sevastianov .ru
Севастьянов Александр Никитич
Сегодня среда
26 апреля 2017 года


  Главная страница

Наследие и наследники

Версия для печати Отправить на e-mail
И вот мой первый вопрос.

Вы не раз подчеркиваете: «Ключи от России поистине увезли писатели-изгнанники, поэты, философы, художники… Увезли навсегда»51.

Но тогда выходит, что если Россия уехала с эмигрантами, то с ними она и умерла – вот ведь что получается, другого вывода не сделать. Если Россия действительно уехала – с «философским пароходом» и т. п., со всеми теми людьми, что ее покинули. Но вот умерли уже и они, эти люди. И что же, Россия умерла? Ваше мнение: это и впрямь так? Или я усугубляю?

8.2. Иван Бунин призывал: «Взгляни, мир, на этот великий исход и осмысли его значение»52. Но мир «не взглянул», пишете вы, и не осмыслил.

Так ли это? Мне кажется, во многом реалистичная оценка и адекватная реакция на «русскую» (на деле – антирусскую) революцию вызрели в гитлеровской Германии, наученной к тому же сокрушительным опытом собственной социалистической революции 1919 года и пережившей унизительный позор Веймарской республики.

Огромную роль в трезвой и точной оценке немцами российских событий 1917 года и их последствий сыграли как раз эмигранты из России, в первую очередь фолькс­дойче (например, имевшие прямой доступ к Гитлеру А. Розенберг, М.Э. фон Шейбнер-Рихтер и др.), но не только. Среди тех, кто просвещал национал-социалистическую ауди­торию насчет Совдепии, были и весьма сведущие в данной теме русские: П. Н. Милюков, В. Д. Набоков, Н. Е. Марков, А. Рогович, Г. Бостунич, князь Н. Д. Жевахов, генерал В. В. Бискупский, В. Немирович-Данченко, Н. Брешко-Брешковский, П. Шабельский-Борк др. И даже евреи – к примеру, издатель 22-томного «Архива русской революции» Иосиф Гессен или шестерка авторов знаменитого сборника «Россия и евреи» (Берлин, 1924).

Получается, что немцам-то они глаза открыли? Ведь немецкая пропаганда потом всю их антисоветскую критику приняла и подняла на щит!В последующей немецкой антисоветской, антисемитской и антирусской пропаганде53, призванной разъяснить немецкому обывателю, налогоплательщику и рекруту, против кого и против чего воюет Германия, именно эмигрантская версия нашла свое наиболее точное, пусть и излишне гротесковое воплощение. Причем в трактовке, особенно близкой непримиримым: Бунину, Зинаиде Гиппиус и др. Опыт «русской» революции, таким образом, был полностью – и с лихвой! – учтен и осмыслен миром, но… именно в лице немецкого национального государства, сделавшего свои весьма последовательные и радикальные, выводы.

И надо ли понимать дело так, что идейная правота эмигрантов обернулась практической – политической и военной – правотой гитлеровской Германии? Или же тут имеет место некий разрыв, некая аберрация?

8.3. В данной ситуации защитить честь русских эмигрантов легко. Ведь сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, не только писатели, но и политики (тот же Милюков или В. Д. Набоков, Бостунич или Жевахов) жестко критиковали советскую власть, и во Франции их не услышали, отвернулись от них. А в Германии-то услышали! И взяли их тезисы за основу и шли потом с этими тезисами воевать в Советскую Россию. Но получилось интересно: Германия, вторгшись в СССР, вроде как опиралась на тезисы русских эмигрантов, а вот русская эмиграция при этом отказалась поддержать инициативу Германии. Критиковать-то они критиковали советскую власть, а когда вооруженная Германия пошла с теми же тезисами, эмиграция не приняла это решение.

Вот я и хочу понять. Если эмигрантская трактовка российских преобразований 1917–1940 годов была так уж верна, то чем объяснить тот непреложный факт, что абсолютное (и, главное, абсолютно значимое) большинство эмигрантов заняло патриотическую, антифашистскую, антигитлеровскую позицию, отказалось участвовать в войне на стороне, казалось бы, идейно-политического союзника – Германии?

Только ли тут дело в том, что сработал тысячелетний инстинкт, глубоко закодированная в русских реакция неприятия и сопротивления по отношению к любому внешнему агрессору? Думаю, здесь имеет место парадокс, и он требует объяснения.

8.4. Есть ощущение, что вы не слишком одобряете тех, кто после нашей ослепительной Победы в 1945 году стал хорошо относиться к СССР, начал подумывать о возвращении, получать советский паспорт.

Почему? Разве жизнь и работа в СССР – это недостойный выбор и дурная участь? Ведь другой-то России не было, реальна была только такая, в виде Советского Союза…

Многие эмигранты поняли это еще до войны. А вызванная нападением Гитлера на Советский Союз необходимость определиться имела для русской эмиграции далекие последствия, даже когда война уже закончилась. Вот Зайцев пишет о Бердяеве: «С Бердяевым произошло тоже странное: и немолод был, и революцию вместе с нами пережил, и “Философию неравенства” написал, и свободу, достоинство, самостоятельность человека высочайше ценил… – и вдруг этот седеющий благородный лев вообразил, что вот теперь-то, после победоносной войны, прежние волки превратятся в овечек. Что общего у Бердяева со Сталиным? Однако в Союзе советских патриотов он под портретом Сталина читал, в советской парижской газете печатался, эмигрантам брать советские паспорта советовал… В Россию, однако, не поехал. Но в доме у него в Кламаре гнездилось чуть не все просоветское тогдашнего Парижа…»54.

Просоветское Парижа… Выражение-то какое! Целое явление просматривается за ним, и немалое. И представлено сие явление было, как мы знаем, далеко не глупыми, не серыми, не наивными людьми. Эмиграция была разделена: на антисоветскую и просоветскую ее часть. Но стоит ли упрекать тех, кто все-таки решил уехать в Советскую Россию?

Вы совершенно верно, на мой взгляд, пишете: «Внеисторичность нравственных оценок, полное забвение того, когда, в каких условиях происходили те или иные события, меня удивляют и удручают. Лишь тот, кто сам прошел через все те испытания, которые выпали на долю критикуемых, имеет право на бескомпромиссное суждение. Вне исторического контекста оно абсурдно»55.

Применима ли ваша данная идея в равной мере как к просоветской части эмиграции, так и к антисоветской?

8.5. Зацепился я за один интересный эпизод из вашей книги, связанный с Симоновым и Буниным. Вы пишете: «И позже, в восьмидесятых годах, будучи завкафедрой в Дижоне, я три раза посетил Советский Союз. Но не интересовался совкультурой. Мне кажется, советская культура до некоторой степени является врагом русской культуры»56.

Но что есть «советская культура»? Если это классификационная ячейка историка, определяемая местом и временем создания произведений, это одно. Если имеется в виду идейная начинка – совсем другое.

