sevastianov .ru
Севастьянов Александр Никитич
Сегодня вторник
21 ноября 2017 года


  Главная страница

Наследие и наследники

Версия для печати Отправить на e-mail

Объяснения автора

По-русски или по-французски?

В 2000 г., бывая в Париже, я познакомился с известным французским славистом и коллекционером, знатоком русской эмиграции Ренэ Герра. Был впервые у него в гостях в собственном доме в Мулине-д’Исси на окраине Парижа, где любовался его коллекцией и оставил первую свою запись у него в гостевой книге.

В дальнейшем наше знакомство продолжилось, стало дружеским. Я неоднократно бывал у Герра в Париже, практически в каждый свой приезд, дарил ему изданные мной коллекционные книги, а также многие книги, написанные мной самим. Бывало, дарил и русские книги, изданные эмигрантами, закрывая лакуны в собрании профессора. Он приходил ко мне в гости в Москве, видел кое-что из моего собрания, знакомился с семьей.

Мы не раз вели долгие беседы, посвященные прошлому и настоящему русской политики и культуры. Так продолжалось 12 лет кряду, после чего мы перешли от простой дружбы на уровень сотрудничества.

Как хорошо все начиналось

Будучи членом редсовета журнала «Вопросы национализма», я, по согласованию с редакцией, обратился в начале 2012 года к Герра с просьбой дать нашему журналу интервью. Он любезно согласился. Проработав книги Герра о русской эмиграции, изданные в России, я составил список вопросов, затратив немало времени и сил, в том числе творческих, и послал автору. Получилось 40 страниц, ни много ни мало. Вопросы были сгруппированы так, чтобы объемно охватить всю тему русской эмиграции в ее наиболее значительных аспектах.

30 мая 2012 года Герра ответил мне по электронной почте: «Очень тронут проделанной Вами серьезной исследовательской работой, и тем, что Вы так внимательно прочитали обе мои книги… В середине июня постараюсь достойно ответить на Ваши вопросы, но не теряю надежды с Вами встретиться в Париже или в Ницце… С теплым, дружеским приветом с Лазурного берега. Искренне Ваш Ренэ Герра».

Через некоторое время последовал звонок от Герра. Профессора мои вопросы воодушевили и привели к мысли сделать не интервью, а полновесную книгу в виде ряда бесед, наподобие той, которую они сделали совместно с Аркадием Ваксбергом в 2010 г. Герра предложил приехать осенью к нему в Ниццу, где гарантировал мне бесплатное проживание в одной из принадлежащих ему квартир, чтобы в ходе встреч записать наши беседы. А также предварительно отобрать иллюстративный материал, который должен был придать нашей книге особую привлекательность.

Данное предложение Герра было мною принято, поскольку отвечало моим творческим амбициям и в принципе соответствовало размаху и идейной направленности моего замысла. Затрата сил, времени и средств меня не пугала ввиду тех перспектив, которые открывало совместное творчество, работа над нужной обществу книгой.

29 августа 2012 года Герра подтвердил свое предложение: «Дорогой Александр Никитич! Благодарю за весточку и за готовность почтить своим присутствием презентации. Что касается нашего совместного труда в октябре в Ницце, конечно, все остается в силе. Искренне Ваш Ренэ Герра».

На презентации книги Лолы Звонаревой «Серебряный век Ренэ Герра» (СПб, Росток, 2012), состоявшейся 12 сентября, я был, о чем свидетельствует такая надпись Ренэ Герра на моем экземпляре: «Дорогому Александру Никитичу Севастьянову в знак уважения, симпатии и добрых чувств, дружески. Ренэ Герра».

Следующая наша встреча должна была состояться уже в Ницце по месту постоянного проживания профессора, чьи служебные обязанности в Париже к тому времени заканчивались.

11 октября я вылетел в Ниццу за свой счет. Герра встретил меня в аэропорту на своей машине и провез до места моего жительства.

Начиная со следующего дня мы регулярно встречались у Герра в особняке на улице Мюссе, где напряженно совместно работали. Я задавал ему вопросы, иногда варьируя предварительный текст, иногда спрашивая что-то дополнительно, иногда вставляя свои реплики, а он отвечал подробно и развернуто. Все беседы записывались мною на принадлежащий мне диктофон.

Когда мы исчерпали все намеченные темы и вопросы, мы перешли к просмотру некоторых материалов из коллекции Герра, предназначаемых для иллюстрирования нашей совместной книги. Я принимал участие в обсуждении и отборе иллюстраций.

Обсудив дальнейшие шаги по обработке всего материала и выпуску совместной книги, мы дружески расстались.

Нелегок труд редактора

Вернувшись в Москву, я немедленно связался с машинисткой, с которой мне и раньше приходилось сотрудничать, и в высокой квалификации которой я был уверен. Я перегнал ей по электронной почте записи наших бесед с Ренэ Герра и вскоре начал получать от нее готовые тексты, которые потребовали от меня напряженного корректорского и редакторского труда. Всю работу машинистки я оплачивал по ее расценкам из своих личных средств.

Распечатанный текст я порциями отсылал по электронной почте в Ниццу на адрес профессора и его жены, выполняющей роль его помощницы.

3 декабря 2012 года я отчитывался Герра по электронной почте: «Уже получил от машинистки примерно две трети текста, но еще не успел пока все отредактировать. Получается, по-моему, весьма интересно. Даже машинистка не может удержаться и очень искренне и активно реагирует на нашу беседу».

5 декабря Герра ответил: «Дорогой Александр Никитич! Как обещано, посылаю Вам фотографии где мы вдвоем, как мне кажется неплохие, м.б. одна из них, в саду, больше подойдет чем та на фоне работ Серебряковой, но мы еще успеем окончательно решить… Был очень рад узнать, что дело продвигается и что получается, по Вашим же словам, весьма интересно». Тогда же супруга Ренэ Герра (Ирина Палабугина, русская) стала высылать мне многочисленные сканы иллюстративного материала.

Обработка диктофонных записей и редактирование машинописи заняли немало времени – почти год. Встречные редакционные замечания и правку по тексту Герра также высылал мне по мере готовности. Параллельно продолжалась наша с ним работа по обдумыванию заглавия книги и художественного оформления ее обложки. Об этом свидетельствует, например, такое письмо Ренэ Герра по моему адресу от 27 июля 2013 г.: «Дорогой Александр Никитич! Посылаю Вам отредактированное начало… Спасибо за весточку. С сердечным приветом с Лазурного берега. Ренэ Герра».

Или вот такое сообщение:

«palabugina irina [palabirina@yandex.ru]

Дорогой Александр Никитич!

После нашей беседы по-телефону вчера вечером, посылаю Вам вдогонку то, что мы с утра с братом смастерили, обдумывая каждую деталь. Вкратце, более подробно по телефону: Всадник без головы, а над ним две головы, как Janus bifrons (Бог начал и концов, выборов и дверей, одна голова повернута к будущему, другая к прошлому) на фоне русского триколора, т. к. древко горизонтально и флаг так и висит, одна голова в белом, посередине синий, а правая голова в красном. Но можно на белом фоне изобразить голову Николая II, а на красном Ленина. Так и получается всадник без головы, а в медальонах 2 головы, первая обращена на Запад (как Медный всадник), а другая на Восток. Основной фон обложки синий, фамилии авторов и заголовок — белый, как на моей книге «Когда мы в Россию вернемся». Все графическое (всадник и головы) черной тушью. Вот некоторые соображения на размышление.

Дружески Ваш

Ренэ

При сем прилагается макет».

