качествам он является лучшим кадетом отделения. Заметно его тяготение к хорошим и способным мальчикам, охотно помогает в занятиях своим товарищам. В течение целого года не заслужил ни в чем упреков. Приветливый, к старшим почтительный, вежливый. Опрятный, аккуратный, бережливый, расчетливый. Крайне дорожит отпуском, родители относятся к нему чрезвычайно заботливо. Религиозен. Хладнокровный, с сильной волей»7.

В 1908/1909 году решением педагогического комитета ему был повышен балл за поведение с 9 до 10, и новый офицер-воспитатель, капитан (его подпись неразборчива) записал: «Удерживает за собой в полной силе прежние выдающиеся аттестации»8.

И только в последний год пребывания во Втором корпусе, когда юноше было уж почти семнадцать лет – возраст весьма непростой, когда в крови бушуют гормоны – отзыв о «лучшем по своим нравственным качествам кадете» слегка подпортился: «Как и раньше, удерживает за собой очень (слово «очень» зачеркнуто. – А.С.) хорошую характеристику, но за этот год было замечено не всегда серьезное отношение к учебному делу, что и сказалось в пониженном среднем, а также и то, что не мог устоять против соблазна и совершил, во время летней поездки в Египет, некорректную вещь». Но в чем этот проступок выразился и какому соблазну поддался юный кадет, мы никогда уже не узнаем. Впрочем, это не сильно, как видим, повлияло на отношение к нему в корпусе, а значит не было чем-то из рук вон плохим.

В том 1910 году Георгий, наконец-то, перевелся в Морской кадетский корпус. Но и в этой превосходной инстанции он показал себя с лучшей стороны, добившись высшей, 12-балльной оценки по закону Божию, естественной истории и поведению, 11-балльной по английскому (в Ярославле учил немецкий), 10-балльной по французскому и русскому языкам, физике, 9-балльной по космографии, тригонометрии, геометрии и истории и 8-балльной по алгебре. Это все оценки выше среднего балла (6). Единственная 5-балльная оценка по черчению, но этот экзамен он пересдал дополнительно9.

Забавно читать «перечень проступков кадета» за 1910–1911 гг.: «невнимательно гулял на дворе» (выговор), «плохо шел во фронте», «из рождественского отпуска явился с длинными волосами» (сокращение отпуска на 6 часов за это), «производил шум, крича “ура” после окончания занятий» (четыре очереди без отпуска в наказание).

В мае 1911 года перед учебным плаванием Георгий получил такую характеристику:

«От природы достаточно живой. Спокойный, нераздражительный, серьезный, тихий – замечаний и напоминаний ему делать не приходится. Дурным примерам не поддается. Ведет себя в роте и на занятиях всегда отлично. Малооткровенный, скрытный по натуре. Воспитанный, вежливый, исполнительный. Малословный, манерами не отличается.

К старшим относится с уважением. Правила корпуса и службу исполняет аккуратно, добросовестно и охотно. Положиться на него можно.

С товарищами живет дружно, особых друзей не имеет. К молитве относится серьезно. Умственные способности хорошие. Всегда аккуратно готовит уроки»10.

Важно отметить: полный послужной список мичмана Георгия Александровича Севастьянова, составленный 16 октября 1914 года, гласит: «Из потомственных дворян Петроградской губернии» (ЦГА МВФ СССР, ф. 406, оп. 9, д. 3759, лл. 1–5 об.). В отличие от отцовского, где указывалось происхождение из крестьян Архангельской губернии11. Это отличие между поколениями, конечно же, резко скажется в 1917 году.

Юноша был способен к службе, не имел взысканий и успешно продвигался: через год после поступления уже зачислен на действительную службу гардемарином с 1 октября 1911 г. и приведен к присяге, пожалован светло-бронзовой медалью в память 300-летия Дома Романовых (21.02.13), произведен в корабельные гардемарины (03.05.14), получил право на ношение знака об окончании полного курса наук Морского корпуса (19.05.14), а уже 16 июля 1914 приказом Его Императорского Величества № 1275 произведен в мичманы, после чего получает назначение на вакансию артиллерийского офицера на эсминец «Бдительный».

Однако затем произошло нечто не вполне понятное, так как вместо «Бдительного», на котором ему суждено будет погибнуть осенью 1917 года, Георгий сразу же попадает служить на эсминец «Инженер-механик Зверев», о чем свидетельствует запись о его прибытии в вахтенном журнале от 9 августа 1914 года12. А также и запись от января 1915 года о том, что «мичман Юрий Александрович Севастьянов» находится в составе команды миноносца «Инженер-механик Зверев»13. С чем связана, чем объясняется такая замена места службы, неясно. Быть может, так высшие силы пытались уберечь молодого офицера от его судьбы, но тщетно.

Был он в то время еще холост, недвижимости, как и все наши Севастьяновы, не имел, походы и сражения были еще впереди, но практику на крейсерах «Богатырь», «Россия», «Олег», «Адмирал Макаров» и других кораблях прошел успешно.

За три года войны его незаурядные способности проявились и отразились в назначении к весне 1917 года флаг-офицером дивизиона и штурманом14дивизиона, о чем мы узнаем уже из других источников.

Наконец, из официального справочника известно, что приказом по Морскому ведомству от 28 июля 1917 года он был произведен «по линии» (т. е. просто в свою в очередь, по выслуге лет, а не за какие-то отличия или особые обстоятельства) в лейтенанты15.

Достоверным фактом можно также считать женитьбу Георгия на некоей воспитаннице Института благородных девиц имени Елены и Константина (не Смольного) по имени Екатерина Дмитриевна. Об этом говорит надпись в альбоме его жены: «День свадьбы 29/I17. В зале Ин-та св. Елены». Невеста – дочь военного, к тому времени уже немолодого и, судя по всему, небогатого и незнатного, не носящего знаков отличия на мундире. Отношения молодых складывались не второпях: есть фотографии, сделанные еще на пасху в апреле 1916 года в родительском доме на Морском полигоне, куда Георгий привез свою избранницу. Причем одинаковые фото есть как в ее альбоме, так и в альбоме Бориса, что говорит о том, что дружный клан Севастьяновых принял ее как свою, и она, в свою очередь, полюбила новую родню и считала ее своей.

Взрослая жизнь стартовала вполне удачно, на радость себе и семье. Но дальше начинаются такие эпизоды в биографии Георгия Севастьянова, которые доставили мне много волнений, заставляя делать множество догадок и предположений, прежде чем удалось открыть до конца тайну жизни и смерти моего двоюродного деда.

Среди этих эпизодов есть один героический, а другой – трагический, венчающий жизнь героя.

Ужасные дни

До революции все было хорошо. Война шла своим чередом, были, конечно, жертвы, но они были оправданными и осмысленными в глазах русского офицера. Революция сразу же развязала кровавый хаос и бесчинство во всех смыслах слова.

Георгий Севастьянов служил и жил, как мы знаем, в Гельсингфорсе16, ныне Хельсинки. Для иллюстрации того, что там творилось в начале Февральской революции, в частности в марте 1917 года, я приведу несколько отрывков из знаменитой книги Гаральда Карловича Графа «На “Новике”», вышедшей в свет в 1922 г. в Мюнхене и запрещенной в Советской России вплоть до 1991 года. Это объективное свидетельство очевидца, участника событий.

«К концу февраля внутреннее политическое положение России стало сильно обостряться. Из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте, об отречении государя и об образовании Временного правительства…

Около 2 часов ночи, на 4 марта, в полном порядке и не использовав ни одного патрона, вернулась с берега команда, ходившая на митинг. Сейчас же был убран часовой, соединен телефон и все легли спать.

Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжелораненых и страшно изуродованные трупы офицеров.

После всех этих событий, наконец, попробовали лечь спать и мы, офицеры, но с тяжелым, неприятным чувством, что произошла какая-то ужасная, непоправимая катастрофа.

Все в слезах, в чем только попало, несчастные женщины бегут туда, в госпиталь, в мертвецкую… Все-таки где-то там, в тайниках души, у них теплится маленькая надежда, что, быть может, это – не он, это – ошибка…

Вот, они – в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все – знакомые лица… Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…

Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови. Проклятая ночь! Проклятое утро!..

В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А. И. Непенин…

Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: “Разойдись, мы его возьмем на штыки”.

Толпа вокруг меня как-то разом замерла; я же судорожно схватился за рукоятку револьвера. Видя все ближе подходящих убийц, я думал: мой револьвер имеет всего девять пуль: восемь выпущу в этих мерзавцев, а девятой покончу с собой.

Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошло навстречу убийцам: “Не дадим нашего командира в обиду!” Тогда и остальная толпа тоже стала кричать и требовать, чтобы меня не тронули. Убийцы отступили…

Избежав таким образом смерти, я, совершенно усталый и охрипший, снова обратился к команде, прося спасти и других офицеров…

Во время переговоров по телефону с офицерами в каземат вошел матрос с “Павла I” и наглым тоном спросил: “Что, покончили с офицерами, всех перебили? Медлить нельзя”. Но ему ответили очень грубо: “Мы сами знаем, что нам делать”, – и негодяй, со сконфуженной рожей, быстро исчез из каземата…

Сюда же был приведен тяжелораненый мичман Т. Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача…

Время шло, но на корабле все еще было неспокойно, и банда убийц продолжала свое дело. Мы слышали выстрелы и предсмертные крики новых жертв. Это продолжалась охота на кондукторов и унтер-офицеров, которые попрятались по кораблю. Ужасно было то, что я решительно ничего не мог предпринять в их защиту…

На следующее утро команда выбирала судовой комитет, в который, конечно, вошли все наибольшие мерзавцы и крикуны. Одновременно был составлен и суд, которому было поручено судить всех офицеров. Он не замедлил оправдать оказанное ему доверие и скоро вынес приговор, по которому пять офицеров были приговорены к расстрелу, в том числе и младший доктор: очевидно, только за то, что был свидетелем гнусного убийства раненого мичмана Воробьева…

Все вечера, до поздней ночи, мы с офицерами просиживали в кают-компании. Они не хотели расходиться по своим каютам, будучи уверены, что в этом случае в ту же ночь они по одиночке будут перебиты.

Как результат пережитого было то, что два офицера совершенно потеряли рассудок, и их пришлось отправить в госпиталь. Среди кондукторов трое сошли с ума. Из них одного вынули из петли, когда он уже висел на ремне в своей каюте. Другой же, одевшись в парадную форму, вышел из каюты и стал кричать, что он сейчас пойдет к командиру и расскажет, кто кого убивал. Это очень не понравилось убийцам, и они тут же его расстреляли…

Так прошел переворот на флоте, на берегу же убийства офицеров происходили в обстановке, еще более ужасной.

Их убивали при встрече на улице или врываясь в их квартиры и места службы, бесчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов.

Даже похоронить мучеников нельзя было так, как они того заслуживали своей кончиной: боялись издевательств во время погребения, и ни революционные организации, ни революционный командующий флотом не брались оградить от этого. Они были тайком ночью отвезены на кладбище и наскоро зарыты. Первое время над их могилами нельзя было сделать и надписей на крестах, так как по кладбищам бродили какие-то мерзавцы, которые делали на крестах различные гнусные надписи.

Последующие дни прошли спокойно, и убийства офицеров в Гельсингфорсе почти прекратились, а если и были, то только отдельные случаи. Но что сделано – того не вернешь, и “бескровный” переворот в Гельсингфорсе стоил жизни тридцати восьми морским офицерам, не считая сухопутных. Большинство из них погибло от рук таинственных убийц в форме матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды17

Мы тогда терялись в догадках, стараясь найти причину убийства наших несчастных офицеров. Некоторые приписывали это германским агентам, с целью расстроить боеспособность флота; другие – какой-то таинственной организации, тем более, что в городе появился список офицеров, намеченных к убийству, причем в него были помещены все командиры, старшие офицеры и старшие специалисты. Если бы убийства действительно были бы по нему выполнены, то флот оказался бы совершенно без руководителей. Но так или иначе для всех было ясно, что все эти эксцессы были вызваны искусственно, под влиянием агитации, совершены просто подосланными убийцами, а не были вспышкой негодования за отношение начальства к подчиненным.

Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевицких деятелей присяжный поверенный еврей Шпицберг в разговоре с несколькими морскими офицерами, пролил свет на эту драму.

Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так как не оправдались их расчеты на то, что из-за тяжелых условий жизни, режима и поведения офицеров переворот автоматически вызовет резню офицеров»18.

Живым свидетелем всего вышеописанного, участником событий был и мой двоюродный дед, мичман Георгий Севастьянов, сверстник зверски убитого «несчастного мальчика» мичмана Воробьева. Как оценивал он происходящее, как реагировал, какую позицию занял, как повел себя в этих ужасных условиях крушения всех устоев флотской жизни? Жизни, которую когда-то он избрал для себя как образец миропорядка?

История сохранила для нас точный и документально зафиксированный ответ на эти вопросы.

Подвиг мичмана Георгия Севастьянова

В июне 1917 года в Гельсингфорсе, где служил Георгий, разыгралась история, вошедшая в отечественные анналы в изложении ряда мемуаристов большевицкого толка. Героем ее был мой двоюродный дед собственной персоной. Что и как было?

В первую очередь, нужно процитировать воспоминания матроса-коммуниста Н. А. Ховрина, активнейшего организатора вначале большевицкого подполья на Балтике, а впоследствии вообще Красного Флота:

«…После этого делегация съездила в Або, а затем должна была отправиться в Ревель. Со штабом флота мы договорились, что ее возьмет на борт эсминец “Инженер-механик Зверев”. Мы проводили товарищей, пожелали им счастливого пути. Но вскоре они опять появились в ЦКБФ19. Вид у них был растерянный. Я спросил, что случилось.

– Ерунда какая-то, – сказал один из кронштадтцев, разводя руками, – нас попросили с корабля.

– Быть того не может!

– Кто посмел?

Центробалт загудел как улей. Немедленно позвонили в штаб флота, предложили задержать выход “Инженер-механика Зверева”. А уже через полчаса перед нами стоял виновник этого происшествия мичман Севастьянов. Голосом, не предвещавшим ничего хорошего, Дыбенко спросил:

– Как вы объясните Центробалту свои художества?

– Согласно уставам, – довольно резко ответил мичман, – посторонним лицам запрещается находиться на корабле.

– Вот как!.. – протянул Дыбенко и оглянулся на нас. – Я предлагаю, товарищи, за удаление с корабля лиц, размещенных там по приказу Центробалта, мичмана Севастьянова немедленно арестовать.

– Правильно! – раздались голоса.

– Есть ли надобность в голосовании по этому вопросу? – спросил Дыбенко.

– Абсолютно никакой.

Севастьянова взяли под стражу, а делегацию отправили в Ревель пассажирским пароходом.

Когда страсти улеглись, мы стали думать, что делать со строптивым мичманом. Все сошлись на том мнении, что по молодости он погорячился. В это время пришли представители с эсминца и попросили отпустить Севастьянова. Они говорили, что он человек неплохой, прежде за ним ничего дурного не наблюдалось. К тому же у него все служебные шифры. Мы уважили просьбу. Но в воспитательных целях взяли у Севастьянова расписку в том, что по первому требованию он явится в ЦКБФ»20.

В таком гладком изложении данный эпизод не кажется особенно значительным. Но дело в том, что сохранились показания небезызвестного революционного деятеля Ф. Ф. Раскольникова (Ильина), данные под протокол по горячим следам и выдающие подлинный накал событий:

«№ 124

27 июня [нового стиля] 1917 г. – Из протокола заседания Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов21с докладом Ф. Ф. Раскольникова о результатах поездки делегации Совета по побережью Финского залива для разъяснения положения в Кронштадте.

<…> Р а с к о л ь н и к о в:

…На следующее утро явились в Гельсингфорс, здесь выступали в Центральном комит[ете] Балтийского флота.

14 июня мы предполагали уехать в Ревель. Для этой цели Центральн[ый] комит[ет] Балт[ийского] флота распорядился, чтобы миноносец “Инженер-механик Зверев” доставил нас в Ревель. Придя туда утром, мы встретили товарищеский прием. Потом я ушел и, вернувшись на миноносец в половине 11-го, мне сообщили, что разыгрался инцидент такого характера: в половине 10-го утра явился мичман Севастьянов и узнал, что на корабле находится кронштадтская делегация, стал вооружать матросов против наших товарищей; наконец, он собрался с духом и, подойдя к нескольким делегатам, сидевшим на миноносце, сказал: “Убирайтесь вон, мерзавцы!”. Наши товарищи удивились такому неожиданному приему, они предъявили документы и разрешение Испол[нительного] комит[ета] идти в Ревель. Севастьянов сказал: “Я с этой сволочью не считаюсь, я признаю только свою физическую силу”. И двоих он вытолкнул с миноносца. Команда относилась безучастно. Наши товарищи явились в Централ[ьный] комит[ет] Балт[ийского] флота и сделали там доклад, после чего вышло распоряжение задержать миноносец и вызвать мичмана Севастьянова. И на вопрос, поставленный председателем Дыбенко, кто на корабле располагает властью, [Севастьянов] ответил: “Это изложено в уставах – командир, офицер, дежурный офицер; я действовал по старым законам, которые не уничтожены, новых законов я не знал”. Он должен был [быть] арестован, но команда просила оставить его на воле как флаг-офицера: он держит в своих руках секреты и никем не может быть заменен. Централ[ьный] комит[ет] взял расписку, что по первому требованию Ц[ентрального] к[омитета], он явится в Гельсингфорс. Ударя нашего товарища, он угрожал, что в случае неповиновения выбросит нас за борт. Я указал, что такой офицер не может оставаться на командном посту, он должен быть лишен офицерского чина.

В этот день нам уехать не удалось, и мы поехали пассажирским пароходом…»22.

Однако даже этот экспрессивный текст не вполне передает весь драматизм ситуации, сложившейся у военморов Гельсингфорса в тот день 14 июня 1917 года! В собственноручных мемуарах того же Раскольникова этот эпизод, крепко, как видно, запомнившийся всем участникам, занял довольно обширное место, радуя читателя новыми подробностями:

«Для обеспечения себе отъезда в Ревель мы также обратились в Центробалт, который выдал нам разрешение совершить этот переход на борту эскадренного миноносца “Инженер-механик Зверев”, который как раз на следующий день должен был отправляться в Ревель. Этот миноносец принадлежал к 7-му дивизиону и базировался на Ревель. Нас заранее предупреждали, что там мы можем наткнуться на крупное недоразумение.

На следующий день, около 7 часов утра, наши ребята явились на миноносец, но поход оказался отложенным до 11 часов дня. Команда миноносца приняла их весьма дружелюбно, немедленно вступила в разговор и предложила чаю. Наши ребята, благодушествуя, расположились: кто внизу, в матросском кубрике, а кто на занесенной угольной пылью верхней палубе.

Между кронштадтцами и матросами корабля завязалась беседа на политические темы. Мои товарищи сразу сумели найти с аборигенами “Зверева” общий язык, и ничто, казалось, не предвещало грозы. Я ушел по делам на берег, но когда в одиннадцатом часу вернулся назад, то около пристани встретил членов кронштадтской делегации, понуро возвращавшихся с миноносца. У них был расстроенный и весьма недовольный вид.

Оказывается, около 10 часов утра на миноносец явился флаг-офицер мичман Севастьянов. Узнав, что на корабле находится кронштадтская делегация, он стал переходить с одного миноносца на другой, всюду будируя против кронштадтцев. Затем, подойдя к одному из товарищей, он обратился к нему с вопросом: “Это все кронштадтские делегаты?” Получив утвердительный ответ, он громко закричал: “Вон отсюда, мерзавцы!” Ему было резонно указано, что кронштадской делегацией получен пропуск на миноносец от ЦК Балтийского флота.

– Я с этими сволочами не считаюсь, – не помня себя, кричал мичман, – я признаю только одно: свою физическую силу. – После этого зарвавшийся офицер подбежал к одному товарищу и, схватив его за шиворот, с руганью вытолкнул с палубы корабля, неустанно повторяя: “С такими сволочами я не желаю иметь дела”.

Вместе с кронштадтцами Севастьянов удалил с миноносца и двух членов Центробалта: Галкина и Крючкова, имевших какие-то поручения к ревельским морякам. Удаляя их с миноносца, мичман Севастьянов имел наглость пустить в ход угрозу: “Убирайтесь, убирайтесь, а то мы привяжем вам к ногам колосники и сбросим вас за борт”.

Разумеется, возвращаться на такой черносотенно настроенный корабль не имело никакого смысла. Поэтому мы немедленно отправились на транспорт “Виола”, где заседал Центробалт, и доложили о возмутительном происшествии, только что разыгравшемся на миноносце. Члены Центробалта с глубочайшим возмущением отнеслись к этой неслыханной истории. Было вынесено решение о задержании выхода миноносца и о немедленном вызове на “Виолу” командира миноносца и мичмана Севастьянова. Те явились с понурым и виноватым видом. Тов. Дыбенко, никогда не лазивший за словом в карман, набросился на них со всем гневом своей легко взрывающейся натуры. Эти офицеры сидели перед ним, как школьники, которых только что высекли за неудовлетворительные отметки. Мичман Севастьянов во всем сознался.

Когда товарищ Дыбенко спросил Севастьянова, кому, по его понятиям, принадлежит власть на корабле? – тот ответил: “Это написано в уставах: командиру, старшему офицеру, дежурному офицеру”. Он ни словом не обмолвился ни о судовых комитетах, ни о Центральном комитете Балтийского флота, высшем органе военно-административной власти, фактически стоявших тогда над командующим флотом. В пояснение своего поступка мичман Севастьянов добавил: “Я действовал по старым законам, новых законов я не знал”.

Эти показания ярко обнаружили, что в лице мичмана Севастьянова мы имеем дело с определенным черносотенцем, опирающимся на царские уставы и на законы старого, низвергнутого режима. Он цинично обнаруживал нежелание считаться с новыми порядками. Он ни в малейшей степени не пропитался республиканской психологией. В каждом его слове чувствовалось презрение к революции, к созданным ее учреждениям.

Центральный комитет Балтийского флота, усмотрев здесь наличность преступления, распорядился передать дело Севастьянова в руки следственной комиссии, образованной при Центробалте. Следственная комиссия намеревалась арестовать преступного мичмана, но команда миноносца просила оставить его на свободе ввиду того, что он является дивизионным штурманом и, как флаг-офицер, заведовал секретными документами. Так как мичмана Севастьянова было трудно немедленно заменить, то следственная комиссия оставила его на свободе, взяв с него подписку, что по первому требованию Центробалта он явится в Гельсингфорс. Уже в Кронштадте мы узнали, что несколькими днями позже Севастьянов был в Ревеле арестован.

Этот неприятный, глубоко нас возмутивший инцидент на целые сутки отсрочил наш отъезд»23.

Ну, вот это уже совсем другое дело! Это же целый бунт против новой революционной власти, хоть и совершенный одной-единственной сильной личностью. Мичман, который в одиночку, пусть и опираясь на молчаливую поддержку команды, собственноручно спустил с эсминца, буквально вытолкал взашей кронштадтскую делегацию Центробалта, костеря ее при этом мерзавцами и сволочью, – это, согласимся, есть нечто феноменальное в условиях революционного времени! А чего стоила одна угроза побросать делегатов за борт с колосниками на ногах (явное эхо бессудных расправ красных бунтовщиков над офицерами)! А он еще и надерзил председателю Центробалта Дыбенко, да и всему Центробалту, дав им понять, что ставит ни во что распоряжения этой инстанции. И это после кровавых бессудных расправ над офицерами в марте, после того, как все управление было парализовано знаменитым приказом № 1, а офицеров «выбирали» на собрании команд!

Между тем, судя по фотографии, где он загорает голышом, Георгий вовсе не был каким-то Гераклом – просто нормально развитый молодой человек. Так что тут уместно вспомнить поговорку «тело немощно, а дух силен»! Это во-первых.