Под властью большевиков остались многие люди (формально они относятся к советской культуре), продолжавшие творить не меньше и не хуже, чем эмигранты. Только отвечать за свое творчество им приходилось сполна и всерьез, цена их подвижничества была очень высока. Фильтры, через которые им приходилось просачиваться к своему народу, к публике, были жесткими. И плата за внутреннюю свободу была порой непомерна, мы все это знаем.

Однако можно ли однозначно утверждать, что следование велениям таланта всегда противоречило лояльности к СССР и вело к конфликту с советской властью? Выбивало автора из ниши советской культуры, вело во внутреннюю эмиграцию? Не думаю. Слишком многих мы знаем писателей, поэтов и художников большого масштаба, чей искренний советский патриотизм не вызывает сомнений. И которые даже не помышляли об эмиграции, хотя имели к тому возможности. Для меня это прежде всего Маяковский, человек большого таланта, несомненно. А также Пастернак, который писал поэму «1905 год», и о Сталине писал. И тот же Есенин, сказавший: «Отдам всю душу Октябрю и Маю».

Повод для раздумий на этот счет подал мне эпизод из вашей книги, связанный с именами Ивана Бунина и Константина Симонова, которых с полным правом можно назвать полномочными представителями двух миров, двух Россий: дореволюционной и советской. Вы пишете по поводу книги «Окаянные дни» Бунина (чрезвычайно мною ценимой и любимой): «Константин Симонов прочел ее в 1944 году, но публично признался в этом лишь через двадцать два года, в еженедельнике “Литературная Россия”, дав ей такую оценку: “Словно под тобой расступается земля, и рушишься из большой литературы в трясину мелочной озлобленности, зависти, брезгливости и упрямого, до слепоты, непонимания самых простых вещей”»57. Сопоставляя этот отзыв с чрезвычайно комплиментарным визитом Симонова к Бунину после войны, вы заподозрили советского писателя в двоедушии.

Но вот военный историк Михаил Кожемякин в статье «Константин Симонов в начале пути военного писателя и пропагандиста» верно, на мой взгляд, указывает: «К. Симонов действительно искренне верил в советский строй и самоотверженно трудился ради него. Пожалуй, наиболее парадоксально, что корни этого классика советской литературы были не просто “непролетарскими”. Константин (настоящее имя – Кирилл) Симонов, происходил, как было принято говорить в ту эпоху, из “махровых бывших”. Его отец, Михаил Агафангелович Симонов, кадровый офицер царской армии и выпускник Академии генерального штаба, произведенный в генеральский чин в годы Первой мировой войны… оказался в 1920-х годах в числе “белоэмигрантов” в Польше. Мать, Александра Леонидовна, и вовсе была урожденной княжной Оболенской. Оказавший большое влияние на формирование характера Константина Симонова отчим (супруг матери с 1919 г.) Александр Иванишев, хоть и служил в РККА, также был в прошлом офицером Российской императорской армии (полковником. – А.С.). Тем не менее советский патриотизм, преданность идеалам партии большевиков и социализма были для Симонова осознанным и окончательным выбором»58.

Я думаю, что Симонов был вполне искренен в своей оценке бунинской книги, заклеймившей революцию. Но столь же искренне он уважал и ценил Бунина как писателя и человека. Просто на Октябрь и советскую власть эти два писателя смотрели разными глазами. Что обоим простительно.

Вопрос, порожденный всеми этими размышлениями у меня, антикоммуниста по убеждениям со школьной скамьи, таков: не пришло ли время мерить творцов русской культуры вне зависимости от их идейных воззрений и нахождения по ту или иную сторону границы, лишь мерой их таланта?

8.6. Во время одного из выступлений вы сказали, что у вас здесь, во Франции – в Париже и Ницце, – после 1992 года перебывало в общей сложности порядка тысячи постсоветских людей. То есть людей из бывшего СССР. Со многими постсоветскими, бывшими советскими (а вы их частенько честите по-прежнему советскими) вы поддерживаете дружеские отношения, сотрудничаете…

К чему я веду. Вот вы говорите, все было так плохо в Союзе… Но тогда как так получилось, что там смогли родиться и вырасти столько хороших людей, с кем вы не стыдитесь поддерживать дружбу?

8.7. Вы пишете, что «тридцатые годы были временем очень частых наездов советских писателей в Париж, хотя это и не всегда широко рекламировалось. Скажем так: не держалось в тайне – какая тут может быть тайна? Но широкой огласки не имело […], а ведь тогда в Париж наезжали, притом вовсе не в качестве делегатов – кто реже, кто чаще, – Федин, Пильняк, Бабель, Эренбург, Всеволод Иванов, Мариэтта Шагинян, Безыменский, Слонимский, Никулин…»59.

Широкая огласка… От каждого такого «челнока» все равно расходилась информация по культурной ойкумене всей России (СССР), как круги по воде. Ведь они жили среди людей определенного уровня, общались с более-менее культурным слоем, сословием, еще достаточно ограниченным и замкнутым в те времена. Не означает ли сказанное, что ткань русской культуры, несмотря на революцию и скорый отъезд примерно половины всего мыслящего слоя, оставалась еще более-менее целой, не разорванной не только в 1920-е, но и в 1930-е годы? И даже, как можно понять, в конце 1940-х, после Победы?

Все-таки это были люди одной культуры, их формирование началось до революции. И какая-то цельность все-таки сохранялась. Да, ездили. Да, без широкой огласки. Ну, а зачем в стране рабочих и крестьян знать, как живет Бунин? Однако тот узкий круг интеллигенции, который был в Советском Союзе, он был все-таки осведомлен.

Когда же и почему произошел роковой разрыв? Когда русская культура перестала существовать поверх границ как единое целое? Ведь разрыв между советской и эмигрантской средой даже в 30-е годы был непреодолим, а наше поколение уже и представить себе не могло никакого регулярного общения с эмиграцией. Мы были полностью изолированы от ее воздействия, равно культурного или политического.

Не виной ли всему этому холодная война и пресловутый «железный занавес», опустившийся после Фултонской речи Уинстона Черчилля? Не этому ли завзятому русофобу, развязавшему Вторую мировую войну, а потом и Третью (холодную), обязаны мы в наибольшей степени тем, что послевоенные поколения выросли в полном отрыве от русской культуры, законсервированной в эмигрантской России?

8.8. Хотелось бы вернуться к сталинскому указу. Мы уже не раз его упоминали, но мне кажется, что вы зачастую преувеличиваете его значение.

Обсуждая с Аркадием Ваксбергом этот указ от 14 июня 1946 года, позволявший эми­грантам реализовать их мечту о возвращении домой, вы заметили:

«Этот зло­вещий указ сыграл для эмигра­ции роковую, во всяком случае, губительную, разлагающую роль. Неожиданное решение совет­ского правительства явилось событием исключительным по своему значению и последствиям: поя­вились “новые настроения” и “совпатриотические чувства”, которые абсолютно не были характерны для предвоенного периода. Отсюда и готовность сотрудничать с представителями Советского Союза во Франции, подлинные функции которых были очевидны даже для самых оболваненных и ослеплённых. Эмиграция оказалась на распутье. Ведь до войны она хоть и была разнородна, хоть политически никогда не была единой, но сходилась в одном – враждебном, непримиримом отношении к советской власти. Ждала, когда та падёт, примирение было немыслимо и считалось бы изменой. Теперь же, помимо воз­вращенцев, появились ещё “симпатизанты”, не уехавшие в Советский Союз, но обзаведшиеся советскими паспортами и вынужденные – кто охотно, кто не очень – вести себя, как положено советским гражданам».