Вначале рабочее название книги было у нас согласовано как «Всадник без головы» (имелась в виду Россия, лишившаяся после революции своей интеллектуальной элиты). Несколько позднее это название показалось обидным для России и было заменено на цитату из Пушкина «Куда ты скачешь, гордый конь…», а на обложке предполагалось разместить силуэт «Медного всадника» Фальконе, но… без головы. Герра решил обратиться с просьбой о художественном оформлении книги к известному российскому художнику Михаилу Шемякину, проживающему во Франции. Согласие на такую дружескую услугу было получено.

Наконец, основная работа по согласованию и редактированию текста была закончена, осталось лишь внести небольшую совместную правку, что было решено сделать уже в Петербурге во время приезда Ренэ Герра на различные культурные мероприятия, где он должен был выступать с докладом. Он приехал вдвоем с женой Ириной и отправил мне уже из Петербурга такое письмо от 3 декабря 2013 г.:

«Дорогой Александр Никитич!

Очень рад Вашей оценке о проделанной работе. По всем пунктам с Вами согласен. Спасибо и за текст относительно иллюстративного материала, отлично! но тем не менее посмотрим вместе надо ли что-то прибавить, не уверен… Мой оперативный план на 5 декабря: во-первых, покидаю гостиницу на Невском и переезжаю на Петроградскую сторону на квартиру В. Бибиновой в 11.00, в 12.00 оттуда поеду к Д. А. Ивашинцову, издателю книги «Семь дней в марте» для переговоров. Я с ним о наше книге еще не говорил и вернусь в 17.00. а м.б. и раньше, по обстоятельствам. В 19.00 мы с Ириной приглашены в Центр Шемякина на Садовой и если Вы хотите, то поедем вместе и я Вас с ним познакомлю. На всякий случай адрес Веры Бибиновой ул. Песочная д. 40, кв. 41. (м. Петроградская, 10 мин пешком в направлении к Карповке) тел. 4970032. Мой моб. 8–9104407920… Вчера и сегодня видел М. Шемякина, а главное он меня слушал, проникся и поздравил, сами понимаете почему это важно для нашей книги. Тороплюсь на очередное культурное мероприятие. Искренне Ваш Ренэ Герра».

На другой день я выехал в Петербург. Тем же вечером в гостиничном номере у Ренэ Герра в присутствии его жены Ирины мы провели последнюю совместную правку книги, после чего вместе решили подвести черту под этой работой.

5 декабря 2013 г. мы все втроем отправились к доброй знакомой Герра Вере Бибиновой, где состоялся дружеский ужин, на котором присутствовал и книгоиздатель Д. А. Ивашинцов с супругой. За столом была достигнута устная предварительная договоренность о возможном издании нашей книги силами издательства Ивашинцова «Русская культура». При этом наше соавторство – мое и Ренэ Герра – было объявлено и подтверждено не раз вполне недвусмысленно, так что у присутствовавших не могло быть и тени сомнений по данному поводу.

Больше в тот приезд в Петербург я ни с Герра, ни с Ивашинцовым не встречался, а 7 декабря отбыл обратно в Москву. После той встречи я ни Герра, ни Ивашинцова более не видел, никаких предложений от названного издателя не получал.

Паузу в наших отношениях с Герра я связывал с трудностями нахождения подходящего издателя, способного осуществить дорогостоящее и весьма непростое в смысле макета и оформления издание. Я знал со слов Герра, что он занят поисками таких возможностей, и понимал, что это дело не простое и не быстрое. Сам я необходимыми возможностями не располагал, найти издателя или средства для издания мне не удавалось, несмотря на попытку товарищеской помощи со стороны главного редактора «Литературной газеты» Ю. М. Полякова.

«Сюрприз» по-французски – «неожиданность»

В феврале 2016 года в книжном магазине № 100 «Москва» я неожиданно обнаружил и приобрел книгу: «Ренэ Герра. О русских – по русски» (СПб., Русская культура, 2015). Ознакомившись с нею, я с изумлением убедился в том, что текстуально она по большей части, лишь с небольшими изменениями и/или перемещениями, состоит из того, что Ренэ Герра наговорил мне на диктофон в Ницце в октябре 2012 года и что мы затем совместно редактировали целый год вплоть до 4 декабря 2013 года.

Авторство вступительной статьи «Русский мир Ренэ Герра. От издателя» принадлежит Д. А. Ивашинцову. Редактором и художественным редактором в выходных данных обозначена Вера Бибинова. Таким образом, в издании книги принимали участие как минимум трое из тех, с кем мы вместе за столом 5 декабря 2013 года обсуждали возможность выпуска книги, соавторами которой были я и Ренэ Герра и в подготовке которой я принимал большое участие, затратив для этого личные идеи, силы, время и средства. Но обо мне во всей книге даже не упоминалось ни словом, ни полсловом…

27 февраля 2016 года я отправил Ренэ Герра письмо с претензией, где было сказано, в том числе: «Смею думать, что без меня указанная книга не появилась бы или была бы другой. Ведь Вы наговаривали и/или писали свои тексты, отвечая на мои вопросы, по моей инициативе (исходная запись хранится у меня). Расшифровывала магнитную запись и переводила ее в печатный текст нанятая мной машинистка, которой я платил свои личные деньги за ее работу. Наконец, я принимал личное непосредственное участие, редактируя тексты, свои и Ваши также, отвечая в том числе на Ваши запросы и предложения, разделяя с Вами труд по конечному обдумыванию общего замысла книги (хотя, замечу, замысел, заданный моими вопросами, изначально принадлежал тоже мне)».

25 мая Ренэ Герра отправил мне ответ, в котором, в частности, говорится: «Что касается моего текста, то он принадлежит только мне, и я могу распоряжаться им, как считаю нужным… Категорически запрещаю Вам воспроизводить любым способом текст, якобы созданный Вами и мною совместно, и упоминать мое имя в качестве Вашего соавтора».

* * *

Не берусь судить, что послужило побудительным мотивом такого решения г-на Герра, грубо нарушающего, на мой взгляд, не только мои авторские права, но и простые нормы человеческой морали.

Возможно, это ординарная жадность и нежелание делиться деньгами, отмечаемые многими наблюдателями, включая Бальзака, Флобера и Мопассана, как характерная национальная черта французов вообще. Уговор дороже денег… Но это – если о русском по-русски. А если по-французски? Деньги дороже уговора?

Возможно, это экстраординарное тщеславие и нежелание делиться славой, отмечаемые иными наблюдателями уже лично у г-на Герра.

Возможно, что-то другое, не менее «симпатичное». Адвокаты разберутся.

Избыточно щепетильный, когда дело затрагивает его личные интересы или реноме, наш профессор Сорбонны по-носорожьи подслеповат, когда речь идет о других людях. Поэтому в заключение остается лишь выразить сожаление, что г-н Герра, столь много лет проведший в общении с лучшими представителями русской интеллигенции за рубежом, не вынес из этого общения самого главного. Он, можно так сказать, не освоил их бесценного наследия. Речь, конечно, не о материальном наследии – здесь, как раз, у Ренэ Юлиановича все обстоит более чем благополучно. Нет, я о другом…