Во-вторых, обращает на себя внимание и тот факт, что мичмана спасла от немедленной расправы команда эсминца, которая не дала в обиду своего любимца. Раскольников и Ховрин в своих показаниях приводят формальную причину (владел-де важными секретами, служебными шифрами как флаг-офицер), но у нас на руках есть и другие свидетельства.

К примеру, запись в вахтенном журнале эсминца «Инженер-Механик Зверев» трактует события иначе: «Среда 14 июня. 7.20 прибыло 27 пассажиров на Ревель… 10.40 произошло столкновение судовой команды с частью пассажиров, начавших пропаганду братания перед выходом в море. 10.50 удалили пассажиров с миноносца, часть которых оказалась делегатами Кронштадта; бывшим же на миноносце воинским чинам и 2-м членам Центр[ального] Ком[итета] БФ предложено остаться и принесено извинение командира за оскорбление по нечаянности в общей сумятице. 11 снялись со швартова, пошли к «Кречету». 12 флагштур[мана] 7 див[изиона] мич[мана] Севастьянова по семафору потребовали в Центр[альный] Ком[итет] по обвинению в оскорблении действием делегатов Кронштадта и членов Центр[ального] Ко[митета]. 14 по требованию команды мич[ман] Севастьянов возвращен»24.

«Пропаганда братания» – это не что иное, как призыв к отказу от исполнения воинского долга, к отказу воевать с немцами. Вот с какой предательской, подрывной целью явились «пассажиры» на борт эсминца. Как было честному офицеру не выгнать их взашей! Но самое интересное и замечательное здесь:

«№ 38

Протокол заседания Центрального комитета Балтийского флота № 33 от 30 июня 1917 г.

Заседание ЦКБФ под председательством т. Грундмана открывается в 14 час.

Повестка дня:

1. Дело мичмана Севастьянова

<…>

По пункту 1 после продолжительных прений при участии представителей 7 дивизиона выносится следующая резолюция: “ЦКБФ, заслушав доклад следственной секции и представителей 7-го дивизиона миноносцев, находит постановление следственной секции об аресте мичмана Севастьянова не оскорблением команды и в дальнейшем просит верить, что ЦК всегда будет стоять на страже интересов демократического флота”.

Резолюция принимается подавляющим большинством голосов»25.

Какой класс! Ай да товарищ Грундман! Ни слова по существу дела – ни о мичмане, ни о его проступке. Но ясно одно: заступничество возмущенных матросов дивизиона за своего мичмана было необычайной силы, его арест они восприняли как оскорбление себе, так что все, кто жаждал расправы над мичманом, заткнулись, завиляли хвостом, оправдываясь, и вынесли бредовую резолюцию, не тронув Севастьянова и пальцем. Такой авторитет и любовь матросов в то суровое время надо было суметь заслужить. Ведь именно по всей Финляндии в марте 1917 года, еще вчера, можно сказать, взбунтовавшиеся матросы Балтфлота резали, стреляли и топили в море офицеров без суда, как собак26. Разгул анархии и революционного террора был крайне велик…

Между тем, расправиться с дерзким мичманом у многих чесались руки. Без сомнения, он пошел на смертельный риск. Вспомним:

– Дыбенко велел арестовать Георгия Севастьянова на месте, по данному инциденту начала работу следственная комиссия27; арест она отменила под давлением команды эсминца, но дело-то продолжалось. Севастьянова отпустили лишь под подписку о явке, ибо не хотели спустить ему такого контрреволюционного проступка;

– Раскольников: «Я указал, что такой офицер не может оставаться на командном посту, он должен быть лишен офицерского чина».

Имея таких могущественных и озлобленных противников, можно было быть уверенным, что в покое мичмана Севастьянова они не оставят. И вообще, что такая яркая контрреволюционная выходка не забудется и рано или поздно дорого ему обойдется. Три месяца тому назад за такое могли просто растерзать на улице или утопить на рейде.

Эта выходка Георгия не была, разумеется, случайной. Перед нами – типичный срыв человека, у которого, что называется, наболело. Который озверел от постоянных наблюдений неправды, бардака и насилия. Ну, не мог он больше видеть эти центробалтовские рожи, не мог равнодушно видеть вопиющее попрание дисциплины! Не мог и не хотел больше жить в извращенном, превратном мире, где правили бал Советы. И вот, явившись на судно и застав «посторонних», ведущих агитацию за братание с врагом, он просто не выдержал и сорвался.

Вспомним характеристики юноши-кадета Георгия Севастьянова: очень хороший мальчик, вежливый, воспитанный, добродушный, нераздражительный, серьезный и правдивый, лучших нравственных качеств… До чего надо было довести человека!

При этом, конечно, самым ярким образом проявилась его антисоветская, контрреволюционная сущность потомственного дворянина и настоящего члена русской офицерской корпорации. Это поистине был звездный час 23-летнего мичмана!

Но что ждало его в перспективе? На что мог он в будущем рассчитывать с учетом всего, что творилось в стране и на флоте вообще, да еще после этой своей личной неурядицы в частности?

Во всяком случае, в ближайшее время после инцидента его ожидал суд, так как следственная комиссия аж полмесяца, вплоть до 30 июня, не прекращала работу по факту его поступка.

Я хочу подчеркнуть, что эти полмесяца отважный мичман Севастьянов не унывал и не тревожился за свою судьбу, а как ни в чем не бывало посещал с молодой и хорошенькой женой разные приятные места в окрестностях Гельсингфорса, в частности 27 июня – ресторан на острове Фелис, за три дня до публичного разбирательства его персонального дела, а возможно и не один раз. Был ли он, как вспоминает с чужих слов Раскольников, арестован в Ревеле, неизвестно, в любом случае как арестовали, так и выпустили. Но так или иначе, фотографии представили нам его по-прежнему веселым, беспечным и жизнерадостным.

И вот 30 июня дело мичмана Севастьянова рассматривал Центробалт в Гельсингфорсе, но вместо принятия каких-то мер по отношению к мятежному мичману, стал уверять, что не имел в виду оскорбить команду. Смех и грех… А через месяц после этой идиотской резолюции Центробалта Морское ведомство 28 июля 1917 года произвело мичмана Георгия Севастьянова в чин лейтенанта. Производство осуществлялось по линии, канцелярия просто делала свое дело, история с Центробалтом никак не повлияла на это. Грозовая туча, сгустившаяся было над головой отважного мичмана Георгия Севастьянова, рассосалась без следа.

Спасло его только то, что на «Механике Звереве» он всех знал и его все знали (причем с хорошей стороны, если он не только остался жив после мартовской резни, но и сейчас был спасен от расправы). А ведь Раскольников не случайно обмолвился, их-де «заранее предупреждали, что там мы можем наткнуться на крупное недоразумение». Эсминец «Зверев» был на особом счету, здесь революционное разложение не зашло далеко. Репутация корабля была стойкой и однозначной, не случайно дед Борис на допросе сказал, будто известный большевик Володарский был убит «машинистом с эсминца “Зверев” Зосимуком Феодосием». И хоть это мнение ошибочно, но за ним стоит вполне определенная легенда.

Тем временем в России 25 октября 1917 г. произошла Великая Октябрьская социалистическая революция – она же большевицкий переворот. Балтийский флот полностью и бесповоротно стал «красным». В частности, эсминцы «Внимательный», где проходил учебу брат Борис, и «Бдительный» были включены в состав Красного Балтийского флота уже 26 октября, на другой же день после переворота.

Мичман Георгий Севастьянов остался верен той России, которой присягал. Он не оставил службу, поскольку шла война с Германией и надо было давать отпор тысячелетнему врагу. Кто знает, как сложилась бы его судьба после Брестского мира, не оказался ли бы он и в самом деле в Вооруженных силах Юга России, как брат Борис. Для этого были все предпосылки. Увы, воевать Георгию пришлось недолго, все его блестящие способности остались нераскрыты в полной мере. А ведь офицеры-моряки Севастьяновы были прирожденными воинами. Младшему брату Борису, служившему в морском флоте Белой армии, довелось сделать быструю и блестящую карьеру. Ну, а главным подвигом старшего брата так и осталось изгнание с «Механика Зверева» делегации Центробалта. За что ему честь и хвала.

Деду Георгию очень повезло, что в момент распределения в 1914 году его вместо положенного поначалу «Бдительного» назначили на «Зверева». В июне 1917 года это обстоятельство явно спасло ему жизнь. Но этим спасительный ресурс судьбы был, как видно, исчерпан, и в ноябре того же года все, к сожалению, сложилось иначе.

Живой или погибший?

Довольно долгие годы – четверть века – я переходил от отчаяния к надежде и обратно, пытаясь разобраться, что же, все-так, произошло в 1917 году с дедом Георгием, как сложилась его судьба. Началось все еще в 1990 году, когда я получил из Центрального Военно-Морского архива два взаимоисключающих сообщения (выделения сделаны мною). Одно из них было траурным, но второе ему противоречило. Вот они.

1. Письмо директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 775 от 11.12.90 г., л. 1 об. гласит:

«Погиб 14 ноября 1917 г. (по старому стилю) на эсминце «Бдительный», подорвавшемся на мине в Ботническом заливе в районе порта Раума.

Приказом по флоту и морскому ведомству № 173 от 23 декабря 1917 г. исключен из списков погибшим при исполнении служебного долга.

(Картотека потерь в I мировую войну; ф. 5, оп. 1, д. 2, л. 46; ф. 92, оп. 1, д. 62, л. 570; ф. 406, оп. 9, д. 3759; ф. 432, оп. 2, д. 1888, 1889; оп. 7, д. 2952. Моисеев С. П. Список кораблей русского парового и броненосного флота 1861–1917 гг. – М., 1948. – С. 132)».

Казалось бы, версия гибели имеет неопровержимые доказательства. Это:

во-первых, источники, на которые ссылается опытнейший архивист Мишанов;

во-вторых, полученная от него же копия документа: «Телеграмма Службы связи Южного района Балтийского моря»:

«Погибли на “Бдительном”

Капитан 1 р. Кедров – начальн. VII див.

Лейтенант Севастьянов – флагоф

Старлейт Мусселиус – командир

Мичман Тихомиров – вахт. нач.

Инж. мех. мичман Боколым.

18/XI 1917»28.

Телеграмма писалась не по письменному рапорту, а со слуха, т. к. фамилия Боколым правильно пишется «Бакалым» (так в справочнике и на могильной плите в Кронштадте29). Это вообще странный документ. Из него не ясно, кто ее отправил и кому она адресована, считать ее неопровержимым свидетельством я не мог30. Но впоследствии я ознакомился и с другими документами, например с «Оперативной телеграммой», поданной в Морской Генеральный штаб из Пскова, где находилась ставка, 16 ноября 1917 года: «СВОДКА Балтфлота и войск подчиненных Комфлоту… Район Абозиции и Ботники 14 ноября около 16 часов около Ментилуото взорвался на неприятельской мине и погиб есминец (так!) «Бдительный» с начальником 7 дивизиона есминцев каперангом КЕДРОВЫМ спасено 10 матросов все остальные погибли»31. Были мною найдены и иные аналогичные по содержанию телеграммы, о чем ниже.

Казалось бы, все ясно и однозначно: дед Георгий погиб в 1917 г.

2. Однако! Письмо того же директора ЦГА ВМФ СССР В. Г. Мишанова № 265 от 09.06.93 г., л. 1 гласит также и иное:

«По имеющимся в документах архива сведениям 18 марта 1920 г. приказом командующего Черноморским флотом (белых) № 1404 мичман речных сил Юга России Севастьянов Георгий был назначен в Черноморский флотский экипаж с зачислением на все виды довольствия по резерву с 1 марта 1920 г.

Сведениями о его дальнейшей судьбе архив не располагает» (это было не так, но выяснилось лишь через 25 лет).

Получалось, что некий мичман Георгий Севастьянов был белогвардейцем и служил вначале у Деникина (в речном флоте), а затем у Врангеля (в морском флоте). То есть, Георгий каким-то чудом уцелел, избежал гибели на «Бдительном» и в итоге оказался там, где ему и полагалось по всем показаниям находиться. Эта версия не выходила у меня из головы. Но нельзя было исключить и недоразумение, ошибку, описку. Я терялся в догадках.