Мне хочется поспорить с такой странной, на мой взгляд, логикой. Разве какой-то указ, а не блистательная Победа, не национальный триумф, не новое сияющее величие Родины, хоть и оставленной эмигрантами, но вновь собравшейся с силами и победившей, несмотря на их отсутствие, породили этих «симпатизантов»?

Разве не победа над крупнейшей военной силой того времени, перед которой склонилась вся Европа, и Франция в том числе, разве не эта победа породила новые настроения и новое отношение к Советской России, а какой-то там указ? Если бы не было Победы, то указ 1946 года не сыграл бы никакой роли.

8.9. Возможно, конечно, имела место своего рода капитуляция, внутреннее примирение эмигрантов с советской властью, коль скоро последние надежды на ее кончину, так долго тлевшие, изошли на дым. Победив оружием гитлеровскую Германию, Кремль (Сталин) морально победил и былых непримиримых идейных врагов. В этом случае указ становился своего рода индульгенцией «отщепенцам» и мог породить новые надежды – на сей раз уже на собственную «непостыдную и мирную кончину живота своего» в триумфальном и по-новому родном лоне ненавидимой прежде Совдепии.

Но вот другой вопрос. Я вновь хочу вернуться к проблеме радикального отсечения эмигрантов и их наследия от России, каковое произошло именно в 1950-е годы, а не раньше. Не было ли одной из причин этого, помимо холодной войны и «железного занавеса», – жестокое разочарование советской власти в потенциальной лояльности эмигрантов?

Всплеск послевоенных просоветских настроений мог породить в Кремле надежду на приручение всей эмиграции в целом, на превращение ее в опорную точку, плацдарм советской политики в Европе, в своего рода «пятую колонну», в мощное просоветское лобби. Более того, на первый взгляд, кажется странным, почему предоставление советского гражданства касалось только русских эмигрантов, «проживающих ныне во Франции» (цитирую название указа). В то время как эмиграция жила и в Чехословакии, Югославии, Болга­рии, а также в Америке и кое-где еще. Думаю, причина этого в том, что с 1924 года Париж стал центром русской культуры, и этот факт так и воспринимался всеми, в том числе в Кремле. Сталину не нужны были просто эмигранты, какие-то «бывшие» – старые уже люди, выжатая жизнью биомасса. (Далекая Америка просто не принималась в расчет, до нее было не дотянуться, да и масштабы тамошней русской диаспоры, я думаю, плохо осознавались.) Нужен был цвет нации – то, что от него еще оставалось. Нужны были сливки сливок. Нужно было завербовать на советскую сторону не только и не столько количественно весомую, сколько качественно значимую русскую эмиграцию.

Ан, нет! Ситуация сложилась скользкая, сомнительная, неоднозначная. Вы сами об этом говорите Ваксбергу точно, с полным знанием дела. Цитирую:

«Р. Г. Альтернатива в принципе, конечно, появилась, но восполь­зовались ею так, как хотелось Сталину, очень немногие. Советские паспорта взяли во Франции менее пяти процентов русских эми­грантов, там пребывавших. Из них уехала “домой”, как вы говорите, только половина осчастливленных обладателей. Точнее, половина этой половины не уехала, а была выслана из Франции. Их довезли до советской зоны оккупации Германии и сказали…

А.В. “О ревуар”?

Р. Г. Нет, адье! Никакого ревуара – тем, кто слишком уж усерд­ствовал в советском патриотизме. Смешнее всего, что этих патрио­тов совсем не жаждали заполучить советские власти. Нежданные гости свалились как снег на голову. В советской зоне просто не знали, что с ними, высланными, делать. Много месяцев те в советской зоне и провели – как в отстойнике, – ожидая решения Кремля». Конец цитаты.

Все правильно: эмигранты с советским паспортом и советским самосознанием нужны были Сталину вовсе не в Советском Союзе – там своих таких товарищей хватало, а именно в Париже. Но главное: количество новых советских граждан, порожденных известным указом, было, оказывается, просто мизерным, ничтожным. А масштабных, знаковых фигур и вовсе, можно сказать, не было.

Это означало полный провал всей затеи, крах надежд. Что, во-первых, не дает оснований преувеличивать значение оного указа в расколе и идейной трансформации контингента. А во-вторых, позволяет предполагать отпадение у Сталина какой-либо нужды в эмигрантах как таковых с последующим окончательным решением предоставить их своей судьбе («естественному историческому процессу», по словам посла Богомолова) и рассматривать в дальнейшем как «отрезанный ломоть».

Очень интересно вы написали о том, что в советской зоне не знали, что делать, с людьми, высланными из Франции с советскими паспортами. Они сами их пригласили, сами выдали им паспорта, но не знали, что с ними потом делать.

Но, интересно, почему наследники Сталина – Хрущев, Брежнев, – эти-то почему не пытались никого перетянуть? Или для них, гораздо менее культурных, уже и сама задача привлечения эмигрантов на советскую платформу не казалась важной? Ведь была выращена собственная, советская массовая интеллигенция, сложилась своеобразная советская культура, замкнутая на себя, самодостаточная, уже мало зависящая от традиции. Вот и порвались последние связующие нити… Как вам такой поворот темы?

Получается, как это ни смешно звучит, что Сталин был культурнее Хрущева и Брежнева. Он хотя бы книжки читал, и в большом количестве. И в театр ходил. Он хотя бы представлял себе подлинное культурное значение русской эмиграции. А Хрущев – это же абсолютный культурный ноль! Как и Брежнев, собственно…

8.10. Поделюсь с вами еще одним размышлением.

Вот мы говорили о целесообразности оставшимся в живых эмигрантам воспользоваться указом 1946 года и вернуться в Россию. Но ведь это, смотря с чьей точки зрения смотреть. А таких точек зрения как минимум три: 1) правительства СССР и лично Сталина, выступивших с этой инициативой (ее мотивы мы обсудили выше); 2) эмигрантов, у каждого из которых были свои резоны за и против; 3) русского народа, который силой обстоятельств оказался лишен ценнейшей части как своего генофонда, так и своего культурного наследия и культурного потенциала.

Последняя точка зрения кажется мне наиважнейшей, все определяющей. Образно говоря, в 1940-е годы еще не была окончательно утрачена возможность хоть как-то приживить обратно на народном теле голову, отрезанную в 1917–1922 гг. В этом я вижу главный нерв проблемы, с этой позиции предлагаю судить о коллизии, вызванной знаменитым указом.