Александр СЕВАСТЬЯНОВ

* * *

НАСЛЕДИЕ И НАСЛЕДНИКИ

Ключ Александра Севастьянова к книге Ренэ Герра

о судьбах русской эмиграции и культуры

На мой авторский взгляд, выпустив посвященную русской эмиграции книгу «О русских – по-русски» как свою сольную, произвольно выбросив из нее не только мои вопросы, но и самое упоминание обо мне, Ренэ Герра сильно обеднил ее по части содержания. Не знаю, хватит ли у меня сил и средств отстоять свои права и интересы в русских и/или французских судах (поскольку, на взгляд моих юрисконсультов, имеется очевидное нарушение моих авторских прав и нанесение мне морального вреда). Но это вопрос второстепенный по сравнению правами и интересами русской читающей аудитории, которая оказалась, мне думается, незаслуженно обокрадена по части идей. Смею полагать, что в таком обкорнанном, видоизмененном виде книга Ренэ Герра, задуманная нами в 2012 году как совместная, оказалась подобна шкатулке с сокровищами, ключ от которой притом затерялся. Понятно, почему: преподнеся читателю ответы без вопросов, Герра лишил ее, как мне видится, подлинной остроты и актуальности, той соли, ради которой она затевалась нами когда-то. Ибо в первом варианте в центре внимания была судьба российской интеллигенции после Октября, как вне, так и внутри России. А во втором, по-моему, акцент сместился на собрание Герра и его взаимоотношения с оставшимися в живых к тому времени эмигрантами. Вот и получилась книга, хоть и сольная, да несоленая…

Мне хотелось бы исправить создавшееся положение – опубликовать основные свои вопросы к Ренэ Герра, послужившие исходным толчком к созданию упомянутой книги, чтобы вернуть читателю утраченный ключик, помочь ему правильно прочесть текст французского коллекционера. От этого все участники процесса только выиграют ментально, включая самого Герра. Пусть, как он утверждает, права на его текст принадлежат только ему, хотя мне очевидно, в «его тексте» заложена масса труда других лиц, попросту присвоенного незастенчивым парижанином. Но ведь тогда и мои права на публикацию моего текста (вопросов) ему вряд ли придет в голову оспаривать.

Словом, всем приобретшим красочную и безусловно содержательную книгу Герра, не зная истории ее появления на свет, я предлагаю приобрести и ключ к этой книге, представленный в настоящей брошюре. Владея таким комплектом, русский читатель без труда воспримет некогда воодушевлявшую нас с этим профессором Сорбонны идею в максимальной полноте с максимальной же пользой для своего сердца и ума.

* * *

Моя душа тобой полна

Равно в Берлине и Париже,

О нестерпимая страна,

Которой нет родней и ближе!

ПРЕЛЮДИЯ

Русское культурное наследие, волею судеб сложившееся за рубежом после Октябрьской революции, это тема, на которую Ренэ Герра – знаток, собиратель и исследователем культуры Русского Зарубежья может говорить часами. Герра в совершенстве знает историю русской художественной эмиграции, и, собственно, равных ему в этом вопросе нет по обе стороны наших границ. Как он сам о себе говорит, «не лучший, а единственный». Его не имеющее аналогов собрание складывалось в течение полувека, и все это время официальная наука – как во Франции (что более-менее объяснимо и простительно), так и в России (что объяснимо, но непростительно) – отличалась показательным равнодушием к предмету его страсти. А теперь… У Ренэ Герра, конечно же, не коллекция, не собрание, а настоящий музей русской эмиграции. Он строится именно по музейному принципу – погони за максимальной полнотой подбора материала, раскрытия темы.

Недавно в Петербурге вышли два весомых тома, в одном из которых собраны его лучшие статьи и выступления, а другой представляет собой стенограмму семи увлекательнейших бесед о судьбах русской эмиграции, записанных журналистом Аркадием Ваксбергом, также многие годы прицельно исследовавшим проблему российской эмиграции и весьма в ней компетентным1.

Изучив – как всегда, с карандашом в руках – эти книги, я пришел к необходимости лишний раз «допросить с пристрастием» (по-дружески, конечно) Ренэ Юлиановича по поводу наиболее жгучих вопросов, возникших у меня по ходу чтения. По образованию я филолог, по профессии – культуролог, но мои вопросы, как заметит читатель, продиктованы скорее интересом политолога и политика. Потому мне хотелось бы предварительно прокомментировать движущие мною мотивы.

Мы – всадник без головы

Стоит ли русским любить Россию, что была до революции? Была ли она достойна их любви тогда и достойна ли сейчас?

Спросили бы вы об этом у эмигрантов первой волны! Вас уничтожили бы одним словом, одним взглядом за саму попытку усомниться в этом!

Неудивительно, что все годы советской власти официальная историография искала в дореволюционном прошлом только пороки и недостатки и успешно воспитала несколько поколений в этом пафосе отторжения от собственных корней. Удивительно другое: что и в наши дни, как ни странно, находятся историки, пишущие о России как о «нерусской империи», в которой на долю русских приходились-де лишь тяготы, протори и убытки, а «выгодополучателями» (слово-то какое мерзкое, нерусское!) являлись некие иные субъекты истории.

У меня на этот счет взгляды прямо противоположные. Мы сегодня сознаем себя русскими, вспоминаем об этом, пробуждаемся как народ только потому, что когда-то у нас была та, дореволюционная Россия. Потому что именно ее наследие заронило в нас некогда семена русской ментальности, прорастающие в благодатной, органичной для них почве русского генофонда. А порой даже не только в ней. Потому что все русское культурное богатство, накопленное тысячелетиями, преподносит нам естественную школу русского национализма в самом чистом, рафинированном виде.

Да, любовь к старой, дореволюционной России очень важна для нас сегодняшних. Только она по-настоящему и позволяет, порой через силу, любить Россию – и послереволюционную, и нынешнюю, постперестроечную. Других оснований мало. Но только эта любовь дает нам надежду, указывает ориентиры в наших усилиях по преобразованию России, по ее обустройству в будущем. Она как камертон, дающий верные настройки.

Уже поэтому необходимо глубоко осмыслить феномен русской эмиграции как часть важнейшей генеральной проблемы: народ и элита.

Общий смысл этой проблемы таков: в 1917 году русский народ потерял свою «голову», растимую и лелеемую тысячу лет, – потерял как метафизически, так и вполне физически. По статистике, лица умственного труда накануне революции составляли всего 2,7% занятого населения. Примерно половина этого количества эмигрировала, спасаясь. Оставшиеся в России, в своем абсолютном большинстве, оказались, включая ближайших потомков, в социальной и культурной изоляции и были так или иначе поражены в правах. Лучшая часть русского генофонда, таким образом, оказалась выключена из естественного селективного процесса. А сам процесс в условиях большевистской диктатуры приобрел противоестественный характер.

Огромная сила разбуженного революцией народа, богатого самородками, била ключом только в России, не за рубежом. Однако этот отечественный феномен был лишен русской преемственности и имел чисто биологическую природу, а не культурную, которая оказалась не только не продолжена, но отвергнута и извращена, «вывернута наизнанку, как перчатка», говоря словами Зинаиды Гиппиус. Стране была обеспечена ускоренная модернизация, поразительные технические достижения, но отнюдь не духовный прогресс нации. Потому что культура-то по большей части съехала за рубеж – и не вернулась.

В Советской России образовался ужасный и роковой для нее разрыв совсем новой и очень многочисленной интеллигенции (к 1989 году она выросла в 11 раз: с 2,7% до 30%) с национальной традицией. Разрыв этот не преодолели ни оставшиеся в России интеллигенты старой формации, очутившиеся либо в вакууме, либо во враждебном окружении. Ни тем более эмигранты, чье возвращение, в том числе духовное, не состоялось своевременно, как в той же Франции в эпоху реставрации.

Сегодня наступил момент триумфального возвращения изгнанников в Россию – в виде публикаций, исследований и всего того, что сопутствует открытию подобных «затерянных миров». Ренэ Герра пишет: «Оказалось, что ”оторванные”, они-то как раз и создали востребованную потомками литературу. Оказалось, что отрыв от почвы, про который без конца талдычили партийные пропагандисты, не так уж и страшен. Он личная драма изгнанника, он беда для писателя, но вовсе не для литературы, которую тот создает. Эмигранты доказали это своим примером. Прислушайтесь хотя бы к тому пленительному русскому языку, которым написаны лучшие вещи изгнанников. Они его сохранили, пронесли через десятилетия и вернули потомкам, которые иначе и не узнали бы, как звучала русская речь – по сути, еще совсем недавно»2.