Однако спустя 14 лет из печати вышел известный справочник С. В. Волкова, где о Георгии Александровиче Севастьянове опубликовано: «В Вооруженных силах Юга России в речных силах, с 1 мар. 1920 в Черноморском флотском экипаже. Старший лейтенант. Эвакуирован в Турцию, в 1921 член Союза морских офицеров в Константинополе»32. Эта информация снова заставила меня считать Георгия уцелевшим после кораблекрушения и оказавшимся у белых, а затем в эмиграции. Я не мог считать, что Волков ошибся33.

Таким образом, надо было выбрать один из двух вариантов биографии по принципу «либо – либо»:

– лейтенант Георгий Александрович Севастьянов погиб, утонул в Ботническом заливе 14 ноября 1917 года, в результате подрыва эсминца «Бдительный» на немецкой мине;

– мичман Георгий Александрович Севастьянов не погиб на «Бдительном», а оставался жив на протяжении всей Первой мировой, а также всей гражданской войны, воевал на стороне белых против Советской власти, после чего оказался в эмиграции в Константинополе, а далее, возможно, в других странах.

Дело осложнялось тем, что Волков назвал Георгия старшим лейтенантом. А это было финальное звание его младшего брата Бориса, который, наоборот, в справочнике фигурирует как мичман. С другой стороны, в картотеке РГА МВФ шла речь о мичмане Георгии, в то время как он еще 28 июля 1917 года получил лейтенанта. Возникли вопросы:

– мичман Г. Севастьянов и старший лейтенант Г. А. Севастьянов – это одно и то же лицо или два разных? Но в списках офицеров России на октябрь 1917 года никакого другого одноименного офицера, тезки-мичмана, у лейтенанта Севастьянова не было, а в дальнейшем и не могло появиться. В этом легко убедиться, заглянув в именной указатель «Списка старшинства…», где упомянуты только: «1. Полковник корпуса морской артиллерии Севастьянов Александр Тимофеевич (стр. 120). 2. Лейтенант Севастьянов Владимир Владимирович (стр. 50). 3. Лейтенант Севастьянов Георгий Александрович (стр. 59)»34. В списке же мичманов таковой не значится;

– каким образом, если речь идет об одном человеке, старший лейтенант Севастьянов к 1920 году превратился снова в мичмана Севастьянова, каковым он был до производства в чин 28 июля 1917 года? Его разжаловали? Но об этом в архиве нет следов. Да и странно было бы разжаловать лейтенанта после официального извещения о его гибели и внесении его имени в список потерь.

Нет, что-то здесь одно с другим никак не стыковалось. Возможно, в отношении чина (старший лейтенант) Волков все-таки перепутал Георгия с братом Борисом, описанным им там же как мичман, в то время как все было наоборот?

Налицо была очередная загадка, требующая разгадки.

Спустя еще десять лет, с 2014 года, распростившись с многими иными замыслами о своей будущности, я приступил к написанию истории семьи и к раскрытию загадок деда Георгия. И начал работу в интернете, Ленинской библиотеке и архивах. К этому меня подтолкнуло чудесное обретение части фотоархива, принадлежавшего жене (или вдове – пока было неясно) деда Георгия. Но об этом ниже, а пока поделюсь еще кое-какими деталями давнего события.

* * *

Факт гибели эсминца «Бдительного» никакому сомнению не подлежит. Наиболее подробное исследование содержится в книге К. П. Пузыревского «Повреждения кораблей от подводных взрывов и борьба за живучесть». Интересующий нас фрагмент так и называется: «Гибель эскадренного миноносца “Бдительный” на мине 27 ноября (нового стиля, т. е. 14 ноября по-старому.А.С.) 1917 года». В нем, после описания тактико-технических элементов корабля, написано довольно подробно:

«27 ноября 1917 года эскадренный миноносец “Бдительный” около 16 ч проходил в районе острова Одерн ходом 18 уз при видимости 4 кб; временами шел снег, дул ветер силою до 3 баллов.

Наткнувшись на мину (масса заряда 116 кг), поставленную с герман­ской подводной лодки UC4, миноносец начал тонуть.

Взрывом ему оторвало всю носовую часть до командного мостика. Все находившиеся на мостике, во главе с командиром, погибли.

Кормовая часть продолжала держаться на плаву, что дало возмож­ность части личного состава спустить для спасения моторную шлюпку и идти на ней под веслами, так как мотор ее не работал.

Вторая шлюпка, спущенная на воду, быстро затонула, а следующую спустить не удалось, так как она была закреплена найтовами.

На корме находились начальник дивизиона, инженер-механик и 20 человек команды, но, когда корма стала тонуть, большинство из них спрыгнуло в воду, имея при себе койки.

К 19 ч. прибыл для спасения команды, оставшейся в воде, моторный катер “Линда”, но ему не удалось спасти кого-либо, так как к этому времени, закоченев в холодной воде, все погибли.

Из личного состава спаслось только 10 человек, пришедших на шлюпке в Ментилуото.

Итоги. Силою взрыва уничтожило всю носовую часть миноносца, кормовая же часть некоторое время держалась на воде. Погибло 85,7% личного состава»35.

Откуда черпал столь подробные сведения Пузыревский, я пока не знаю. В предисловии он признается, что работал, «используя для этой цели имеющиеся архивные документы в виде донесений командования кораблей, показаний личного состава, дел следственных комиссий и, в отдельных случаях, воспоминаний очевидцев». Возможно, в нашем случае проводилось расследование, сохранились материалы дела. Но несомненно одно: очевидцы происшествия были и они не молчали.

Об этом говорит и второе описание гибели «Бдительного» в уже цитированной выше книге: «Граф Г. К. На “Новике”. Балтийский флот в войну и революцию» – краткий отчет о событии:

«14 ноября погиб миноносец “Бдительный”, который подорвался на неприятельской мине в районе города Раумо и спустя полчаса затонул. Шлюпок было недостаточно, и все офицеры остались на погибавшем миноносце. В числе их был и начальник 7-го дивизиона капитан 1 ранга В. К. Кедров. Это был ученый и, как все ученые, замечательно рассеянный человек. Он имел свои маленькие странности: из формы признавал только коротенький сюртучок, любил без конца ходить взад и вперед по палубе, а также вертеть, подбрасывая и ловя, коробок спичек. Когда шлюпки были уже далеко от почти погрузившегося миноносца, с них еще видели начальника дивизиона, который, как всегда, быстро ходил по палубе, играя с коробком спичек; только фалдочки его сюртучка развевались по ветру. Через несколько минут миноносца не стало»36.

Итак, что же следует из этих описаний?

Судьба четырех из пяти упомянутых в телеграмме офицеров совершенно, протокольно ясна. Судьба одного из пяти не ясна так же совершенно.

Известно, что на мостике был командир Мусселиус. Там же обязан был находиться вахтенный начальник Тихомиров, не имевший права, по должностной инструкции, покидать мостик во время хода корабля. Эти двое сразу же после взрыва оторвались и пошли с передней частью судна на дно, несомненно. Был ли на мостике еще кто-либо из офицеров, не установлено.

Известно также, что на кормовой части находились начдив Кедров и инженер-механик Бакалым, их видели свидетели, оставшиеся в живых. Эти двое остались на тонущем судне, затем тоже погибли, однозначно.

Где был в это время лейтенант Севастьянов? И был ли он вообще на судне? Об этом нет никаких свидетельств. Ясно только то, что на спасительной шлюпке его не было, а больше ничего. Для тех, кто наскоро, со слуха, писал отчет о событии, он мог предстать погибшим вместе с большинством команды.

Служил ли он вообще на «Бдительном», куда, как мы помним, его приписали еще в 1914 году по выходе из Морского корпуса? Нет; как мы теперь уже знаем, его перевели почти сразу тогда же на «Инженер-механика Зверева». Правда, весной 1917 года Г.А. был уже флаг-офицером, и ему в любом случае полагалось находиться при начдиве Кедрове как адъютанту. Однако указанные тексты не упомянули его при начдиве: хотя зарисовка последних минут Кедрова есть, но флаг-офицера Севастьянова на ней нет. Напротив, из текста Г. К. Графа вполне ясно, что в свои последние минуты Кедров был один, без адъютанта.

В альбоме № 2 моего деда Бориса есть маленькое фото Кедрова, под ним подписано: «Начальн. 7 дивизиона В. К. Кедров». А позже, другим пером, приписано две строчки, одна из которых читается ясно: «+ 14 ноября 1818 (так!)»37, а вторая, нижняя, приходящаяся по самому краю, из-за этого стерта и не читается вообще, хотя вот ее-то было бы важно прочесть…

Знакомство с книгами Пузыревского и Графа, таким образом, не поставило точку в моих поисках и сомнениях. Я продолжал надеяться, что дед чудом выжил. В один прекрасный день мои надежды были подогреты еще одной находкой, столь же важной, сколь неожиданной.

Неожиданный аргумент в пользу жизни – и вновь разочарование

15 июня 2014 года, после предварительного телефонного звонка от некоего дилера Данилы из Таллина, я получил электронное письмо:

«Я купил по случаю эмигрантский фотоальбом, там Ваши предки. Интересует?»

Разумеется, я приобрел за 300 евро (плюс тридцатка за доставку поездом) этот альбом, купленный белградским антикваром на блошином рынке у неизвестного лица, а потом выкупленный таллинским профессионалом, определившим по одной из фотографий моего прадеда Александра Тимофеевича (по форме, погонам, орденам), а затем нашедшим меня по моему давнему интернет-запросу насчет Георгия.

Это оказался разрозненный альбом жены Георгия, посвященный частично клану Севастьяновых, а частично их с мужем короткой совместной биографии, включая ее персональные фото того же периода. Самые ранние фотографии были сделаны 2 апреля 1916 года на пасху в доме родителей Юрика (Георгия) на Ржевке, самые поздние подписаны ноябрем 1917 года. Все подписи сделаны одним почерком, писала жена.

Тщательно проанализировав фотографии и подписи к ним, я пришел к таким выводам.

1. Свадьба Георгия состоялась 29 января 1917 года. А через неделю, на фотографии, сделанной 5 февраля, невеста предстает в пеньюаре или, скорее, широкой и длинной ночной рубахе, потягиваясь с довольным видом на фоне японской вышитой шелком ширмы. Где сделана фотография? Пока сказать трудно. Но эта же ширма видна на двух последних фотографиях (на одной из них мы видим и жену), под которыми подпись: «Наше “гнездышко”. Ноябрь 1917». Из этого текста следует, что в тот момент Георгий был еще жив (фото могло быть снято до рокового 14 ноября). Так что скорее всего, это на съемной квартире у мадам Страйберг в Гельсингфорсе.

2. 20 мая 1917 г. оба брата, Юрий и Борис, оказались в одном месте на Балтике и сфотографировались на маяке Реншер и на диком пляже, где старший брат загорал в чем мама родила. Судя по архивным материалам деда Бориса, последний проходил практику на базировавшемся в Гельсингфорсе эсминце «Внимательный» в мае, июле и августе 1917 года. На той же базе проходил службу Георгий, вот братья и встречались, по крайне мере в конце весны того года, фотографировались вместе и поврозь. Эти фотографии делались для альбома Бориса (как и флотские фото данного периода), без участия жены Георгия, а в ее альбом были подарены Борисом, возможно, вместе с другими семейными фотографиями Севастьяновых.

3. Группа летних фотографий 1917 года, датированных начиная с 4 июня и заканчивая 16 июля, сделаны в Финляндии, судя по топонимам (Мукаспес, вид с Обсерваторской горы на Скатудден, вид на Тöле, Николайштадт). На этих фото самого Георгия нет, кроме двойного фото в Мукаспесе, где отображен дружеский пикник на траве с участием молодой четы. Очевидно, в этих местах они с Георгием отдыхали, вместе приятно проводили время (под фотографией пасущегося коня надпись «Наш николайштадтский друг»), и муж фотографировал жену: то с кульком только что собранной черники, то на берегу моря, то у входа в «воображаемый музей». В Гельсингфорсе они тоже гуляли, и супруга провидчески снялась на фоне памятника жертвам кораблекрушений (установлен в 1898 г., автор финский скульптор Роберт Стигелл38) рядом с пассажирским причалом, куда приплывает паром.