В конечном итоге массовое возвращение «отрезанного ломтя» тогда не состоялось. Как оценить этот факт? В чем его причины? Вы совершенно правильно отметили, что дело вовсе не в том, что эмигрантам, в случае отъезда в СССР, пришлось бы разрушить с таким трудом налаженный быт:

«Кто-то чувствовал себя лучше, кто-то хуже, одни как-то устроились, порою неплохо, другим было тяжелее, – всё это естественно. Решался не вопрос удобства и даже не вопрос выживаемости, а самый главный вопрос: надо ли уезжать, раз такая возможность появилась, – уезжать в ту Россию, какой она была в середине сороковых годов двадцатого столетия, а не в ту, о которой мечталось? Именно на этот вопрос очень чётко ответил Сергей Мельгунов в том же самом бюллетене “Свобод­ное слово”, к которому мы уже неоднократно обращались. Вот что он тогда написал: “Каждый из нас живёт мечтой возврата в Россию. Только эти надежды дают силы перебороть тернии эмигрантского существования”. Казалось бы, ясно? Но – дальше: “Нет сомнения, что стремящиеся в Россию с идеалистическими побуждениями рабо­тать на родине обрекают себя в массе на беспросветное прозябание в тюрьмах и ссылке. /…/ К чему же тогда сделка со своей политиче­ской совестью и ненужные моральные унижения? Зачем поддаваться провокации большевиков, которая рассчитана только на разложение ненавистной им эмиграции?”

И пусть даже не все “поддавшиеся” изведали, вернувшись, тюрьмы и ссылку, хотя и таких было немало. Но и самые удачливые, которым разрешили осесть, главным образом в провинции, преимущественно в Казани и Алма-Ате, всё время ощущали себя людьми второго сорта и никакой творческой свободы, естественно, не получили».

Ну, что ж: вы здесь очень четко и недвусмысленно, вслед за Мельгуновым, судите с позиции блага эмигрантов, задав вопрос: нужно ли это было им самим? И ответили: нет, не нужно. А значит, получается как бы, и возвращаться на родину было тоже не нужно.

Вас живо поддержал в этом мнении Аркадий Ваксберг, напомнив, что «даже Вертинский, а он ведь и сталинским лауреатом стал, и с концертами объехал всю страну, и в Москве получил квартиру на улице Горького, центральнее не бывает, – даже он задавал вопрос в письме к секре­тарю Сталина Поскрёбышеву: “Смогу ли я когда-нибудь себя почув­ствовать таким же, как все, на вновь обретенной родине?” И ответа не получил, что как раз и было ответом»60.

Но я, родившийся и выросший в СССР на пепелище великой цивилизации, влюбленный в благородные руины как в призрак восстающей со дна моря Атлантиды, лично испытавший на себе своего рода духовный вакуум, я склонен смотреть на дело по-другому. Мне легко пояснить свою мысль, отталкиваясь от примера того же Вертинского, вернее, от встречи с его творчеством. Мама в один прекрасный день купила и дала мне прослушать самую первую в СССР большую виниловую пластинку с записями великого артиста. Мне было примерно четырнадцать лет, я беззаветно увлекался игрой на семиструнной гитаре и уже начал собирать и петь русские песни и романсы. Впечатление от этого первого прослушивания живет во мне всю жизнь, я был навсегда очарован, песни Вертинского стали одной из мощных скреп, еще сильнее привязавших мою душу к той, иной, утраченной России. Подали незабываемый образец не только культуры исполнения и артистизма, но и культуры чувства. А это для советских граждан был едва ли не главный дефицит…

Что же говорить о тех, которым посчастливилось слышать его живьем! Кстати, мои мама и папа, тогда еще не женатые, были на самом первом концерте Вертинского (отца отпустили с фронта на побывку после ранения). Они были потрясены не только услышанным, но и увиденным: на этот повторный дебют уникального исполнителя сошлась, как им показалось, вся «бывшая» Москва, перетряхнувшая ради этой встречи заветные сундуки с платьями и костюмами былых времен.

А ведь Вертинский успел дать после возвращения свыше двух тысяч концертов на родине. Скольким людям он открыл сокровенное! Как изменялась внутренняя жизнь в тех краях, где ступала нога артиста, где звучал его голос! Кто сочтет, измерит эти тонкие воздействия? Не одно поколение фанатичных поклонников его таланта вдруг выросло «в пустыне чахлой и сухой, на почве, зноем раскаленной». И продолжают, между прочим, вырастать…

Хорошо ли, плохо ли было Вертинскому в СССР, не мне судить (в любом случае, он знал, на что шел). Но на вопрос, нужно ли было ему приезжать к нам, у меня может быть только один ответ. Да. Нужно. Очень.

Если бы великий артист Вертинский не приехал в Россию, нам здесь было бы хуже61. И сами мы были бы хуже.

Думаю, что каждый из возвращенцев, независимо от меры своего таланта, привез с собой на нашу несчастную, жестоко обобранную родину – особую ауру, особенный тон, позволявший хоть чуть-чуть облагородить атмосферу вокруг них. Как хранили и несли в себе эту ауру сохранившиеся с дореволюционных времен мебель, картины, предметы прикладного искусства и даже просто быта – вещи неодушевленные, но так много повествующие внимательному сердцу. Что же говорить о живых людях, которые умели так мыслить и чувствовать, так смотреть, так беседовать, так пить чай, так здороваться и подавать руку женщине, как не могли советские русские люди, которых просто некому было научить. Меня лично жизнь не сводила с возвращенцами; москвич по рождению, я провел свою юность в далеком Кенигсберге-Калининграде, куда они не попадали. Зато позднее я имел счастье знаться с «недобитками», никогда никуда не выезжавшими, и могу себе представить все благотворное значение простого присутствия людей такого класса в советском обществе.

Я всегда признавал и признаю, что всем самым лучшим в своей жизни и в себе самом обязан старой, дореволюционной России. Но ведь это, между прочим, говорит еще и о том, что в Советской России рядом со мной жили-были люди, которые передавали эту эстафету от поколения к поколению. (Иногда эта эстафета шла путем прямым – через недобитую русскую интеллигенцию старого закала, через вымирающих дворян; иногда – кривым, через еврейскую интеллигенцию, когда-то учившуюся у таких же недобитых русских и многое перенявшую.) Их было мало, найти таких людей и удостоиться их общения было трудно. Но, так или иначе, а в СССР даже в самые трудные годы оставались «хранители огня», которым мы пожизненно обязаны. От эмиграции мы были отрезаны практически полностью, а эти люди были рядом, перед глазами, с ними можно было говорить и даже дружить. Воздавая сегодня дань тем, кто «унес с собой Россию» и сохранил ее в далеком зарубежье, не будем преуменьшать роль и значение тех, кто никогда, никуда и ничего не уносил из России. Их роль для нас, выросших в полном вынужденном отрыве от массива русской эмигрантской субкультуры, была определяющей.

С этой точки зрения приезд эмигрантов на родину был, разумеется, крайне необходим и желателен, и можно только сожалеть, что он не состоялся в массовом масштабе. Мы все здесь сегодня в России – русские люди, народ, были бы другими, лучшими, если бы это случилось.

Можете ли вы разделить такой взгляд на проблему? А если нет, то что бы вы возразили?