«Он пугает, а мне не страшно!» – сказал когда-то Лев Толстой о Леониде Андрееве. «Он утешает, а мне не весело», – вынужден заметить сегодня я в ответ на обнадеживающие строки Герра. Я родился и шестьдесят с лишним лет прожил в России, и меня одолевает накопленный за эту жизнь скепсис: прирастет ли обратно отрезанная в 1917 году русская «голова»?

После 1991 года скепсис только укрепляется неуклонно. Постперестроечные четверть века, когда политические и экономические свободы вроде бы позволили проявиться всем потенциальным силам народа, показали: у нас по-прежнему нет элиты. Есть интеллектуалы, есть олигархи и просто богатые, продвинутые, состоявшиеся люди, есть удачливые жулики и воры, есть власти предержащие… А вот настоящей национальной, биосоциальной русской элиты, высокообразованной и стоящей за свой народ, плоть от плоти его, нет. Такой, какой она была в 1812-м, в 1914 годах. Нет. Не выросла.

Мы, русские в России, по-прежнему – всадник без головы.

Таков диагноз.

Целебная магия прошлого

Понятно, что при таком раскладе остается надеяться только на чудо. Я готов ждать этого чуда откуда угодно. Я живу между сомнением и верой. И разговор об эмигрантах для меня – способ борьбы с сомнением и укрепления веры.

Почему разговор о реставрации, или реанимации, или выращивании на пустом месте новой русской элиты неизбежно упирается в разговор об эмигрантах? Потому что у нас нет другого подобного эталона, наглядного образца, который сохранялся бы так долго и в таком чистом (!) виде и был бы к нам так приближен во времени, как эмигранты первой волны. А также потому, что они сами хотели именно этого: жили и работали ради нашей сегодняшней памяти, воспринимали это как предначертание долга.

«Они были уверены, что именно на них, пи­сателей-изгнанников, и на их книги возложена благородная и тяжелая миссия – донести до будущих поколений истинное лицо дореволюци­онной России. Они одни теперь могли засвидетельствовать и сохра­нить это культурное наследие, методично попираемое, разрушаемое и искореняемое в СССР» 3.

«Это прежде всего осознание своей миссии, пришедшее не какое-то время спустя, а сразу же после изгнания. Потребность… состояла в том, чтобы запечатлеть каждое мгновение из только что, в сущности, пережитого – и о войне мировой, и о гражданской, о том, что видели, пережили, что побудило бежать. Не всегда даже спасаться, а просто бежать от того, с чем людям другой нравственной структуры, другой культуры, другого воспитания было невозможно ужиться… Они осознавали, что оставшиеся в советской России написать правду не смогут. И не захотят. А если и найдутся такие, что захотят, то не смогут»4.

«Все писатели-эмигранты находились в беспрестанных поисках потерянной России – того, что было в ней лучшего и вечного, ее подлинных ценностей, принесших славу русской классической литературе, последними представителями и посланцами которой они сами и были»5.

Ренэ Герра хорошо выразился о сути эмиграции, образно и емко рассказывая о вечерах у Бориса Зайцева: «Там я встречал… весь блистательный Санкт-Петербург, весь Серебряный век, догоравший в Париже»6.

И все это в своих лучших образцах, изобразительных, печатных и рукописных, во всем великолепии и многообразии собрано в доме-музее профессора Герра и – в его уникальной голове.

Как не захотеть окунуться в это «ювенильное море»? Как не ждать от него омоложения, оздоровления, спасения?

Я могу только позавидовать новым поколениям, для которых открыты сегодня и внутренние и внешние закрома былого культурного могущества нашей нации. Воспользуются ли они ими в полной мере, оценят ли?

Вот вопрос, который мучает меня и не дает покоя: не опоздало ли навсегда «русское возвращение»? Эта тема должна была пройти красной нитью через всю нашу беседу с Ренэ Юлиановичем. Ибо, казалось, наша общая сверхзадача – вылечить современную Россию, которая давно и тяжело больна и опускается в своем культурном и нравственном состоянии все ниже и ниже год от года.

Таковы, вкратце, мотивы, заставившие меня обратиться к Ренэ Герра с вопросами, а затем подвигнувшие его создать в соавторстве книгу о русской эмиграции. Впоследствии он решил, что обойдется и без меня – и удалил даже всякое упоминание об авторе этих строк из осиротелого текста. Но вопросы-то остались, ведь их – с моей помощью – поставила сама жизнь. Мне лишь пришлось слегка отредактировать их с учетом всего произошедшего за четыре года.

Как учили меня наставники в мои университетские года, правильно поставленная проблема уже наполовину решена, и хорошо поставленный вопрос порой важнее ответа.

Давайте же вдумаемся…

1. ЕВРОПЕЙЦЫ ИЛИ НЕ ЕВРОПЕЙЦЫ?

1.1. Среди современной русской интеллигенции необычайно живучи два мифа о нашей национальной идентичности. Оба они порождены своего рода комплексом неполноценности, являются продуктом антирусской пропаганды и плохого знания собственной истории. И оба по большому счету оскорбительны для русских.

Первый – это миф о европейской идентичности русских. Многие склонны рассматривать русских как европейцев безо всяких скидок и оговорок. Хотя тут, на мой взгляд, происходит чистой воды аберрация: расово-антропологическая суть перемешивается и путается с сутью цивилизационной. Быть европеоидом (а русские – это установлено – биологически эталонные европеоиды) и быть европейцем вовсе не одно и то же. Самые яркие различия мы обнаруживаем в языке, религии, эстетике, образе жизни: это столь же непоправимо, сколь неопровержимо; и притом свидетельствует вовсе не против нас.

Второй миф – миф об общеевропейском доме, где якобы есть место и для русских и где прочие европейские народы примут нас как родных.

История русской эмиграции, на мой взгляд, полностью опровергает эти наивные заблуждения.

Чтобы быть принятыми в общеевропейском доме, чтобы сойти за европейца, русские вынуждены полностью отбросить собственно русскую сущность, искренне забыть о ней, вычеркнуть ее не только из сознания, но и из подсознания, совершенно ассимилироваться кровью и духом. Вот о чем свидетельствует история двухмиллионной популяции русских эмигрантов, выплеснувшейся в Европу после Октябрьской революции! И не только в лице детей и внуков эмигрантов, абсолютное большинство которых растворилось в аборигенном населении без следа. Но еще больше – в лице самих эмигрантов, чей сугубо русский мир оказался не принят, не признан, не оценен и даже вообще не замечен в изгнании.

«Диалог культур» – наивная мечта русских идеалистов всех времен – не состоялся. Причем именно в массовом, статистически значимом случае (образцы-исключения из прошлого – Тютчев, Тургенев – не в счет). «Европейский дом» потребовал от всех наших эмигрантов отказа от самой своей сути в качестве входной платы. Первое поколение платить эту цену отказалось – и осталось навеки с нами, со своими, с русскими. Второе заплатило – и исчезло.

Так европейцы ли русские? Или это всего лишь популярная аберрация? Как на эти вопросы отвечает история русской эмиграции?

1.2. Культура Запада оказала огромное влияние на русскую литературу и искусство: слепков, кáлек было много. Взять даже известное письмо Татьяны к Онегину –переложение элегии Марселины Деборд-Вальмор. Или перенесенные в того же «Онегина» заимствования из Андре Шенье, на что указывали пушкинисты от Щеголева до Ахматовой.