Две фотографии из этой группы связаны с неким островом Фелис. Датировки: «Мы на мостике, ведущем на о. “Фелис”. Лето 1917 г.», «Ресторан на острове Фелис. 27 июня 1917 г.». На второй из них – огромный деревянный домина на пригорке, выстроенный в традициях немецкого деревянного зодчества конца XIX– начала ХХ века, типа того, что я видел в Потсдаме, да и у нас в Восточной Пруссии и Прибалтике (в Финляндии не был, но допускаю, что и там так строили). Элементы декора содержат в себе намеки то на готику, то на фахверковые постройки; это типично. А на первой фотографии Георгий, в белом мичманском однобортном кителе без погон и в белой фуражке, стоит рядом с женой, присевшей на скамеечку. Что это за остров, где находится или находился в Финляндии, чем он так был памятен чете Севастьяновых, мне выяснить пока не удалось.

4. Группа фото, которую я выделяю отдельно, объединена одним топонимом: Германштадт. А также единым периодом лето-осень 1917 г., между 16 июля и неизвестным числом ноября, когда супруга Георгия сфотографировалась в их «гнездышке». Весь этот период занят только фотографиями, сделанными в Германштадте. В эту группу входят четыре фотографии. На первом по хронологии листе – изображение прилегшего на траву с выражением чрезвычайного довольства Георгия и надписью: «Юрик после купания в речке в Германштадте. Лето 1917 г.». На двух последующих фотографиях мы видим голый холм, на котором стоят: в первом случае Георгий в форме мичмана (темный китель без погон и фуражка) под руку с женой, а во втором – жена под руку с неким молодым штатским с палочкой в руке (видимо, он-то и снимал в первом случае). Фотографии явно сняты одновременно и на листе расположены в пандан. Вокруг них такие надписи: «Сентябрь 1917 г.», «Мы в Германштадте. “Парнишки” пошли по грибы», «Германштадт. Середина сентября». Наконец, на четвертом фото – безлюдный малоотрадный пейзаж с долиной какой-то небольшой и плоской реки (это в ней, видимо, купался Юрик) и надпись: «Германштадт. Октябрь 1917 г.».

Поначалу мне показалось важным остановиться на этой группе фотографий по двум причинам.

Во-первых, город Германштадт, как поначалу легко выяснилось из справочной литературы, расположен в Трансильвании. Сегодня область и город (по-румынски он именуется Сибиу) входят в состав Румынии. Но в 1916–1917 гг. он не раз переходил из рук в руки. Почему надо было ехать молодой русской семье в такую «горячую точку», да еще в очередной раз захваченную Австро-Венгрией (хотя в 1916 году завоеванную Румынией), непонятно. Окончательно Трансильвания перешла к Румынии только 1 декабря 1918 года, с падением Австро-Венгерской империи.

Удалось найти, правда, еще один Херманштадт на территории современной Чешской Республики, ныне он носит чешское имя Хермановице, но по-немецки назывался Херманштадт. Впрочем, это не снимает проблему как таковую, ибо и Чехия (точнее, Мораво-Силезия), как и Трансильвания, находилась в составе воюющей с нами Австро-Венгерской империи.

Выходило, что пребывание в Германштадте не является продолжением прогулок в окрестностях Гельсингфорса, а совсем наоборот, представляет собой заграничное путешествие, притом в страну, находящуюся с Россией в состоянии войны. Каким образом офицер российской армии, да еще в надлежащем чину мундире мог свободно жить в этих обстоятельствах в подобном месте – совершенно непонятно.

Во-вторых, судя по датам и подписям, супруги находились в Германштадте часть лета (после 16 июля, когда они были еще в Финляндии, – см. п. 3), а также сентябрь и, по крайней мере, часть октября. Цикл германштадтских фотографий ничем не разбавлен, другие топонимы за этот период в альбоме не фигурируют. То есть, примерно три месяца кряду (как минимум!) чета Севастьяновых находилась в Германштадте. После чего по крайней мере один из супругов, а именно жена, вновь оказалась в «нашем гнездышке» в ноябре 1917 года.

Если все обстояло именно так, и Германштадт действительно имелся в виду тот самый, что расположен за пределами Российской империи, то мы бы получили в руки разгадку таинственной «не-гибели» мичмана Георгия Севастьянова. А возможно и путеводную нить к разысканию его потомков. К такому выводу я пришел, размышляя над неожиданно попавшим мне в руки альбомом.

Приняв все это в рассуждение, я вообразил, что после истории с делегацией Центробалта Георгий и его супруга решили не искушать судьбу и каким-то образом (возможно, он был начальством отправлен в отпуск, от греха подальше) оказались за границей. Откуда он вернулся в Россию к белым, чтобы бить большевиков в хорошей компании и уже не вручную, а она отправилась в Сербию, где и дождалась супруга после Гражданской войны, бежавшего из Крыма через Константинополь. Так ее памятный фотоальбом оказался в итоге в Белграде у потомков или наследников.

Конечно, казалось бредом, что в разгар войны России с Германией и Австрией боевой русский офицер мог наслаждаться отдыхом на территории противника, но чего только не случается в жизни? Вдруг у жены была влиятельная родня в Австро-Венгрии?

Итак, неожиданная белградская находка вновь укрепила мои надежды на то, что двоюродный дед Георгий Севастьянов не погиб в ноябре 1917 года, а каким-то чудом выжил и оказался в эмиграции. Хотя настораживало то обстоятельство, что ни одной его фотографии после ноября 1917 года в альбоме так и не появилось, как будто жизнь его семьи прекратила, все же, свое течение в том роковом месяце.

Тот факт, что фотоальбом жены деда бережно сохранялся в чьем-то владении почти сто лет и всплыл в антиквариате Белграда только в наши дни, мог говорить о том, что эмигрантский путь четы Севастьяновых окончился в Сербии, и что альбом хранился все эти годы их детьми и внуками, пока хоть кто-то оставался в живых.

Наверняка этот альбом не был единственным и последним. А где альбом, там и архив. Я преисполнился надежд однажды найти и увидеть фотографии моего счастливо уцелевшего двоюродного деда, Георгия Севастьянова, а может быть и его потомство.

* * *

Первый удар по столь благополучной версии нанес мой друг, поэт и эрудит Андрей Добрынин, который в ответ на мое обращение прислал мне 16 августа 2014 г. по электронной почте такое письмо: «Саша, привет. Ну вот и обнаружился наш злосчастный Германштадт. Мы его не могли найти, потому что забыли о том, что Финляндия и тогда, и теперь была шведоязычной страной и искать надо было не Германштадт, а Херманстад. Это северо-восточная часть Хельсинки (теперь), тогда, видимо, было предместье, на берегу моря».

Итак, все прояснилось: увы, дед с молодой женой никуда не уезжал, а продолжал жить в Гельсингфорсе.

Я понял, что приходится вновь рассматривать возможность гибели деда на «Бдительном», коль скоро он никуда с места службы на съехал задолго до гибельной даты. Тщательно выстроенная версия о его чудесном спасении рухнула в одно мгновение, как карточный домик. Хотя еще оставался его врангелевский след, по Мишанову и Волкову, и константинопольский след, по Волкову.

Но самое главное: мне надо было срочно ехать в Белград, чтобы там попытаться отыскать следы семьи двоюродного деда. Ибо коль скоро его жена оказалась там в эмиграции, то значит, скорее всего, рядом с нею был и он сам. И уж во всяком случае, последнюю истину о судьбе деда она унесла с собой туда, в изгнание. Следовало найти там ее саму, или ее наследников, или хотя бы ее архив.

И вот, с 7 по 14 ноября я провел в Белграде, пытаясь разыскать того дилера, через которого прошел наш альбом. Начал с букинистического магазина, потом побывал на субботнем блошином рынке, потом – на специальной воскресной сходке филателистов-фалеристов; купил кое-какие фото и открытки, но ничего существенного не нашел. Просмотрел архивы кладбища, где лежат русские эмигранты. Тоже пусто: Севастьяновых нет. Тем временем, благодаря рекомендациям А. И. Колпакиди (главред издательства «Алгоритм») и Л. П. Решетникова (директор Российского института стратегических исследований) я вышел на профессора Белградского университета, доктора исторических наук А. Ю. Тимофеева, который меня проконсультировал, привлекши своих коллег, сербских историков, и бескорыстно и толково помог разобраться в проблеме. Мы решили дать объявление в газете, и я с этой целью оставил ему 500 евро. После чего вернулся в Россию и стал ждать, но не складывая руки, а стараясь прояснить, что возможно еще.

Перед самым отъездом я связался с таллинским дилером, чтобы тот дал мне адрес дилера в Белграде, а тот адреса не дал за неимением (всю переписку с продавцом он вел только через интернет), зато – я вновь и вновь отдаю должное его квалификации – вдруг прислал мне сканы из интернета еще двух не вошедших в альбом фотографий жены деда, которую он наблюдательно опознал. Я еще раз убедился, что альбом не случайная находка, что весь архив искомой особы находится в Белграде. Немедленно оформил покупку через интернет.

Получив по почте эти две милые фотки, я получил с ними и адрес отправителя – потомственного барахольщика (слово «антиквар» тут неуместно) Милоша Тртицы, куда вскоре направился по моей просьбе профессор Тимофеев. Итог: еще тридцать две фотографии, в том числе, «отставшие» от альбома (на таких же листах), плюс обрывок брачного свидетельства, выданного непонятно кому в Сремских Карловцах, где был центр русской эмиграции – врангелевский штаб и архиерейский собор.

Проанализировав этот массив, я пришел к неутешительным выводам, разрушающим мою «благополучную» гипотезу.

Екатерина Дмитриевна Севастьянова (так к ней обратились в 1934 году на обороте одной из фотографий; ее девичью фамилию я пока по-прежнему не знаю) никогда никуда не уезжала из России, не бежала от революции. Более того, она не осталась и в отпавшей белой Финляндии, где до того жила с мужем и где нашли себе приют многие русские эмигранты.

В 1921 году мы уже видим ее на фото некоего трудового коллектива в советском Петрограде. Судя по тому, что в севастьяновских фамильных альбомах мы ее с 1917 года больше не встречаем ни разу, она вернулась – но не в нашу семью, а в свою прежнюю. Хотя была ли еще эта семья? На фотографии 1915 года ее отец выглядит довольно старым и не очень здоровым человеком. Впрочем, если бы у нее никого не осталось, она могла бы вернуться в наш клан, а раз этого не произошло…

По фотографиям можно также предположить, что у Е.Д. был брат Борис, который и мог оказаться в Белграде, откуда в ее архив попала свадебная фотография красивой молодой женщины, сделанная в сербской столице, судя по штемпелю на обороте. Что это за красоточка? Племянница? Видимо, эта же женщина, но уже давно перешагнувшая возраст цветения, сидит, обнявшись со старенькой Е.Д. на фотографии, которую можно датировать весной 1944 года. Из более ранних фотографий Е.Д. можно выделить помеченную «Кисловодск. Лето 1930», а также сделанную в 1944 после блокады Ленинграда (она – блокадница). И еще снятую по месту работы: видно, что Е.Д. трудилась в советской библиотеке на выдаче книг и консультаций.

Этот своеобразный фотопунктирный рассказ о Екатерине Дмитриевне Севастьяновой позволил мне начерно смоделировать ее жизнь.

Скорее всего, она все-таки овдовела в ноябре 1917 года и немедленно вернулась из Гельсингфорса к своим родным (позднейшие архивные находки это подтвердили). В дальнейшем оставалась одинокой в Ленинграде до самой смерти, работала библиотекарем, замуж вторично не выходила, детей не имела, дружила с разными людьми своего возраста, курила «Беломорканал» – отраду блокадников и зеков, жила очень скромно, бедно. При первой возможности восстановила и поддерживала контакты с родственниками в Югославии (скорее всего, с братом и племянницей). К которым после ее смерти, надо полагать, отошло все ее скромное наследство и архив, в том числе фотографии. Сегодня – то ли вымерла, в свою очередь, вся ее белградская родня, то ли выросло поколение, не дорожащее памятью о какой-то русской старухе, – эти фото оказались на рынке и дошли до меня, до нашего семейного архива, где им и место.