8.11. Судя по всему, вопрос о возможности/допустимости прижизненной репатриации эмигрантов занимает вас самым серьезным образом. Занимает он и меня. Поэтому хочется предельно уточнить ваш взгляд на проблему. Вы пишете:

«“Советский патриотизм”, оказавшись роковым для русской эмиграции во Франции, продолжил в те годы разрушительные деяния войны, бросая семена раздора в уже поредевшие ряды “первой волны” эмиграции. После указа Сталина от 14 июня 1946 г., амнистирующего “вчерашних отступников” и дающего им возможность получить советское гражданство и вернуться на “родину-мать”, некоторые из вид­ных представителей эмиграции и писателей, поддавшись умелой пропаганде, поверили в произо­шедшие в политике СССР после победы Красной армии коренные изменения и запросили советский паспорт. Среди них были Алексей Ремизов, Александр Гингер, Анна Присманова, Михаил Струве, Ав­густа Даманская, Александр Гефтер, Перикл Ставров, Александр Бахрах, Вадим Андреев, Юрий Софиев, Бронислав Сосинский, Николай Рощин и Антонин Ладинский, но только последние четверо из них вернулись в Советский Со­юз. Другие же, просто симпатизи­рующие – Надежда Тэффи, Ни­колай Бердяев, Георгий Адамович, Леонид Зуров, Сергей Маковский, Юрий Анненков, Борис Закович, Владимир Корвин-Пиотровский и Дон Аминадо – паспорта не запрашивали, но сотрудничали в различных органах “Союза советских патриотов” и приложили много усилий, чтобы заставить Бунина высказать свое мнение о ситуации, сложив­шейся после состоявшегося 22 ноября 1947 г. собрания Союза русских писателей и журналистов-эмигрантов, на котором было решено ис­ключить тех, кто, выбрав советское гражданство, тем самым исключил себя из эмигрантского сообщества. Это решение наделало много шума и привело к разрыву дружеских отношений, так долго связывавших Бунина и Зайцева, Иванова и Адамовича… Эти вновь вспыхнувшие раздоры от­разились и в периодических изданиях второй половины сороковых годов»62.

Среди выше названных деятелей русской культуры мне кажется особенно характерной фигура Анненкова. Он уехал за рубеж относительно поздно, будучи вполне признан и востребован советской властью. Уехал не из-за притеснений или преследований, а по «стилистическим разногласиям» с Москвой, если так можно выразиться. Уехал, как видно, не озлобившись на власть и сохранив не только плохие воспоминания. И занял просоветские позиции при первом удобном случае, хотя и не решился вернуться назад. Вы хорошо знали художника лично, много общались с ним. Как бы вы откомментировали этот «казус Анненкова»? Что думал он о своей Родине в ее разных обличиях: дореволюционном, большевистском (довоенном), послевоенном, послесталинском? Как трактовал путь России? Ее судьбу?

8.12. Вот вы говорили, что все эмигранты были бы очень рады крушению советской власти, все бы приняли это на ура, с аплодисментами, и что им бы понравилась сегодняшняя, уже необратимо несоветская Россия. А я вот вспомнил двух человек, которые много сделали для крушения советской власти и которых никак не заподозришь в симпатиях к Советам, – это Солженицын и Зиновьев. Они все-таки «звезды» третьей волны. Оба – ярые антисоветчики, оба – очень разные, но стоят, конечно, особняком в диссидентском движении.

Оба они вернулись в Россию после крушения коммунистической идеологии. Не сразу, но вернулись. Ни Солженицын, ни Зиновьев никогда не сожалели о том, что рухнула советская власть. Но Зиновьев, посмотрев на то, что происходит в постсоветской России, прославился таким коротким афоризмом. Он сказал: «Целили в коммунизм, а попали в Россию». А Солженицын написал книгу под названием «Россия в обвале» – это его последняя книга, его завещание. Оба валили советскую власть, оба ее ненавидели, оба добились своего, так скажем. Советская власть рухнула. Но оба оказались разочарованы определенными плодами этого крушения. Оба отмечали, что пошла массовая деградация в России, экономический развал, политические и территориальные потери, упадок и вымирание пошли ускоренными темпами. Пошла коммерциализация всей жизни, ее космополитизация (то, что вы называете глобализацией), потеря духовности. И оба были этим очень недовольны. Зиновьев, в частности, также сетовал, что Россия безоговорочно принимает основные постулаты западного мира. Он был против этого, считал, что Запад катится в тартарары и Россия теперь ускоренными темпами пойдет туда же. И я подумал: а как бы реагировали на нынешние изменения эмигранты первой волны? Не оказались бы они также разочарованы определенными тенденциями, которые огорчали и тревожили Зиновьева и Солженицына?

8.13. Вот вы говорили о репатриантах: «самые достойные погибли…». Но так ли это? Алексей Толстой, Горький, Вертинский, Куприн, Эренбург, Фальк и многие другие – разве плохо для нас, что они вернулись?

8.14. Вы упомянули о том, что некоторые дети эмигрантов стали заигрывать с советской властью и постсоветской властью.

В одном из наших разговоров вы упомянули, что чекисты здесь, во Франции, как вы выразились, «работали вовсю». Очень яркий идиоматический ход применили. А как, интересно, к этому относились французские власти? Ведь такие случаи не должны были проходить мимо них!

Рассказывая о разных людях, вы иногда говорите, что такой-то или такой-то был завербован чекистами. Вы располагаете информацией, какой процент вообще был завербован? Раскрыты ли сегодня эти отношения? Можете как-то это расшифровать? Есть ли список?

8.15. Вы цитируете Георгия Адамовича, чьи слова были посмертно опубликованы «Русской мыслью» в 1980 году: «Если бы все те, которые оказались вольно или невольно в эмиграции, если бы они остались в России, то оказалось бы, что пятьде­сят лет Россия молчала или повторяла бы только то, что совпадает с партийной мудростью». То есть жалкий примитив диалектического материализма. Продолжим цитату: «Вся линия русской философии, русской мысли, идущая, в общих чертах, от линии, заложенной Владимиром Соловьёвым: Бул­гаков, Бердяев, Франк… Никто из них не мог бы написать того, что они написали, уехав <…> Вся глубинная линия русской мысли, русской философии, окрашенная интересом к религии, не могла существовать в Советской России. И это была бы большая потеря».

Эта мысль кажется мне отчасти верной, но лишь постольку, поскольку касается довоенного периода творчества эмиграции, когда было создано почти все наиболее значительное, чем славна ее история. И постольку, поскольку относится к философской и теологической традиции (добавлю: и мемуарам). Пример Павла Флоренского, на первый взгляд, подтверждает мысль Адамовича.

Но, с другой стороны, вряд ли можно закрыть глаза на тот факт, что именно в Советской России созрели такие самобытные философы мирового класса, как Алексей Лосев, Михаил Бахтин, Лев Гумилев, Александр Зиновьев, Игорь Шафаревич, и другие. Были и свои признанные мастера гомилетики: о. Всеволод Шпиллер, о. Дмитрий Дудко, о. Александр Борисов или, как бы к нему ни относились, о. Александр Мень.