Если говорить о том, кем считали себя эмигранты, то, конечно, они склонны были идентифицировать себя как европейцев. Но мне-то не дает покоя вопрос, как их идентифицировала Европа, считала ли Европа их вполне европейцами? Воспринимали ли русскую эмиграцию на Западе как европейцев? Если воспринимали, то почему этот пласт русской культуры не прижился за рубежом? Вот Зинаида Гиппиус в 1924 году делилась надеждами: «Есть же в русской литературе некий дух, от проникновения в который Европа не только не проиграет, а, пожалуй, выиграет: омолодится». Но этого не случилось, Европа русским духом пренебрегла. Да, Бунин переводил Флобера, но много ли переводили самого Бунина?

Ну, ладно, писатели. А русские художники? Крупные, сейчас мы называем их великими – Сомов, Гончарова, Серебрякова. Они были оценены по достоинству? На сегодняшний день их творчество оказалось невероятно востребованным. А при жизни? Тот же Шаршун…

Вот я бываю в музее д’Орсэ и вижу там целую плеяду русских художников, но все это имена доэмигрантского периода: Ге, Серов, Архипов, Трубецкой. А в каких музеях можно увидеть, например, Гончарову или Серебрякову?

1.3. Я почему задал этот вопрос? Во многом потому, что сейчас существуют две полярные позиции. С одной стороны, в России пошло такое поветрие – отказ от русскости в пользу европейскости. Современная интеллигенция в России уже не стремится идентифицировать себя как русскую интеллигенцию и старается заявить о себе как о части европейского интеллектуального сообщества.

Вторая крайность состоит в том, что современная западная историография категорически отказывает русским в европейскости. И говорит о том, что да, поляки – это еще часть Европы, история Польши и Европы сплетены в единое целое. А Россия, извините, никогда Европой не была, не является и никогда ею не будет.

Например, Мариотт (книга «Англо-русские отношения, 1689–1943») пишет: «Россия не является и никогда не являлась членом европейской семьи. Еще со времен падения Римской империи и миграций вследствие завоеваний викингов и тевтонцев, между скандинавами, англичанами, немцами, французами, иберами и итальянцами сложилась определенная степень родства, несмотря на все значительное различие в их развитии. Даже Польша, благодаря своей приверженности западной форме христианства, имела некоторое родовое сходство с Европой. Россия же нет»7. Эта точка зрения сейчас достаточно часто выражается и американской историографией, и европейской. Вот эти две крайности…

1.4. Некогда все страны Европы пошли войной на Францию, чтобы сообща уничтожить гидру революции. Позже они упорно не желали принимать диктат Наполеона. Во всех этих политических противостояниях не последнюю роль играла информация о зверствах, творимых революционерами в самой республике, о неслыханных кровопролитиях и насилии военщины. Реакция встревоженных за свои троны монархов, таким образом, имела также солидный моральный фундамент, порождая у народов вполне естественный нравственный импульс: вмешаться и прекратить безобразия.

А вот в случае с Россией вышло не так, хотя информация о большевистских людоедских художествах вовсе не была скрыта от европейской публики. Вы сами же пишете: «Действительно, никто не желал ни слышать рассказов о творимых в их стране [России] зверствах, ни прислушиваться к предостережениям. Это мешало. Вспомним знаменитый SOS, брошенный Леонидом Андреевым 6 февраля 1919 г. из Финляндии и обращенный ко всем крупным иностранным державам, с тем чтобы те выступили против большевистской революции, в которой писатель видел лишь бунт рабов, разгул низости, бесчестье, безумие, ад. Но прогрессивное общественное мнение Запада, загипнотизированное строительством социализма, не придало никакого значения этим предостережениям. И не пожелало слушать ничего, что могло бы разрушить этот миф»8.

Стон, вопль уничтожаемой большевиками России остался гласом вопиющего в пустыне. Меня поражает такая асимметрия, она порождает уверенность: европейцы никогда не считали и не сочтут русских за своих. Что им наши жертвы (даже ради Европы совершаемые, как в 1941–1945 гг.), наши страдания, наша трагедия?

Но оставим пока эту сторону вопроса.

А что вы скажете о первом тезисе? О том, что русские безоговорочно являются европейцами и собственно русская специфика не имеет значения?

1.5. Я всматриваюсь в себя и понимаю, что назвать себя европейцем мне трудно. И не назвать – тоже трудно.

Давайте мысленно поставим рядом два величайших памятника архитектуры, созданные примерно в одно и то же время. В XI веке был заложен Нотр-Дам, и в XI веке была построена София Новгородская. Если их поставить рядом, мы увидим совершенно несовместимые вещи. Одного взгляда будет достаточно, чтобы понять, что культуры совершенно разные. Но в храме Софии мы, конечно, отчетливо разглядим слеж Византии.

А вот поставим лучше рядом с Нотр-Дам собор Василия Блаженного. Астольф де Кюстин, увидев храм Василия Блаженного, воскликнул: «Но ведь это же Индия, Персия! Это Восток». Это не Европа! Между тем, храм Василия Блаженного это рубежный столб, с которого начинается развитие собственно русской культуры. Потому что до этого преобладали византийская традиция и влияние, а после Петра доминирует западноевропейская тенденция. И есть два межевых столба – храм Василия Блаженного и Ново-Иерусалимский монастырь: а между этими двумя вехами вырывается собственно русское начало – праздничное, пряничное, яркое, лубочное. «Вертоград многоцветный», если выражаться словами того времени.

Возьмем для примера использование восточных изразцов, которое начинается в России сплошняком в XVII веке. Царь Алексей Михайлович даже целую деревню персидских гончаров вывез под Ярославль, дав им там земли и обеспечение: делайте изразцы. Это влияние восточное. Возьмите в Москве церковь Григория Неокесарийского на Полянке, или Живоначальной Троицы в Останкино, или Троицы в Никитниках, или храмы на острове в Измайлово и т. д. А в XIX веке – взгляните на храм Спаса-на-Крови в Петербурге или хоть на храм св. Николая у вас же в Ницце! Чтобы далеко не ходить…

Вот это и есть чисто русский стиль, имеющий много общего с Востоком – но ничего общего с Западом!

А если мы зайдем, скажем, в Оружейную палату и посмотрим, на чем сидели русские цари, во что они одевались, каким оружием пользовались – это идет сплошь Турция, Персия, Индия, Сирия, Египет. Сидели на персидских и турецких тронах, украшенных бирюзой и золотом, одевались в турецкие, персидские и индийские ткани. И оружие… Даже знаменитый шлем Михаила Федоровича – «ерихонская шапка», боевая корона русских царей, сделанная Никитой Давыдовым, – сотворена по образцу шлема работы греческих мастеров из Стамбула. Я уж не говорю про «шапку казанскую» – одну из корон мирного времени…

Или посмотрим на внутреннее убранство церквей. Возьмем старую русскую церковь XI–XII века – скажем, Софию в Новгороде, и такого же периода французскую: ну, хотя бы старый храм напротив Лувра через Сену (одна из самых старых церквей Парижа – Сен-Жюльен-ле-Повр, 1165–1220). И мы увидим, что русские всегда предпочитали во внутреннем убранстве душевный комфорт, а не ремесленное мастерство. А европейские зодчие и художники шли в сторону технологического совершенства. Ведь вся готика – это, по сути, изощренное мастерство ремесленников-каменотесов. Взять хоть собор в Страсбурге – чистое кружево из розового песчаника. Ну, нет в русской архитектуре аналогов!

Готического искусства в России вообще так и не было. А вот романское – тут я отчасти с вами согласен. Здесь, в Париже, как-то проходила замечательная выставка «Романская Франция» – частично в Лувре и частично в Национальной библиотеке (где выставлялись французские книги того времени). Она предоставила очень обширную почву для сравнения с русским искусством X–XI веков. В ювелирном деле, оружейном, в живописи и архитектуре русские мастера домонгольского периода не уступали европейцам. Было только две области искусства, где мы сильно отставали: русские не знали витражей (завозить их к себе стали, начиная лишь с XIII века, а в Европе витражи делали, начиная с VI века). И у нас отсутствовала каллиграфия такого класса, как на Западе. Ну, это понятно: Европа не прерывала письменную традицию со времен Древнего Рима и Египта, а в России это искусство стало развиваться гораздо позже.