Удастся ли еще что-то выжать из белградских контактов, провести еще дальше и глубже «белградский след»? По словам Тимофеева, все эти фотографии отцу Тртицы, имеющему свой лоток на блошином рынке, принесли некие цыганки-барахольщицы, обирающие выморочные жилища и свалки. Если их удастся найти, то можно будет отыскать дом, откуда все это происходит, а там, если повезет, отыскать и людей, имеющих отношение к нашей семейной истории. Возможно, стоит вернуться к идее объявления, чтобы найти кого-то, кто знал Екатерину Дмитриевну Севастьянову. И от них узнать новые подробности ее горькой судьбы.

Чему верить?

Тем временем, 18 и 21 августа 2015 года я работал в РГА ВМФ и почерпнул там новые сведения, которые опять заставили вернуться к судьбе Георгия, вновь дав надежду на его спасение.

Дело в том, что после того, как наши «органы» вывезли архив русской эмиграции из отбитой у гитлеровцев Праги, советскими спецархивистами была проделана колоссальная работа по выявлению всех, кто в этом архиве хоть где-то как-то когда-то упоминался – и составлена соответствующая служебная картотека (основная часть находится в ГАРФ) с указанием на отдельных карточках фамилии, имени, чина и звания персонажа, наименования и шифра документа. На этих бесчисленных карточках оказались так или иначе запечатлены практически все действующие лица Белой армии и белоэмиграции, хотя бы однажды отразившиеся в документации. Потом все, что касалось флота, было передано в ЦГА ВМФ в Ленинград.

И вот летом 2015 года в этом архиве удалось отыскать две карточки, где упоминался мичман Георгий Севастьянов! Одна из них перекликалась с вышеприведенным сообщением от Мишанова о зачислении приказом № 1404 от 1920 года мичмана Георгия Севастьянова в Черноморский флот, а во второй упоминался мичман Георгий Севастьянов в приказе № 4585 от 1920 года, но что это за приказ, было пока неизвестно. Однако тот факт, что имеет место быть не одно, а два упоминания о деде Георгии в документах (да еще приказах!) Белой армии, казалось мне, исключают всякую случайность: он, конечно же, был жив в 1920 году и находился у Врангеля на флоте. И никем другим, кроме как нашим «Юриком», этот мичман быть не мог.

Приступив с осени 2015 года к работе в московских архивах (ГАРФ и РГВА), я убедился в величайшей добросовестности и ответственности, с которой составлялась упомянутая служебная картотека. Ведь мне благодаря ей удалось найти немало документов, касавшихся деда Бориса, и каждый раз я поражался скрупулезности ее составителей, не упускавших малейшего упоминания о деде, даже в громоздких общих списках. Но если так, то наличие аж двух (!) карточек на деда Георгия позволяло рассчитывать на обнаружение новых материалов, свидетельствующих о нем, выжившем, спасенном судьбой.

Кроме того, в том же архиве обнаружились новые данные, тоже оставлявшие вопросы, не позволявшие отбросить версию спасения деда Георгия.

Во-первых, я вдруг узнал, что в 1917 году дед Георгий служил вовсе не на «Бдительном», а на эсминце «Инженер-механик Зверев».

Дело в том, что на 4 ноября 1917 г. на Балтфлоте были назначены всеобщие выборы в Учредительное собрание. В связи с чем каждый корабль должен был заблаговременно подать списки избирателей, которые ныне все хранятся в фонде «Балтийско-флотская по делам о выборах в Учредительное собрание Комиссия. Протоколы заседаний, списки избирателей и переписка по выборам 16-ой участковой избирательной комиссии эскадренных миноносцев»39.

И вот, мне удалось найти список избирателей команды эсминца «Инженер-механик Зверев», где на листе 38-об. значится Севастьянов Юрий Александрович, 25 лет, лейтенант. Список составлен в Гельсингфорсе 13 октября 1917 года. Георгия дома и в быту все звали Юриком, Юрочкой, он порой и в официальных документах так фигурирует, поэтому вполне нормально, что его так и записали «Юрием». Понятно, что речь идет именно и только о нем и ни о ком другом.

В то же время имеется аналогичный список избирателей эсминца «Бдительный» (лл. 50 – 50-об.), но в нем вообще нет офицеров, их просто не внесли, и Севастьянова в нем никакого нет. Но есть сопроводительное письмо (л. 53) в районную избирательную комиссию от участковой комиссии 16 участка при докладной записке № 75 от 30 октября 1917 г. (л. 51) от судового комитета: «…Судовой комитет просит не отказывать в его просьбе внести в список избирательный по выборам в Учредительное собрание г. офицеров эскадренного миноносца “Бдительный”. При сем прилагаем список г. офицеров». Список приложен (л. 52); в нем всего четыре фамилии:

Бакалым Георгий Афанасьевич, 27 лет, лейтенант, инженер-механик

Вартенбург Николай Львович, 28 лет, мичман, ротный командир

Мусселиус Владимир Андреевич, 30 лет, старший лейтенант, командир

Тихомиров Ростислав Николаевич, 25 лет, мичман, вахтенный начальник.

Таким образом, на «Бдительном» в роковой день 14 ноября 1917 года лейтенант Георгий Севастьянов не служил и в списках личного состава не значился. Больше того, по месту службы он должен был в тот момент находиться на «Звереве», а на «Бдительном» – не должен. (О том, что он был приписан мичманом к «Звереву» уже с августа 1914 года, я узнал впоследствии из присланных мне копий вахтенного журнала, так что предположение было совершенно верным.)

Ясно было также, что в составе «Бдительного» на его место попал Н. Л. Вартенбург, который, согласно «Списку старшинств», родился 25 ноября 1891 года, а мичманом был назначен с 15 июня 1915 г. Он и служил вместо Севастьянова на злосчастном эсминце.

Из указанных в списке четырех офицеров трое погибли 14 ноября на «Бдительном». Но один из четверых – как раз Николай Львович Вартенбург, новенький – в списке погибших не значится. Судя по всему, он продолжал затем служить на Балтфлоте, дослужившись до должности командира эсминца «Троцкий» и командира первого дивизиона эсминцев Балтийского флота. Числится среди военных, побывавших в заключении в Соловецком лагере (СЛОН)40. Репрессирован в 1931 году (видимо, в рамках все той же операции «Весна», которая погубила моего деда), возможно, в Соловках и сгинул. Но так или иначе, а ноябрь 1917 года он пережил, и на «Бдительном» в момент катастрофы его не было. Почему? Пока не известно. Может, болел или был откомандирован. Тем временем его место на корабле пустовало.

Его отсутствие еще не означало его замену Георгием Севастьяновым, служившим на «Звереве», но и не исключало ее. Кто-то ведь должен был исполнять его обязанности. Кто знает, не выкупил ли дед своей жизнью – жизнь Вартенбурга, хотя и не слишком надолго?

Как же Севастьянов оказался в тот проклятый день на «Бдительном»? Как флаг-офицер он мог состоять при погибшем начдиве Кедрове в качестве адьютанта на время поездки. Не обязательно, но мог… В противном случае объяснить, почему его имя оказалось в траурной радиограмме, если к тому времени он уже три года находился в штате совсем другого эсминца, затруднительно.

Таким образом, эти новые данные дали мне новые основания думать, что дед Георгий все-таки не был в роковой день на «Бдительном», но окончательного ответа на этот вопрос не прояснили.

Во-вторых, 21 августа 2015 года в читальном зале РГА МВФ я просмотрел микропленки, на которых запечатлены теле- и радиотелеграммы Балтфлота за ноябрь 1917 года41. Я перечислю только существенные для нас в хронологическом порядке (это важно!):

Первая из тех, что упоминает про несчастье с «Бдительным», была дана из Ревеля за № 2000 и принята непосредственно в день катастрофы 14 ноября в 22.40: «16 часов Бдительный взорвался на мине SAW в 4 милях от Ментилуото» (кадр № 462).

Вторая. Принята от Кречета, передана в Псков (в ставку) 15 ноября в 23.1842Службой связи Балтийского флота: «Из штаба Балт флота Морштасев в Псков. Сводка. 20 час. 15 ноября. 1/Е [следует читать как «Первое»]. 14/го ноября около 16 час эсминец Бдительный с начальником 7/го дивизиона каперангом Кедровым у Ментилуото взорвался на мине и погиб. Точка. Спасено 10 матросов остальные погибли…» (кадр № 467).

Третья. Следует в продолжение длинная телеграмма с именами спасенных (Георгия Севастьянова среди них нет), отчетом о ходе дел (кадры №№ 468-470).

Четвертая. Уже известная нам радиограмма (без всяких входных-выходных данных) с единственной пометой карандашом: 18/XI 1917. О том, какие офицеры погибли на «Бдительном» (кадр № 570).

Пятая. Принята из Службы связи 18/XI в 19.55. Оповещает о том, что морем выброшен труп матроса, что на встречу его выедут два флотских представителя и что заботу о похоронах взял на себя старший морской начальник Косинский (кадр № 586).

Шестая и наиболее важная. «Из штаба крепости 19/XIв 10.55. В штаб флота 20/XIв 11.50. НА БЕРЕГ ВЫКИНУЛО ТРУПЫ ОФИЦЕРОВ И МАТРОСОВ ПОВИДИМОМУ С БДИТЕЛЬНОГО МОЖНО ЛИ ХОРОНИТЬ ИХ БЬЕРНЕБОРГЕ ЖЕЛАТЕЛЬНО СРОЧНАЯ ПРИСЫЛКА КОГО ЛИБО ИЗ СПАСШИХСЯ МАТРОСОВ НА ОПОЗНАНИЕ ТРУПОВ НР 1630. КАПЕРАНГ КОСИНСКИЙ. 19/XI– 1917»43.

Вот и все документы, какие удалось мне найти в августе 2015 г.

Просмотрел также сводки44, но самая значительная из обнаруженных деталей – о мерзкой погоде в тот день 27 ноября по новому стилю: была пурга и «свежий» ветер, шел снег с дождем, была настолько «ненастная погода» что даже пришлось отменить некий запланированный поход.

Что следует из этих текстов?

Что радиограмма о гибели офицеров была дана на слух, с чьих-то слов, за день до того, как море отдало тела погибших, и до всякого опознания. Трупов в тот момент еще никто не видел, так что информация была отчасти голословна. Это во-первых.

А во-вторых, что тщательное опознание трупов наверняка проводилось, и результаты его должны были быть зафиксированы особым протоколом, который должен где-то храниться. А равно должны где-то лежать и протоколы, отразившие процедуру захоронения и проч. Неужели, скажем, могила довольно знаменитого начдива Кедрова осталась безвестной? Это вряд ли.

Сказанное только укрепило на тот момент мое нежелание считать деда погибшим, пока я не увижу протокол опознания его трупа с последующим захоронением в конкретном месте.

Я не хотел поверить в безвременную гибель такого прекрасного человека и страстно желал узнать о его спасении.

Я послал подробное гарантийное письмо-запрос в РГА ВМФ с перечислением обстоятельств, требующих разъяснения, и стал ждать ответа.

Конец надеждам

С осени 2015 по весну 2016 гг. я много работал в ГАРФе и РГВА, разыскивая данные на Севастьяновых и Забугиных. Особенно тщательно я просматривал материалы о русской эмиграции. Я помнил строки из справочника Волкова, где говорилось, будто дед Георгий побывал в Константинополе и состоял там в Союзе русских морских офицеров. Я хотел найти тому хоть малейшее подтверждение, но ничего не нашел. Деда Георгия не было ни в опубликованном в «Бизертинских сборниках» списке Союза (в отличие от деда Бориса), ни в «Списке чинов флота, находящихся в Константинополе» (вып. I, № 1, июнь; вып. II, № 2, июль 1921), ни в списках беженцев, проживающих в общежитиях, где жили сотни лиц обоего пола45, ни в покомнатном списке лиц, проживавших в американском Морском клубе46, ни в списке лиц, получавших паекот американцев или французов47, ни в списке эмигрантов, собиравшихся из Константинополя выехать в Чехословакию48, ни в «Списке чинов флота, проживающих в пределах Королевства СХС [сербов, хорватов и словен]» (вып. I, II, 1921).Не фигурируют братья Севастьяновы и в объявлениях о розыске эмигрантов Главного справочного бюро эмиграции.