Если же не ограничиваться кругом философов и богословов, то говорить о творческом бесплодии интеллигенции под властью большевиков и вовсе не приходится (вы и сами об этом пишете с сочувствием). Мир русской культуры ХХ века ни в коем случае не свести только к зарубежным достижениям. В равной мере это относится как к мастерам слова и мысли, так и к мастерам изобразительного искусства, о чем свидетельствует арт-рынок, на котором рекордных цен достигают произведения русского авангарда, включая советский агитационный фарфор. Ну, а сегодня наблюдается стремительно растущий спрос на произведения мастеров соцреализма (термин условен; за ним, как правило, обнаруживается просто крепкая школа настоящей живописи, мастерство, напрочь утраченное на Западе). Ценятся и работы «нонконформистов» 1960-х – 1980-х годов.

Допустим, прав Адамович, и эмигрантам, чей умственный труд был «окрашен интересом к религии», возможно, не стоило возвращаться в Россию. Даже после войны. Но остальным-то? Писателям, чьи главные вещи уже все были опубликованы? Артистам и танцовщикам, уже отыгравшим, отпевшим, оттанцевавшим свое?

Я думаю, что при советской власти Кшесинской и Немчиновой многое бы предложили, уж не меньше, чем Лепешинской или Улановой.

8.16. Мы постепенно подошли к финальному, главному вопросу. Самому главному, ради которого и задумывалась вся наша встреча, такая интересная. Этот вопрос связан также и с третьей эмиграцией. Не случайно, что мы сейчас так подробно на этом остановились, и вы говорили, в чем разница. Потому что приходит время, чтобы за все сто лет подвести некий итог. ХХ век был, наверное, самым страшным в истории русского народа. Даже страшнее, чем татаро-монгольское иго.

Был четырехступенчатый геноцид русского народа, который гораздо страшнее еврейского Холокоста. Мне как-то в свое время ныне покойный Вадим Валерьянович Кожинов задал такой простенький вопрос: хорошо, допустим, во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Цифра неточна, избыточна, но предположим. Однако назовите мне хоть одного выдающегося деятеля науки, культуры, политики среди этих шести миллионов? Не назовете. А у русских? Это ведь был сверхгеноцид, когда выбивали лучших из лучших! Когда мартиролог подлинно больших мастеров науки, культуры и политики просто бесчисленный! В ХХ веке погиб цвет русской нации. И это было гораздо круче, чем Холокост.

Я упомянул Холокост лишь для сравнения, а не для того, чтобы перейти на еврейскую тему, потому что иначе мы далеко зайдем. Лучше ее не касаться подробно. Но я говорю все это к тому, что наряду с физическим уничтожением элиты происходило обеднение культурного слоя за счет эмиграции. Происходило и, к сожалению, происходит до сих пор. То есть один урон был нанесен косой смерти, в том числе и смерти от голода и лишений. Это я также отношу к линии прямого геноцида и этноцида. Но наряду с этим огромный ущерб нашему народу, его генофонду, его культурной ауре был нанесен эмиграцией. И продолжает наноситься. И в этой связи уместно увязать и первую, и вторую, и третью, и четвертую волну эмиграции, пора извлечь из этого некий урок. Тут у меня будет долгое вступление, но нам нужно настроиться на эту тему.

Характерно, с каким энтузиазмом взялся развивать мысль Адамовича о благом выборе невозвращенца ваш собеседник Аркадий Ваксберг. Разговор об эмиграции былых времен для него во многом повод поговорить о судьбе своего поколения, об «отъезжантах»:

«Логический круг не замкнётся, если мы с вами не окажемся сразу в семидесятых-восьмидесятых годах, оставив драматичные промежуточные годы для последующих бесед. Семидесятые-восьмидесятые – это эпоха так называемой третьей волны эмиграции. Первая волна унесла с собой, как вы точно заметили, практически весь Серебряный век. Третья тоже унесла – век не век, но огромный творческий пласт, который ещё не получил общепризнан­ного и сколько-нибудь точного названия. Точ­ного – нет, но то, что эта волна унесла за границу истинный цвет современной культуры, вряд ли вызывает сомнение. Всё повторилось, теперь уже на новом витке. Кто уехал сам, не имея сил вынести удушья на родине, кого вышвырнули вон обезумевшие в своем маразме кремлёвские геронтократы, которые, как все невежды, упивались своей самонадеянностью, ничуть не заботясь об истинных интересах страны. Стремившиеся вырваться использовали все доступные в то время механизмы, а их было-то всего ничего, – иностранное супружество, например, да и оно не всегда помогало. При этом, с точки зрения обывательского благополучия, никто из покинувших советский рай в бытовом отношении не был обижен, на бутерброд с маслом и даже с икрой хватало у каждого. Обывателю ни за что не понять, какая сила не позволяла им стать рабами навязан­ных условий и тем самым выталкивала из страны»63.

Сказано откровенно и, конечно же, предельно автобиографично.

Я не считаю себя, простите за нескромность, ни обывателем, ни рабом навязанных условий, но подобный выбор советских «отъезжантов» не принимал и не принимаю. Это принципиальный момент, и он требует разъяснения.

Для того чтобы достичь тут взаимопонимания, давайте вернемся к главному тезису об эмиграции, который вы изложили так: «Известная мысль Зинаиды Гиппиус – родина дороже и превыше всего, но без свободы нет родины, – нашла свое зримое подтверждение. Пожалуй, это самый главный урок, который преподала и оставила потомкам эмиграция. И далеко не все потомки это и сейчас понимают в полной мере»64.

Увы, я отношусь к числу этих «не в полной мере» понимающих потомков и был бы рад до конца преодолеть свое непонимание, в чем очень рассчитываю на ваше содействие. Но для начала должен разъяснить, почему я не в силах понять и принять формулу Гиппиус.

Перед нами не просто удачное словосочетание талантливой во многих отношениях женщины: это еще и типовая формула классического интеллигентского индивидуализма. Именно интеллигентского, ибо интеллигент есть индивидуалист по определению, для которого примат личного над общественным есть аксиома (это не хорошо и не плохо: это просто так есть). Формула, принципиально не совместимая ни с патриотизмом, ни с национализмом, поскольку то и другое выражает идеологию холизма65, т. е. примата общественного над личным. Не более, не менее. А холизм и индивидуализм – есть взаимоисключающие друг друга противоположности, как тезис и антитезис.

Именно поэтому так редко и трудно происходит, как правило, искреннее и полное обращение интеллигента в патриотизм, а тем более – в национализм. И, напротив, так трагически часто мы сталкиваемся с интеллигентской фрондой, имеющей антипатриотический и антинационалистический, а то и анархический подтекст. Именно поэтому в свое время, апеллируя к интеллигенции, вербуя ее в национализм, мне пришлось прорабатывать дискурс «национал-демократии», создавая идеологическую химеру, сочетая несочетаемое.