Так что приходится думать, что и мы некогда были или могли бы быть европейцами, но потом, когда татары надолго выбили нас из европейской обоймы, вернуться в нее толком нам так и не удалось.

Петр, конечно, «прорубил окно» в Европу. Но у меня все-таки нет ощущения, что мы после этого вернулись в европейский мир. В ожидании «окна» мы успели стать другими.

Что вы скажете на это?

1.6. Интересно, что за сто тридцать лет до наплыва во Францию русских эмигрантов, бежавших от Великой Октябрьской революции, история знала обратное явление: наплыв в Россию французских эмигрантов, бежавших от Великой французской революции. Они были приняты с распростертыми объятиями и открытым сердцем. И, надо признать, в XVIII–XIX веках эти французы (как и более поздние «осколки» Великой армии, застрявшие в «теле» России) очень сильно сдвинули культурную ситуацию в нашей стране. Хотя бы за счет огромного количества вдруг образовавшихся гувернеров и гувернанток при русских дворянских детях, не говоря уже о театре, офицерском корпусе, воздействии моды, литературы и печати вообще, и т. д.

Однако в ХХ веке зеркального повторения данной ситуации не произошло, несмотря на кажущееся модельное сходство ситуаций. Русские эмигранты не оказали столь же сильного влияния на поколения французов.

В чем причина такой асимметрии, на ваш взгляд?

1.7. Не кажется ли вам, что холодное отношение, которое испытали на себе русские эмигранты во Франции, отчасти обусловлено тем, что французы все еще любят свою Великую французскую революцию? Не стыдятся ее, а гордятся ею. Что лозунг «свобода, равенство, братство» до сих пор остается официальным наследием, от которого Франция не только не собирается отказываться, но и поднимает его на щит с неизбывным энтузиазмом?

Не в том ли все дело, что это более чем снисходительное отношение к своей революции, убившей всю старую Европу, французы перенесли на Октябрьскую революцию, убившую «всего лишь» старую Россию?

Я задал этот вопрос во многом еще и потому, что, когда я хожу по Парижу, лозунг про свободу, равенство и братство встречаю повсюду. Он даже на стене пожарной части может быть написан, на фронтоне детского сада, в самых неожиданных местах.

1.8. Существовала ли такая же незримая граница, то же отторжение между русской творческой частью эмиграции и немецкой публикой, немецкой критикой до 1924 года, пока Берлин еще был центром русской зарубежной культуры? Или же немцы воспринимали русских не так, как французы? (Говорю только о литературе и искусстве, о политике будет сказано ниже.) Почему Борис Зайцев писал: «Берлин еще не эмиграция… Чувство, что ты эмигрант, а не путешественник, появилось в Париже»? Неужели дело только в расстоянии, в большей удаленности от России?

Как немцы относились к русским эмигрантам? Сотрудничали или нет? Я знаю, что тот же Сомов, например, работал с немецкими издательствами и до революции, и после. Вам известны какие-то совместные, русско-немецкие инициативы того времени – художественные или литературные?

1.9. А теперь к вам вопрос чисто филологический, как к профессору-слависту. Вы, Ренэ Юлианович, что называется, живой носитель великолепного русского языка, впитанного вами от лучших его представителей, вы знаток его тонкостей. Но вы ведь природный француз, вообще – европеец в полном смысле слова, для вас французский язык родной, и его вы тоже знаете блестяще, да и другие европейские языки вам не чужды.

Язык всегда выражает саму душу народа, он соприроден нации, народу и является одной из самых главных его констант. Поэтому, зная оба языка, вы как бы знаете душу обоих народов. И русского, и французского. И вам наверняка не раз приходило в голову, что то, что можно сказать по-французски, нельзя сказать по-русски, и наоборот. Что француз в какой-то ситуации скажет так, а русский – вот этак. И наверняка эти тонкие различия в духовном строе французского и русского народов вам неоднократно бросались в глаза.

Мой вопрос связан с тем, что из всех племенных различий между этносами, между их национальной ментальностью (назову главные области этих различий: язык, религия, эстетические предпочтения, бытовая мораль поведения) язык является первичным и наиболее важным. Языковая дивергенция ностратической общности, приведшая к появлению разных народов, говорящих на языках индоевропейской группы, произошла очень давно, примерно пятнадцать тысяч лет до нашей эры. Язык первый и самый важный из этнических эпифеноменов, закрепивших биологическую дивергенцию «человека современного» (он же homo sapiens sapiens, он же кроманьонец). При желании, проводя сравнительный анализ языков, можно сделать капитальные выводы об отличиях народов, вплоть до разницы в племенном устройстве различных отделов мозга и гортани. И уж во всяком случае в племенном способе мышления и выражения чувств.

Но вы еще и знаток русской культуры и литературы, к тому же именно в ее высших проявлениях, хотя и европейская культура вам, само собой, не чужда.

Вопрос: видятся ли вам ментальные различия между русским и европейцем, если смотреть через призму языка и культуры? В чем они?

2. ОДНОГО ИЛИ РАЗНОГО ПОЛЯ ЯГОДЫ

2.1. Два миллиона русских эмигрантов… Огромное количество! Этого хватило бы на создание не то что русского гетто, а настоящего анклава, своей колонии, своего собственного мира, замкнутого и самодостаточного. Такого, какие, как мы знаем, порой создают куда менее многочисленные этнические диаспоры. Русские же уходили, эвакуировались с оружием. Вот и мой дед уходил на военном корабле из Севастополя в 1920 году (он был командиром корабля). Это была большая сила. Но они пошли в Константинополь, где их разоружили, отобрали корабли. А могли бы пойти на какие-нибудь острова, завоевать какой-нибудь остров, захватить небольшое государство где-нибудь в Африке. Могли создать какую-то единую колонию, анклав, автономию.

Ан нет! Не только гетто не сложилось, не выжило у русских, а и вся двухмиллионная масса растворилась к нашим дням в местных населениях разных стран. Ведь даже второе поколение не сохранилось как русские. А третье и подавно. Это очевидное и поразительное обстоятельство порождает вопросы.

Два миллиона уехавших… А сколько наберется русскоговорящих потомков этих эмигрантов? Общаются ли между собой все эти потомки первой волны и их дети? Поддерживают ли какую-то общинную русскую жизнь? А если нет, то куда же они все делись? Существуют ли сейчас потомки эмигрантов как диаспора? Почему они распылились?

Мы знаем, что многие диаспоры растворяются в окружающих, не выживают. Но закон ли это природы – вот в чем вопрос. Армяне не растворяются, евреи и цыгане не растворяются, живут своими диаспорами.

В чем же дело с русскими? Чем мы оказались хуже армян, евреев, цыган? Чего нам не хватает?

2.2. Вот интересно: вы перечисляете значительное количество русских журналов и газет, которые издавались русскими эмигрантами. А сейчас, кроме «Русской мысли», ничего не осталось. Радио «Свобода» -- и то сейчас перевели в Интернет и оно прекратило вещание. Никакой периодики на русском языке. Когда все это кончилось и почему?

2.3. Интересно получается: рухнул советский режим, упал железный занавес. Возвращайся – не хочу, да? Дети, внуки – многие ли едут в Россию? Есть ли у вас такие примеры? Потому что мы об этом ничего не знаем. Главное, что интересует: навсегда ли мы потеряли этот генофонд, этот человеческий материал, или нет?