Мои надежды таяли.

Кроме того, работая над биографией Бориса, я видел, как много, на самом деле, следов мог оставить молодой, энергичный боевой офицер в документах той поры! Даже на прадеда Забугина, старика-чиновника, и то нашлась пара документов. Но о Георгии не попадалось ничего, кроме тех двух загадочных карточек в картотеке РГА ВМФ, за которыми крылись некие приказы, содержание которых в Москве найти не удавалось. Эта глухота меня сильно смущала.

Тем временем я вновь и вновь возвращался мыслью ко всей истории Георгия, взвешивая «за» и «против» его гибели или спасения. Увы, чем больше я размышлял над доставшимися мне материалами, тем больше склонялся к пессимизму.

Уже история жизни Екатерины Дмитриевны Севастьяновой, просматривавшаяся из ее фотоархива, позволяла сделать уверенный вывод о ее вдовстве. К сожалению, судьба избранницы деда Георгия, мыкавшей одинокую жизнь в Советской России, не оставляла возможности думать иначе. Луч надежды, ярко блеснувший было после белградской находки фотоальбома, теперь уже не светил.

Но были и другие соображения, которые я перебирал в уме, работая над биографией родного деда Бориса.

От своего отца я с самого начала знал, что Георгий погиб, подорвавшись на немецкой мине в Первую мировую войну. Почему именно эта версия жила в семье? Здесь, конечно, может быть два варианта. Первый – потому что так оно, увы, и было. Но есть и второй вариант: потому что эта версия устраивала в то время семью, защищала ее от лишних, ненужных подозрений. Близкие знали, что Юрочка жив, а больше никому об этом знать не нужно было. Ведь мало того, что из эмиграции вернулся один сын – боевой белогвардейский офицер, герой с той стороны фронта, «враг» для всякого простого советского человека. А у него оказывается еще и старший брат – такой же боевой белогвардейский офицер, белоэмигрант! Ну и семейка! Понятно, что тут даже репутация отца, верой и правдой служившего новой красной власти, могла бы не спасти всю семью от подозрений и преследований. А ведь еще два младших сына росли! Нет уж, пусть все думают, что старший сын погиб на Германской…

Понятный, оправданный ход, но… Вновь и вновь разбирая детали нашей родовой биографии, я нашел в них косвенные подтверждения трагической гибели деда. Именно эту версию вновь приходится, к сожалению, признать наиболее правдоподобной. Три факта поддерживают этот вывод.

Во-первых, дед Борис на допросах, рассказывая о своих связях и всей вообще родне, младших братьях в том числе, ни словом не упоминает о старшем брате Георгии, как будто его и не было никогда. Точно так же, как проходит он молчанием и умершую в 1928 году старшую сестру Ольгу.

Во-вторых, сокамерник деда Бориса В. А. Колниболоцкий с его слов сообщил: «В его семье в течение нескольких поколений все служили во флоте. Старший брат его тоже был моряком и погиб на войне».Это признание было сделано дедом в камере Бутырской тюрьмы накануне расстрела, когда темнить, скрывать факты уже не было никакого смысла.

Наконец, в-третьих: «Юрочки нет», – коротко констатирует Борис в письме к любимой сестре Александре в самом начале 1918 года (оно полностью приведено в житии Александра Тимофеевича). Эта короткая констатация не оставляет места для надежд. Сестра точно так же, как и он, была в курсе событий, знала ровно то же, что и он сам. Это факт уже был принят, оплакан и осмыслен за три-четыре месяца всей семьей, лгать самим себе здесь никто бы не стал даже ради утешения.

Итак, пока не поступили новые сенсационные данные, приходилось считать, что дед Георгий погиб на эсминце «Бдительный» 14 ноября 1917 года (по старому стилю; 27-го по новому).

* * *

В апреле 2016 года такие данные пришли из РГА ВМФ и не оставили более никаких сомнений, увы.

Прежде всего: полностью разъяснилась ситуация с двумя приказами по Черноморскому флоту 1920 года, где упоминался мичман Георгий Севастьянов. Именно на эти приказы я возлагал основные надежды, именно на их наличии строил предположения о его спасении. К сожалению, как раз знакомство с подлинными текстами показало однозначно: имела место просто-напросто досадная ошибка в оформлении документов.

Итак: приказом командующего Черноморским флотом № 1404 назначаются с 1 марта 1920 г. в Черноморский флотский экипаж с зачислением на все виды довольствия восемь офицеров, ранее относившихся к Речным силам Юга России, а среди них «мичман Севастьянов Георгий» и «подпоручик Черепенников».

Увидев рядом эти два имени, я сразу все понял. Ведь Гриша (официально: Георгий Иванович) Черепенников был закадычный друг и верный соратник деда Бориса Севастьянова, долгое время служивший с ним и сражавшийся бок-о-бок под Царицыным (именно в Речном флоте), бежавший с ним в ноябре 1919 г. на шаланде при хаотическом отступлении из Мариуполя, отличившийся в мае 1920 г. вместе с дедом в знаменитом и отчаянном бою в бухте Мариуполя (уже в Черноморском флоте), за который оба получили производство: дед – в лейтенанты, а Гриша Черепенников – в поручики, причем дед был назначен командиром захваченного ими корабля, а Гриша его помощником. Словом, весной 1920 года это уже была неразлучная пара. Как произошла ошибка, почему вместо Бориса в список попал Георгий, об этом можно только гадать (скорее всего, имя «отскочило» от Черепенникова, оставшегося в списке безымянным, и «прилепилось» к Севастьянову). Но для меня совершенно ясно, что одновременное зачисление закадычных боевых друзей в ЧФ есть несомненный факт, а значит в документе просто наличествует досадная описка, а на самом деле никакого мичмана Георгия Севастьянова в тот момент на Юге России не было. (Как потом Борис Севастьянов доказывал свое право на «полное довольствие» – этого мы уже тоже не узнаем.)

Окончательную точку в этом вопросе поставил второй приказ – № 4585 от 12 июня 1920 года: «По личному составу. Исключаются: Лейтенант Бунимович Яков, Мичман Алексеев Сергей, мичман Севастьянов Георгий, мичман Пукалов Сергей, мичман в. вр. Скибин Александр – все пять из списков флота, как неизвестно где находящиеся».

Все становится совершенно понятно: из-за досадной оговорки или описки вместо реального мичмана Бориса Севастьянова в документах флота возник своего рода новый «поручик Киже», которого на самом деле не было на свете: «мичман Георгий Севастьянов». Неудивительно, что его потом списали в нети, как неизвестно где находящегося!

Загадка жизни и смерти моего славного двоюродного деда разрешилась совершенно, хотя и к моему большому сожалению.

Еще два документа, полученных заодно с тем же архивным письмом, окончательно подводят черту под сказанным.

Во-первых, это: аттестационный лист Г. А. Севастьянова за 1914–1917 гг., где, в частности, говорится: «Мичман с 16 июня 1914 г. 23 июня 1914 г. зачислен в 1-й Балтийский фл. экипаж». Из документа явствует, что с 22 июля по 9 августа 1914 г. – всего менее 20 дней – он был приписан к эсминцу «Бдительный», а с 9 августа 1914 г. и впредь – был вахтенным начальником на эсминце «Инженер-механик Зверев». 30 мая 1917 г. «зачислен по экзамену в штурманские офицеры 2 разряда. Лейтенантом с 28 июля 1917 года, по линии. 23 декабря 1917 года исключен из списка погибшим при исполнении служебного долга»49.

Во-вторых, это: «Удостоверение. Предъявительница сего есть действительно вдова лейтенанта Георгия Александровича Севастьянова – Екатерина Дмитриевна Севастьянова. Настоящее удостоверение выдано ей на предмет беспрепятственного въезда в город Петроград к родным. Что подписью с приложением казенной печати удостоверяется. Генерал-майор Беркалов. Делопроизводитель Старцев. Комиссар Морского Полигона Пер<часть листка с продолжением фамилии оторвана>»50.

Комментарий к последнему документу краток, но существен: генерал-майор Е. Беркалов, сменивший в 1917 году (после Февраля) генерал-лейтенанта Ремесникова на посту председателя Комиссии морских артиллерийских опытов Морского министерства, в сентябре того же года выдавал удостоверение на проезд в Царское Село для О. А. Севастьяновой, он был сослуживцем и начальником прадеда, Александра Тимофеевича51. Этим устанавливается тот факт, что за пропуском для выезда в Петроград Екатерина Дмитриевна обратилась к свекру, как, возможно, единственному близкому на тот момент в столице человеку, и тот сразу помог ей покинуть роковой Гельсингфорс. Как получилось, что впоследствии наша семья потеряла ее из виду, я пока не знаю. Несомненно, это дополнительное трагическое обстоятельство во всей изложенной истории.

В ней нет пока финала. Я до сих пор так и не знаю, было ли обнаружено и опознано тело деда Георгия, было ли оно захоронено, если да – то где? Ведь место его гибели – это теперь Финляндия, отдельная страна, вряд ли берегущая могилы русских моряков…

Но после того, как столь многое уже удалось прояснить, кто знает, может когда-нибудь я узнаю и об этом. И тогда дополню настоящий текст.

О предначертании судьбы

В истории трагической гибели деда есть, на мой взгляд, момент мистический, на котором я хотел бы остановиться в заключение.

Я уже отметил по ходу изложения, что деда Георгия, свежеиспеченного мичмана изначально назначенного вахтенным начальником на эсминец «Бдительный», внезапно – не прошло и двадцати дней – перебрасывают на эсминец «Инженер-механик Зверев». Как будто судьба пожелала уберечь его от гибели на том злосчастном судне.

А ведь «Бдительный» и вправду был отмечен каким-то особым злосчастием, над ним явно тяготел злой рок. Вот небольшая цепочка злоключений этого корабля. Начать с того, что нашему «Бдительному» предшествовал его полный одноименный двойник, построенный на немецком заводе Шихау в Эльбинге в 1900 году (первоначально под именем «Кит», переименован в 1902 г.). Этот первый «Бдительный», предназначенный для войны с Японией, был отправлен на Тихий океан, но уже в начале войны из-за неисправности (лопнули трубки в котле) долго оставался на ремонте в Порт-Артуре, а в октябре 1904 года, возвращаясь ночью из бухты Белый Волк, подорвался на японской мине заграждения. Он остался на плаву, несмотря на два разрушенных кормовых отделения, и был отбуксирован в порт, но ремонту уже не подлежал и кончил тем, что был взорван собственной командой накануне сдачи славной крепости.

А наш, второй, эсминец «Бдительный», построенный там же в 1906 году, тоже начал не лучшим образом, поскольку уже в в 1910–1911 гг. подвергся капитальному ремонту корпуса и главных механизмов с заменой котлов. А вскоре, в 1915–1916 гг. вновь вынужден был проходить капремонт. Не успев отремонтироваться, получил 22 октября 1916 г. на банке около Балтийского порта повреждение, причем в нелепых обстоятельствах: выходя в предутренней мгле из внешней стоянки кормой вперед, наткнулся на мель и повредил винт. Едва прошло два месяца после этого – и новое происшествие: идя замыкающим в кильватере колонны из трех миноносцев, «Бдительный» в ходе неудачного (из-за лопнувшей от неисправности цепи Галля) маневра протаранил идущего впереди «Бурного», нанеся ему пробоину, а себе погнув таран. Наконец, снимаясь со швартовов в Ревельской гавани 17 июля 1917 г., «Бдительный» по вине машиниста форштевнем врезался в деревянную стенку, причем носом застрял в стенке и освободить его удалось только при участии водолазов. Апогеем невезучей судьбы стал роковой день в ноябре…

Дед Георгий низачем не должен был находиться на «Бдительном» 14 ноября 1917 года, когда тот столь небдительно напоролся на немецкую мину. Деду нечего было там делать. Что привело его на борт обреченного корабля? Как он оказался там, почему? Подменял заболевшего Вартенбурга, оставшегося на берегу и счастливо избежавшего смертельной опасности по этой причине? Сопровождал как флаг-офицер (читай: адъютант) начдива Кедрова, который отчего-то выбрал «Бдительного» для морского перехода? Не знаю. Но отчетливо понимаю одно: если бы в тот день Георгия не было на этом несчастливом эсминце, он, быть может, прожил бы еще долго.