Между тем мне хорошо известны русские интеллигенты, преодолевшие в себе это родовое свойство – индивидуализм. Таким, к примеру, был мой отец, сын расстрелянного белогвардейского офицера, призвавшийся добровольно на фронт в 1942 году из Туруханского края, где довелось выживать. Как и его мать, моя бабка, вернувшаяся в Россию с мужем из Константинополя в 1922 году и погибшая, капитан медицинской службы, в 1943-м от немецкой бомбы под Осташковым. Отнюдь не баловень, скорее пасынок Советской России, отец говорил мне так: «Смысл жизни в том, чтобы найти то, что выше тебя, и этому служить». Таким объектом служения для него были Родина и народ. Всякого рода индивидуализм фронтовик и профессор Никита Борисович Севастьянов (1924–1993) выжигал в себе каленым железом. Возможно, потому его именем и названа улица в бывшем Кенигсберге, который он брал штурмом в 1945-м, а после преподавал там в институте. Формула «без свободы нет родины» показалась бы ему чудовищной, нечеловечески дикой, нелепой и аморальной. Я не представляю себе таких мотивов и обстоятельств, которые могли бы заставить его уехать из России.

Не уехал и, насколько знаю, никогда не хотел уехать мой старший друг и товарищ, поэт, художник и коллекционер, дворянин Лев Евгеньевич Кропивницкий (1922–1994). Участник боев под Сталинградом (в штрафном батальоне), прошедший одиннадцать (!) госпиталей, отбывший затем от звонка до звонка десять лет концлагерей, он не питал ни малейших иллюзий в отношении «Софьи Власьевны». Но оставался в России до самой смерти. Его родная сестра, художница Валентина Кропивницкая уехала в Париж (в связи с вынужденным отъездом мужа, художника Оскара Рабина). А он не уехал. И другие мастера Лианозовской школы, кроме Рабина, не уехали – Николай Вечтомов, Игорь Холин, Генрих Сапгир… И таких было много, на порядки больше тех, кто покинул нашу страну в ходе так называемой «эмиграции третьей волны».

В связи со сказанным приходится вернуться к тому списку, который, как на прилавке, разложил перед публикой Ваксберг в подтверждение своей правоты. Взглянем на него и мы:

«Посмотрите, кто оказался в изгнании – называю только самых-самых, да и то, наверно, не всех… Писатели Солженицын, Бродский, Владимов, Войнович, Аксёнов, Коржавин, Максимов, Некрасов, Анатолий Кузнецов, Галич, Белинков, Лимонов, Гладилин, Довлатов, Копелев, Синявский, Алешковский, Горенштейн, Лосев, Кублановский, Делоне, Мамлеев, Бобышев, Дружников, Дар, Ефимов, Кандель (Камов), Друскин, Юрьенен, Марамзин, Бетаки, Юпп, Боков, Терновский, Саша Соколов, Кенжеев, Аркадий Львов, Горбаневская, Кузь­минский, Игорь Губерман, Цветков, Хвостенко, Марк Поповский, Краснов-Левитин, Демин, Зернова, Свирский, Тарсис, Семён Резник, Медведева, Розинер, Кашкаров, Баух, Рубина, Батшев, Крейд, Вегин, Хазанов, Зиник, Тополь, Суперфин, Севела, Александр и Лев Шаргородские, Илья Суслов, режиссёры Тарковский, Любимов, Кончаловский, Иоселиани, Калик, Габай, Мечик, Богин, Фрумин, Аскольдов, Арье, музыканты Ростропович, Вишневская, Шнитке, Баршай, Кондрашин, Волконский, Ашкенази, Безродный, Марков, Гольдштейн («Буся»), Кремер, Зацепин, Владимир Фельцман, Иван Монигетти, Лубоцкий, Журбин, Эдди Рознер, Лев Маркиз, Татлян, Михаил Александрович, Ситковецкий, Белла Давидович, Вадим Мулерман, философы Пятигорский, Зиновьев, Горичева, историки Каждан, Геллер, Некрич, Фельштинский, эссеисты и публицисты Буковский, Волков, Амальрик, Вайль, Жорес Медведев, Половец, Леонид Владимиров, филологи, литературоведы, критики, искусствоведы Эткинд, Флейшман, Маль­цев, Голомшток, Лидия Жукова, Езерская, Черток, Головской, Бабенышева, художники Неизвестный, Шемякин, Рабин, Кропивницкая, Булатов, Янкилевский, Купер, Целков, Кабаков, Штейнберг, Заборов, Шелковский, Жарких, Нежданов, Элинсон, Рабин, Межберг, Ситни­ков, Плавинский, Гробман, Измайлов, Титов, Путилин, Леонов, Есаян, Прокофьев, Комар, Меламид, Соханевич, Лягачёв, Зеленин, Бахчанян, Брусиловский, Мастеркова, Калинин, Куперман, танцовщики Макарова, Федичева, Нуреев, Барышников, Годунов, Суламифь Мессерер, Азарий Плисецкий, Валерий Панов, актёры Панич, Круглый, Видов, Нахапетов, Никулин, Виктория Фёдорова, Казинец, Крамаров, Сичкин, Соловей… а спортсмены? Одна легендарная пара чего стоит: Белоусова и Протопопов! Или гроссмейстеры: Корчной, Спас­ский, Гулько, Гуфельд, Ахшарумова, Камский, Левитина, Шамкович, Альбурт, Сосонко, Джинджихашвили…»66.

Список не исчерпывающий, но внушительный – сто девяносто человек. И весьма располагающий к размышлениям. Ваксберг предварил его красивой фразой: «Среди отчаливших… всех объединяла потребность в творческой свободе, без которой даже чёрная икра застревает в горле комом». Насчет икры ему, разумеется, виднее. Но только ли в том дело?

Начать с важного момента, который сразу бросается в глаза: собственно русских имен в списке лишь одна треть, и далеко не все относятся к категории одаренных. (Все было точно подсчитано, с карандашом в руках.) Притом значительная часть из них уезжала не вполне добровольно, а будучи поставлена перед выбором: либо на Запад в изгнание, либо на Восток в лагеря.

Остальные – этническая эмиграция, выезжавшая, по большей части, по израильской визе под маркой репатриации на историческую родину или воссоединения семьи. Приписывать «отъезжантам» этой категории высокодуховные мотивы (если не иметь в виду естественный еврейский патриотизм к Израилю) далеко не всегда правомерно. Обобщить их всех выражением «в изгнании» тем более никак нельзя. Кто их гнал?! Я знавал кое-кого из вышеперечисленных, в большинстве своем цинизм в этих людях превалировал над романтизмом. Выдавливал их из России и тайный страх расплаты, комплекс вины за непомерное еврейское участие в «русских» революциях начала ХХ века и в советском строительстве. Это во-первых.

Во-вторых, мотивы отъезда большинства полностью выявились после падения советской власти. Казалось бы, в России установился такой уровень всяческой свободы, какой и не снится сегодня западной интеллигенции. Однако вернулись в Россию, вопреки мнению Ваксберга, лишь немногие из списка, ясно показав этим, что ехали на Запад за другим.