2.4. Вам знакомо такое выражение – от осинки не бывает апельсинки? Я верю в силу генов. И знаю, что русская интеллигенция росла тысячу лет. Был медленный, естественный процесс, шла возгонка человеческого материала, человеческих качеств, поднимались послойно, постепенно, в течение тысячелетия. У нас ведь даже дворянство было не такое, как в Европе. Со времен Петра Первого, учредившего «Табель о рангах», путь к дворянским привилегиям открывался через личные заслуги для всех слоев населения, не исключая солдат и черносошных крестьян. Не слишком доброжелательный к нам Жозе де Местр, отнюдь не русофил, честно писал, однако, де Валезу: «Дворянское звание лишь помогает достичь чина, но ни один человек не занимает выдающегося положения благодаря одному лишь рождению; это и отличает сию страну от всех прочих».

Не только дворянство аккумулировало в себе лучшие соки народа. Купеческие и священнические династии также из века в век производили своего рода селекцию в своих сословиях, а начиная с XVIII столетия тот же процесс создавал и разночинную русскую интеллигенцию. Все верхние слои русского народа накануне революции были отборного (во всех смыслах слова) качества.

Поэтому то, что произошло в революцию, имеет прежде всего очень тяжелые генетические последствия. Сливки русских сливок были либо уничтожены, либо слились за рубеж. И все мои вопросы, связанные с возможной диаспоральной жизнью русских, возможным возвращением диаспоры возникли прежде всего из-за моей биологической обеспокоенности.

Проблема еще в том, что нынешняя молодежь, наиболее способная и талантливая, зачастую из России едет за рубеж. По статистике, до 40% юношей и девушек мечтает о таком переезде. Как это ни ужасно. Что ждет отколовшуюся, как дрейфующая льдина, часть русского народа? Вот у нашего общего знакомого – представителя «третьей волны» эмиграции – дочка и сын. Дочь еще говорит по-русски, сын уже только понимает родителей, но отвечает им по-французски.

Мы потеряли их всех навсегда? Почему?!

2.5. Вернемся к нашей теме. Мы с вами говорили о том, что не сложилась русская диаспора, что русские не создали своего гетто. Вы мне возразили – все-таки гетто было. Были свои летние лагеря, свой круг общения. Некая замкнутость и общинная жизнь все же была.

Вопрос вот какой. Все-таки они более-менее друг друга знали, варились в одном культурном пространстве. Насколько тесной, сплоченной была русская эмигрантская община, насколько существовала как единое целое? Царил ли в ней дух благородного взаимного сочувствия и солидарности? Национального единства и сцепки, поддержки друг друга? Или для нее была характерна та же фракционность и партийность, те же непримиримые настроения вплоть до непожимания рук, дрязг и склок, что и для русской интеллигенции до революции, и до наших дней – в самой России?

Пыталась ли эмиграция соблюсти единство в чуждом, чужеродном окружении?

А если нет, то почему? И по каким водоразделам расходилась? Насколько непроходимыми были водоразделы? Был ли раскол в эмиграции и по каким контурам?

2.6. То есть, они перенесли все свои противоречия и разногласия с собой в эмиграцию? Вот интересно. Эта разделенность по партийным штаб-квартирам, по иде­о­логическим кельям… в России она нередко приводила к различным конфликтам и эксцессам – нерукопожатию и т. п.

Отчасти о разделении в среде русской эмиграции вы говорите в своей книге: «Политически русская богема придерживалась скорее милюковского республиканского или кадетского направления. Монархистов среди писателей, художников практически не было»9; «За “Возрождением” [редактор П. Б. Струве] шла дурная слава: слишком выпирала монар­хическая тенденция. Если пользоваться агитпроповским клише: много белогвардейщины. Тогда как в “Последних новостях” [редактор П. Н. Милюков] царил республиканский дух, что больше отвечало зову времени. Но преуве­личивать эту разницу все же не стоит, для реальных условий, в кото­рых жила эмиграция, слишком упорное противостояние, взаимная непримиримость – все это было бы чистым снобизмом. Зато дух соперничества давал выход нерастраченной общественной энергии и создавал иллюзию продолжающейся идейно-политической и мировоззренческой борьбы, которая велась когда-то на оставленной “исто­рической родине”»10. «Раз уехали, значит белогвардейцы. Злопыхатели и клеветники. Все скопом: два миллиона отщепенцев и клеветников! А среди них были и монархисты, и республиканцы, и умеренные демократы, и социалисты всех мыслимых направлений и оттенков, в том числе вчерашние союзники большевиков по борьбе с царизмом – анархисты, меньшевики и эсеры. Были там и хранители веры, и атеисты. И люди вообще далекие от политики. Кого только не было!»11.

Помимо политических расхождений, вы кратко касаетесь и общемировоззренческих, и эстетических проблем: «Георгий Иванов, опубликовав в “Последних новостях” одну из самых язвительных статей о последнем сборнике поэм Ходасевича (“Собрание стихов”), не нашел ничего луч­шего, чем во втором номере “Чисел”, употребив весь свой талант, ко­торый признавали за ним даже его враги, снова написать статью по случаю двадцатипятилетия литературной деятельности Ходасевича, в которой издевался и над его личностью, и над его творчеством. Хода­севич проявил откровенную враждебность по отношению к тем, кто так или иначе вращался вокруг этого журнала, и бросил на него тень бесчестия, назвав снобами и декадентами с развращенными нравами наиболее верных сотрудников. Сам того не желая, он подтвердил миф о “тлетворном духе” русского Монпарнаса, который долго преследовал участников четверговых и субботних собраний в кафе “Куполь”, “Селект” или “Наполи”, в начале тридцатых годов ставших, как и ресто­ран “Доминик”, штаб-квартирами литературной и художественной Русской богемы. Приверженцы же Ходасевича обретались в кафе “Клозери де Лила”, на самом верху бульвара Монпарнас, отмежевавшись таким образом от этих мрачных полночных сборищ. Члены этой ма­ленькой группы – поэты Юрий Мандельштам, Владимир Смоленский, Георгий Раевский, Довид Кнут, Юрий Терапиано, а также Илья Голенищев-Кутузов, Алексей Дураков и Екатерина Таубер из Белграда, соби­равшиеся до 1933–1934 гг. вокруг Ходасевича и верного ему Вейдле, учредили литературное сообщество “Перекресток”, которое пропагандировало неоклассицизм и в 1930 г. опубликовало результаты своей поэтической деятельности – две тоненькие тетради. Но даже столь значительное влияние Ходасеви­ча на своих учеников не могло по­мешать им поддаться чарам “Зе­леной лампы”, и вскоре один за другим они были втянуты в круг “Чисел”, не отступив между тем от принципов поэтического искусст­ва, внушенных мэтром. С ним осталась только Нина Берберова, которая не была ни в их числе, ни с “Числами”»12.

Это все очень интересно, но мало. Хотелось бы узнать об этом подробнее и в более, если так можно выразиться, систематизированном виде.

Были ли иные формы общественной организации, общественной жизни эмигрантов, помимо редакций газет и журналов или знаменитого кружка Мережковских «Зеленая лампа»? Какие именно? Кого бы вы назвали из энтузиастов, сознававших миссию эмиграции и работавших на ее консолидацию?

Предпринимались ли попытки создать какую-нибудь надпартийную структуру или организацию, объединить представителей разных политических взглядов? Отдельным пунктом хотелось бы узнать о масонской солидарности тех русских эмигрантов, которые поддерживали ее как до, так и после революции. Имела ли значение масонская принадлежность эмигрантов?