Чистая случайность – если оставаться в рамках философского детерминизма, которому я привержен. И в то же время для меня это пример неотвратимой силы рока, которого не обмануть, не обойти. Георгий был ведь назначен когда-то на «Бдительный», вот на нем и погиб, исполняя предначертанное назначение. «Но примешь ты смерть от коня своего», – как на века сформулировал гениальный Пушкин…

А можно посмотреть и так: жестокосердый дед Георгия по матери, Андрей Никитич Майданюк, как известно, проклял дочь-ослушницу, вышедшую замуж по любви и против воли отца – и проклял не просто так, сгоряча, между делом, а с соблюдением церковной обрядности, в Казанском соборе. Спрашивается, могло ли именно так, в роковом и необъяснимом совпадении обстоятельств, проявиться это проклятие? Я думаю, могло.

Когда я перечитываю характеристики мальчика, потом юноши-кадета Георгия Севастьянова, у меня каждый раз сжимается сердце от сознания ужасной гибели такого чудесного и такого родного мне человека. Утешает одно: он жил и умер героем.

Слава ему – и мир его духу.

1 ЦГА ВМФ СССР, ф. 432, оп. 7, д. 2952, л. 5.

2 Имеются две фотографии за 1905 год, на которых Георгий в кадетской форме с литерами «ЯК» на погонах, с отцом, сестрами и братом.

3 РГА ВМФ, ф. 432, оп. 7, д. 2952, л. 1.

4 ЦГА ВМФ СССР, ф. 432, оп. 2, д. 1888, лл. 2 об, 3.

5 Там же, л. 5. Годом раньше о нем писалось: «Религиозен. Родителей любит. Добродушен и застенчив. Вне класса с охотой принимает участие в шумных играх, где выказывает ловкость, решительность и находчивость. Товарищами любим и сам хорошо к ним относится. Держится лучших по поведению кадет. Ценит хорошее к нему отношение старших. Отзывчив на ласку. Аккуратен. Иногда неряшлив. В деньгах расчетлив» (там же, л. 4).

6 Там же, л. 6.

7 Там же, л. 7.

8 Там же, лл. 7 об. – 8.

9 Там же, д. 1889, л. 3.

10 Там же, л. 9 об.

11 Это же происхождение отца из крестьян Архангельской губернии было отмечено и в аттестационной тетради Георгия, что говорит о том значении, котороые придавалось происхождению в офицерской среде.

12 РГА ВМФ, ф. 870, оп. 1, д. 54956, л. 58.

13 РГА ВМФ, ф. 870, оп. 1, д. 57589, л. 26.

14 Приказ № 110 от 30 мая 1917 года.

15Список старшинства офицерских чинов Флота и Морского ведомства на 1917 г. (Петроград, Военная типография, 1917 – С. 59, № 789). В издании приведены сведения обо всех офицерских чинах и инженер-механиках флота, офицерских чинах корпусов морской артиллерии, гидрографов, флотских штурманов, корабельных инженеров и чинах по адмиралтейству. Для каждого лица указаны порядковый номер старшинства в чине, фамилия, имя и отчество, время производства в чин и основание производства (по линии, за отличие в службе, за боевые отличия, за особые труды по обстоятельствам военного времени, по статуту одена Св. Георгия, по отставке, за военные отличия, за выполнение ценза службы в Морском училище). Последние сведения датированы концом октября 1917 года.

16 Молодые снимали квартиру на улице Боцманской у мадам Страйберг.

17 Почему офицеры, вместо того, чтобы скучиться в кают-компании, не сорганизовались и не перебили этих «таинственных убийц», используя все свое умение воевать, мне непонятно.

18 Граф Г. К. [Гаральд Карлович]. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию / Предисл. и комментарии В. Ю. Грибовского. – СПб., Гангут, 1997. Печатается по изданию: Граф Г. К. На «Новике». – Мюнхен, Типография Р. Ольденбург, 1922. Настоящее, второе, издание дополнено предисловием и комментариями. – Сс. 250–286.

19 Центральный Комитет Балтийского флота, он же Центробалт.

20Ховрин Н. А. Балтийцы идут на штурм. – Москва, Воениздат, 1966. Серия: Военные мемуары. – С. 98–99. Николай Александрович Ховрин (1893 – 1972 гг.) – матрос линейного корабля «Республика», коммунист с подпольным стажем, видный организатор матросских масс, активный участник Октябрьского вооруженного восстания. В годы гражданской войны Н. А. Ховрин выполнял ответственные задания партии.

21Кронштадтский совет рабочих и солдатских депутатов (Кронштадт, 1917-1921) – высший революционно-демократический орган в Кронштадте, претендовал на осуществление всей полноты гражданской и военной власти, принимал участие в разгроме корниловского мятежа, формировании отрядов Красной гвардии и организации военного обучения красногвардейцев, в Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде, в подавлении белогвардейского мятежа в июне 1919 г. на форту Красная Горка, в разгроме наступления Юденича на Петроград в 1919 г.

22ЦГА ВМФ, ф: р-661, д. 5, лл. 60, 62–65. Копия.

23Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. Издание второе. – М., Изд-во политической литературы, 1990. – С. 116–118.

24 РГА ВМФ, ф. 870, оп. 6, д. 64, л. 96.

25ЦГА ВМФ, ф. р-95, д. 5, л. 24. Ротаторный экз.

26По некоторым сведениям Февральская (не Октябрьская, а именно Февральская!) революция стоила Балтийскому флоту 70 офицеров: 67 убитых, в т. ч. 8 адмиралов и генералов, плюс 3 покончивших самоубийством (Морской журнал, № 29, с. 10).

27 Впоследствии Дыбенко прославится как бессудными расстрелами в Крыму и на других фронтах Гражданской войны, так и кровавым подавлением Кронштадтского восстания. Это был страшный человек. Тем более страшный, что как выяснил в 1938 г. следователь старший лейтенант Казакевич, командарм Павел Дыбенко, награжденный тремя орденами Красного Знамени, золотыми часами ВЦИКа, серебряными часами Ленсовета и лошадью, в 1915 году был завербован царской охранкой для провокаторской работы среди моряков-балтийцев (в итоге следствия и суда П. Е. Дыбенко расстреляли). К моменту описанного выше конфликта он имел огромную власть. Как сообщает машинопись его биографии «Большевицкий командарм», уже с февраля 1917 г. «без санкции Центробалта моряки не выполняли ни одного приказа командующего и лидера Временного правительства Керенского». При этом Дыбенко вызывал у политических противников сильную ненависть: тем же летом 1917 г. «Дыбенко юнкера поймали на Невском проспекте, избили прикладами и отправили в Кресты… Он был выпущен 4 сентября» (РГВА, ф. 40808, оп. 1, д. 21, л. 4).

28 ЦГАВМФ, ф. 92, оп. 1, д. 62, л. 570.

29На мраморной стеле в Морском соборе в Кронштадте, установленной уже в наши дни, золотом выбита надпись: «1917 г. 14 ноября В Великой войне. На подорвавшемся на мине в Ботническом заливе в районе о. Одерн у г. Раумо эск. миноносце «Бдительный» погибли начальник 7-го дивизиона эск. миноносцев капитан 1-го ранга Василий Кедров 1-й, флаг-офицер лейтенант Георгий Севастьянов, командир ст. лейтенант Владимир Мусселиус, лейт. Георгий Бакалым, мичман Ростислав Тихомиров и 55 нижних чина» (http://forum.vgd.ru/651/41954/120.htm). Текст совпадает и слегка выправляет то, что нам уже известно. Таким образом, на сегодняшний день данные сведения считаются общепризнанными.

30 Я видел ее в архиве, она отличается от иных отсутствием каких-либо атрибутов.

31 РГА ВМФ, ф. 418, оп. 1, дело 125, л. 370.

32 Волков С. В. Офицеры флота и Морского ведомства. Опыт мартиролога. – Москва, Русский путь, 2004. – С. 426.

33Впоследствии Волков убрал из второй редакции сборника упоминание о Георгии и в телефонном разговоре со мною признал, что действительно ошибся. Возможно, доверился той же картотеке ЦГА ВМФ. В такой ошибке нет ничего необычного. К примеру, известный историк флота Ковалев Э. А. в своей книге «Рыцари глубин: Хроника зари российского подплава» (М., Центрполиграф, 2005) пишет, что лейтенант Георгий Севастьянов погиб в октябре 1917 на «Гепарде» (стр. 232). Но эта странная информация не подтверждается списком погибших на данной подлодке (http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=3989.0). Да и что было Георгию делать на подлодке? Как видим, историки могут заблуждаться.

34 Список старшинства… – С. XXII, между фамилиями Свешников Н. Г. и Севей В.

35 Пузыревский К. П. Повреждения кораблей от подводных взрывов и борьба за живучесть. По историческим материалам мировой войны 1914–1918 годов. – Л.-М., ОНТИ НКТП СССР, Редакция судостроительной литературы, 1938. – С. 155.

См. также: http://wunderwaffe.narod.ru/WeaponBook/Damage/03.htm

36Граф Г. К. [Гаральд Карлович]. На «Новике». Балтийский флот в войну и революцию… – С. 336. См. также: http://militera.lib.ru/memo/russian/graf_gk/23.html

37Впрочему, нет ли и тут какой-то загадки? Ведь в книге известного исследователя С. В. Волкова сказано: Кедров Василий Константинович (1872-1918). В службе с 1894, офицером с 1895. Капитан 1-го ранга. Ум. 1918 (Волков С. В. Офицеры флота… – С. 214). Как видим, дата и тут, как у деда Бориса, обозначена 1818 годом. Хотя в других справочниках, отдадим должное, стоит 1917 год.

38 Опознание памятника произвел мой друг поэт А. В. Добрынин.

39 ЦГА ВМФ, Ф. Р-2109, оп. 1, д. 104.

40Федеральное государственное унитарное предприятие «Центральные научно-реставрационные проектные мастерские». Научный отдел. Разработка концепции сохранения культурного наследия Соловецкого архипелага. Научно-проектная документация для производства работ по сохранению объекта культурного наследия. Раздел I. Предварительные работы. Том 2. Отчет о проведенных историко-культурных исследованиях (в 3-х книгах). Книга 2. Архив ФГУП ЦНРПМ Шифр 88.1. Инв. № 13. – г. Москва, 2013 г. – С. 30.

41 ЦГА ВМФ ф. 92, оп. 1, д. 62.

42 Данная телеграмма попала также в сводку от 15 ноября (ф. 92, оп. 1, д. 67, л. 32), никаких действий по ней не назначено.

43 РГА ВМФ, ф. 92, оп. 1, д. 62, л. 574.

44 ЦГА ВМФ, ф. 92, оп. 1, д. 67.

45 ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, дд. 121–124.

46Messieurs les Officiere Russes habitant le U. S. Navy Club, 450 Grand’rue de Pere, Knights of Columbus. Constantinopole, 9 decamre 1920. – ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, д. 111.

47ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, д. 120.

48 ГАРФ, ф. Р-5982, оп. 1, д. 131.

49 РГА ВМФ, ф. 873, оп. 17, д. 131, лл. 1–1 об.

50 РГА ВМФ, ф. 423, оп. 1, д. 962, л. 559.

51 В 1922 году Беркалов выдал А. Т. Севастьянову краткую и очень положительную аттестацию.

 
< Пред.   След. >


Свежие новости
© - Все права принадлежат их обладателям. 2006 - 2016
При полной или частичной перепечатке материалов сайта гиперссылка на sevastianov.ru обязательна.




Яндекс цитирования