Возвращались, как правило, либо мастера культуры, которым, по общему мнению, действительно было что сказать людям. А потому, хотя их потребность в творческой свободе действительно была повышенной, но они не могли полноценно жить вне своей аудитории: Солженицын, Аксёнов, Войнович, Максимов, Лимонов, Кублановский, Мамлеев, Булатов, Любимов, Кончаловский, Вишневская, Зиновьев (некоторые живут на два дома, часто наезжая и подолгу бывая в России, как, например, мой друг, художник Анатолий Брусиловский). Либо, напротив, вернулись те, у кого карьера за рубежом не задалась (актеры Родион Нахапетов, «забытый» Ваксбергом Михаил Козаков и др.). Тех и других, в общем-то, не так уж много.

Как тут не вспомнить наш с вами, Ренэ Юлианович, разговор, происшедший однажды в Париже. Я спросил, поддерживаете ли вы столь же широкие, тесные и приязненные отношения с новой эмиграцией, как с теми, послереволюционными русскими эмигрантами. «Нет!», – ответили вы коротко и определенно. А когда я, несколько огорошенный, поинтересовался, почему, вы четко разъяснили: «Эмигранты первой волны были вынуждены бежать, они уехали против воли и увезли с собой любовь к России. А эмигранты второй и третьей волны уехали своей волей и увезли с собой ненависть к родине. Вот такая разница». Мне все сразу стало ясно и понятно, все встало на свои места, и мы поменяли тему разговора.

Тему поменяли, а проблема осталась, и ее значение только возрастает, ведь количество людей, покидающих постсоветскую территорию, в том числе Россию, растет с каждым годом. Оно исчисляется на сегодня примерно десятью миллионами, уже впятеро (!) превысив численность эмиграции первой волны, не говоря о третьей. По данным верховного комиссара ООН по делам беженцев, Россия в XXI веке вышла на первое место в мире по числу граждан, желающих получить убежище за границей. И размах эмиграции не спадает, истощая наш и без того подорванный демографический, генетический, интеллектуальный потенциал.

Основной мотив нынешних эмигрантов – жажда «свободы и комфорта», мечта разбогатеть и жить «как люди». Но о какой свободе теперь идет речь? О той ли, что подразумевалась формулой Гиппиус? В сегодняшней России демократических свобод едва ли не больше, чем в Европах (единственные, кто мог бы жаловаться на недостаток политической свободы, это мы, русские националисты, но мы-то как раз никуда не собираемся уезжать). Так что, на мой взгляд, в мотивах эмигрантов ныне абсолютно преобладает, как это у нас называется, «шкурный интерес». Перед нами финальная стадия того процесса, той тенденции, которая в статистически значимом варианте проявилась уже в «третьей волне» с ее, скажем так, не вполне русскими этническими стереотипами и архетипами.

Для русского народа архиважно – определиться по отношению к этой четвертой волне эмиграции (ее вернее было бы назвать девятым валом), как на уровне моральном и личном, так и на уровне государственной политики, ныне напрочь отсутствующей.

Итак, в итоге этого длинного объяснения, где тесно переплетаются в сопоставлении история давняя, недавняя и текущая, хочу задать вам последний, самый важный вопрос: в чем же все-таки для нас, русских, главный урок эмиграции? Урок, который мы могли бы сегодня, сейчас использовать на практике?

1 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – СПб., Росток, 2010. – 668 С., 1000 экз.; Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – СПб., Русская культура, 2010.

2 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 10.

3 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 323.

4 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 16–17.

5 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 325.

6 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 397.

7 Sir J. A. R. Marriott. Anglo-Russian Relations, 1689–1943. – 2d ed. – London, Methuen & Co., 1944. – Р.1. Вообще-то, и впрямь: польские женщины дважды становились королевами Франции, притом было сравнительно недавно. И французский Генрих III был королем Польши. И у Наполеона был сын от полячки. Правда, русская княжна тоже когда-то была французской королевой, но это было уж очень давно, до татарского нашествия.

8 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 178.

9 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 508.

10 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 184.

11 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 20.

12 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 309–310.

13 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 475.

14 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 185.

15 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 285.

16 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 73.

17 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 74.

18 З. Н. Гиппиус. Мечты и кошмар. – СПб., Росток, 2002. – С. 144–145.

19 Там же, с. 255–256.

20 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 125.

21 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 384.

22 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 18.

23 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 122–123.

24 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 523.

25 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 277.

26 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 318.

27 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 358.

28 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 331.

29 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 499.

30 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 499.

31 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 84–85.

32 Надежда Мандельштам. Об Ахматовой. – М., Три квадрата, 2008. – С. 133.

33 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 619.

34 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 350.

35 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 450–452.

36 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 34–35.

37 «Эта жизнелюбивая женщина смолоду отказалась от всех земных благ»; «Отречение от внешних благ, от всего, что составляет вожделение людей, за что с таким остервенением боролись все, было свойственно ей с ранней молодости». – Надежда Мандельштам. Об Ахматовой. – М., Три квадрата, 2008. – С. 124, 148. Ср. строки самой А.А.: «Я не искала прибыли / И славы не ждала. / Я под крылом у гибели / Все тридцать лет жила».

38 Зинаида Гиппиус. Мечты и кошмар… – С. 332.

39 Недавно появилась попытка поставить под сомнение эту высоту (Тамара Катаева. Анти-Ахматова. – М., ЕвроИНФО, 2007), поражающая какой-то животной (чтобы не сказать скотской) ненавистью к самому факту ее существования. Возражать против обширного и патологически злобного памфлета, «развенчивающего» Ахматову, бессмысленно, лучше пожелать автору прожить судьбу героини.

40 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 175.

41 Зинаида Гиппиус. Чего не было и что было. – СПб., Росток, 2002. – С. 240. Гиппиус, впрочем, комментировала характерно: «Я не сомневаюсь в искренности М. Цветаевой. Она – из обманутых; но она точно создана, чтобы всегда быть обманутой, даже вдвойне: и теми, кому выгодно ее обманывать, и собственной истеричной стремительностью».

42 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 322.

43 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 192–194.

44 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 481.

45 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 523.

46 Воссоединение с Крымом и «Русская весна», случившиеся уже в 2014 году, подтвердили мой прогноз.

47 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 499.

48 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 328.

49 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 295–296.

50 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 15.

51 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 15

52 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 76.

53 За образец одновременно того, другого и третьего можно взять изготовленную ведомством Гиммлера в 1942 году легендарную брошюру «Унтерменш».

54 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 31.

55 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 259.

56 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 471.

57 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 27.

59 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 173.

60 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 294.

61 Кроме всего прочего, он подарил нам еще и замечательных актрис: свою жену и двух дочерей, без которых наша артистическая жизнь была бы заметно беднее.

62 Ренэ Герра. «Когда мы в Россию вернемся…». – С. 327–329.

63 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 298.

64 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 297.

65 Термин «холизм» производен от английского whole – «целый». – А.С.

66 Аркадий Ваксберг, Ренэ Герра. Семь дней в марте. – С. 299.



 
< Пред.   След. >


Свежие новости
Популярное
Голосование
Вы член НДПР?
 
Кто он-лайн
© - Все права принадлежат их обладателям. 2006 - 2016
При полной или частичной перепечатке материалов сайта гиперссылка на sevastianov.ru обязательна.




Яндекс цитирования