2.7. Для русской эмиграции огромную роль играли газеты, журналы, издательства. Они обозначали границы различных политических и эстетических группировок, служили центрами консолидации творческих сил, во многом осуществляли ту миссию эмиграции, которую Зинаида Гиппиус обозначила словами «мы в послании». В вашем собрании, как я понимаю, все это представлено чуть ли не с абсолютной полнотой. Вы собрали практически всю периодику, во всяком случае, я думаю, что второго такого эксперта просто не существует.

Вот интересно: где издатели, редакторы находили средства на все эти многочисленные издания?

И второй вопрос. Со времен Великой французской революции есть закон об обязательном экземпляре, который должен депонироваться во Французскую национальную библиотеку. Распространялось ли это правило на русскую периодику? И существовала ли государственная официальная цензура над русскими изданиями?

2.8. То есть, я так понимаю, во Франции нет такого хранилища, где была бы исчерпывающая подборка русской эмигрантской печати?

2.9. Мы с вами упомянули в разговоре роль Церкви – объединяющую, позитивную, надпартийную. Всем ли эмигрантам и всегда ли православие виделось как объединяющее начало, как стержневая характеристика России? Известно, что Борис Зайцев был убежден, что русскость, душа России заключена в православии. Но все ли так считали или были исключения? Каким вообще было отношение к Церкви в целом, если говорить об эмиграции?

2.10. Я все время пытаюсь извлекать из эмигрантского опыта какие-то уроки для нас сегодняшних. И вижу, что пока ничего такого не получается. Недаром отец Всеволод (Чаплин) утверждает: «Русская эмиграция послереволюционных лет сегодня уже практически ни для кого не является идеалом». То ли просто время религии уходит или ушло. Хотя у мусульман это не так, у евреев это не так. Что-то происходит с христианскими странами, и, мне кажется, не только с Россией, потому что в Европе церкви не рушили и священников не расстреливали, но мне кажется, что здесь кризис религиозности ничуть не меньше, чем в России, а может, даже и больше.

То ли попы не те, то ли мы не те… Пусть так, а почему у мусульман люди не такие? Почему там мы не видим педерастов, алкоголиков, наркоманов?

2.11. Я задумался над вашим признанием: «Меня изумляло – люди уехали из страны, которой больше нет, по крайней мере для них, а продолжают писать, печатать, как ни в чем не бывало, неизвестно для кого. Для будущей, что ли, России, освобожденной от коммуниз­ма? Но тогда многим казалось, что коммунизм у вас будет вечно, все­гда, и нынешние перемены тогда были просто непредставимы. Или для других эмигрантов? Так и там просвещенных читателей было не так уж много. Когда ты целый день вкалываешь на заводах Рено или крутишь шоферскую баранку, вечером тебе скорей всего не до чтения… Эти люди шли против течения»13.

Мы с вами говорили, что интеллигенция в России была такой тоненькой плёночкой на расплавленной и раскаленной магме народной жизни. Меньше трех процентов – такова общая численность всех людей умственного труда от всего занятого населения России. Вот они переехали за рубеж, оказались в Югославии, Чехии, Франции, Прибалтике. Интересно, сохранился ли здесь столь мизерный процент этих избранных людей, этой элиты? Или все-таки эта тонкая пленочка стала толстым слоеным пирогом?

2.12. Вы пишете: «В пятидесятые и последующие годы для писателей любой ориентации считалось не только возможным, но и престижным печа­таться в появившемся после войны мюнхен­ском альманахе “Мосты”, который был создан ЦОПЭ – Центральным объединением полити­ческой эмиграции, этим боевым штабом эми­грантов второй волны, или так называемых пере­мещенных лиц. Они сполна вкусили советской системы, познали ее, притом не умозрительно, а на своей шкуре, на судьбе своих близких, и ника­ких ностальгических чувств не испытывали… “Мосты” можно считать стопроцентно антисоветским органом, и тем не менее даже относительно толерантные к советскому режиму эмигранты первой волны с большой охотой публиковали там свои сочинения»14.

Следует ли понимать так, что в 1950-е годы победная эйфория, приведшая весьма многих эмигрантов в лагерь советского патриотизма, спала, надежды на благополучное возвращение испарились, обнажился их иллюзорный характер, раскол эмигрантов по данному водоразделу пошел на убыль, зато наметилась новая платформа консолидации – чисто творческого, эстетического характера? Были ли эти самые «Мосты» неким индикатором нового отношения эмигрантов к Советскому Союзу? Окончания периода эйфории?

2.13. Вот вы приводите пример, противоположный альманаху «Мосты». Это журнал «Посев». Когда у нас рухнула советская власть, после 1991 года, в России начали активно работать структуры Народно-трудового союза, НТС, и в том числе редакция журнала «Посев» перебазировалась туда. И, надо сказать, отношение к ним в России, памятуя события 1941–1945 гг., как было неоднозначным, так и осталось. Поэтому ваше упоминание о «Посеве» очень интересно: «У “Посева” был очень дурной привкус из-за весьма топорной работы и ЦРУ, и КГБ, которые словно избрали этот журнал для своих игр. Какой-то полигон, где “отстреливались” две самые могущественные спецслужбы мира. Даже и не разберешь, кто там больше хозяйничал: Вашингтон или Москва?».

Как говорится, хорошо, да мало. Нельзя ли узнать подробнее, что стоит за этой характеристикой? Это важно для современных россиян.

2.14. А вот вопрос принципиального, теоретического плана. Перед русскими история постоянно ставила выбор, что лучше – отечественный деспот или иноземный захватчик. Выбор между отечественной деспотией и властью иноземного захватчика – выбор традиционный, я бы сказал – экзистенциальный для нашего русского народа. Он всегда в целом однозначен: пусть будет лучше свой деспот, чем иностранный властелин, какими бы обещаниями тот ни выманивал лояльность. Таков наш вечный и неизменный код, наш архетип, алгоритм русского национального поведения, несмотря на неизбежные погрешности-отклонения. Судя по вашим книгам, он не изменился и в русской диаспоре 1940-х годов, в пору смертельного русско-немецкого противостояния.

Но вот я нашел у вас интересное высказывание: «По большому счёту, никто из писателей старшего, а тем более младшего поколения не был за победу Германии. Никто из них не мог её считать благом для России, тем более после Сталинградской битвы и крушения вермахта в феврале сорок третьего года… Все здравомыслящие литераторы понимали, что фашисты являются в данный момент врагом номер один для России. Фашисты, а не боль­шевики».

В этом абзаце вы отчасти противопоставили друг другу старшее и младшее поколение эмиграции. Нельзя ли пояснить этот ход мысли, расшифровать и детализировать для нас отличие поколений? Как развивалась эта тенденция, клонилось ли дело к конфликту, взаимонепониманию старших и младших? И, в частности, как и почему у довоенных младоэмигрантов изменилось к лучшему отношение к России, к СССР, по сравнению со староэмигрантами? Младшие были большими советскими патриотами, чем старшие?

2.15. Вопрос, связанный с нашим временем. Сегодня, когда русский встречает русского за границей, он делает вид, что по-русски не понимает и что он сам местный. Никакой тяги у нынешних туристов и вообще у русских друг к другу нет. Вот немцы увидят где-нибудь немцев – сядут вместе, выпьют пива, споют песню и т. д. Русский же, услышав русскую речь, делает вид, что он вообще не отсюда. А как было в те времена? Тянулись ли русские друг к другу? Что изменилось, на ваш взгляд? Почему тогда было так, а сейчас вот эдак?



 
< Пред.   След. >


Свежие новости
Популярное
Голосование
Вы член НДПР?
 
Кто он-лайн
Сейчас на сайте:
Гостей - 2
© - Все права принадлежат их обладателям. 2006 - 2017
При полной или частичной перепечатке материалов сайта гиперссылка на sevastianov.ru обязательна.




Яндекс цитирования