sevastianov .ru
Севастьянов Александр Никитич
Сегодня среда
26 июля 2017 года


  Главная страница arrow Книги arrow Раса и этнос arrow Этнос и нация

Этнос и нация

Версия для печати Отправить на e-mail
А где же монголы, по имени которых названо „иго“, тяготевшее над Русью 240 лет? Как этноса их не было, ибо всем детям Джучи на три орды по завещанию Чингиса досталось 4 тыс. воинов, из коих только часть пришла с Дальнего Востока. Этих последних называли не „татары“, а „хины“, от китайского названия чжурчжэньской империи Кин (совр. Цзинь). Это редкое название последний раз упомянуто в „Задонщине“, где „хиновином“ назван Мамай. Следовательно, „иго“ было отнюдь не монгольским, а осуществлялось предками кочевых узбеков, коих не нужно путать с оседлыми узбеками, хотя в XIX в. они смешались, а ныне составляют единый этнос, равно чтящий Тимуридов и Шейбанидов, бывших в XVI в. злейшими врагами, потому что эта вражда потеряла смысл и значение уже в XVII веке…

Приведенных примеров достаточно, чтобы констатировать, что этническое название или даже самоназвание и феномен этноса как устойчивого коллектива особей вида Homo sapiens отнюдь не перекрывают друг друга».

Добавить к сказанному нечего.

Гумилев об общности языка как псевдооснове этничности

На чем же держится этническая идентичность, что скрепляет ее, если не самосознание? Как мы помним, многие, в том числе Чебоксаровы, в первую очередь называют язык.

Но Гумилев твердо отметает и это основание:

«Не единство языка, ибо есть много двуязычных и триязычных этносов и, наоборот, разных этносов, говорящих на одном языке. Так, французы говорят на четырех языках: французском, кельтском, баскском и провансальском, причем это не мешает их нынешнему этническому единству, несмотря на то, что история объединения, точнее – покорения Франции от Рейна до Пиренеев парижскими королями, была долгой и кровавой. Вместе с тем мексиканцы, перуанцы, аргентинцы говорят по-испански, но они не испанцы. Недаром же пролились в начале XIX в. потоки крови лишь для того, чтобы разоренная войной Латинская Америка попала в руки торговых компаний Англии и США. Англичане Нортумберленда говорят на языке, близком норвежскому, потому что они потомки викингов, осевших в Англии, а ирландцы до последнего времени знали только английский, но англичанами не стали. На арабском языке говорит несколько разных народов, а для многих узбеков родной язык – таджикский, и т. д.

Кроме того, есть сословные языки, например, французский – в Англии XII–XIII вв., греческий – в Парфии II–I вв. до н. э., арабский – в Персии с VII по XI в. и т. д. Поскольку целостность народности не нарушалась, надо сделать вывод, что дело не в языке.

Более того, часто языковое разнообразие находит практическое применение, причем эта практика сближает разноязычные народы. Например, во время американо-японской войны на Тихом океане японцы так научились расшифровывать американские радиопередачи, что американцы потеряли возможность передавать секретные сведения по радио. Но они нашли остроумный и неожиданный выход, обучив морзянке мобилизованных на военную службу индейцев. Апач передавал информацию наваху на атабасском языке, ассинибойн – сиусу – на дакотском, а тот, кто принимал, переводил текст на английский. Японцы раскрывали шифры, но перед открытыми текстами отступили в бессилии. Поскольку военная служба часто сближает людей, индейцы вернулись домой, обретя „бледнолицых“ боевых товарищей. Но ведь и ассимиляции индейцев при этом не произошло, ибо командование ценило именно их этнические особенности, в том числе двуязычие. Итак, хотя в отдельных случаях язык может служить индикатором этнической общности, но не он ее причина.

Заметим, что вепсы, удмурты, карелы, чуваши до сих пор говорят дома на своих языках, а в школах учатся на русском и в дальнейшем, когда покинут свои деревни, практически от русских неотличимы. Знание родного языка им отнюдь не мешает.

Наконец, турки-османы! В XIII в. туркменский вождь Эртогрул, спасаясь от монголов, привел в Малую Азию около 500 всадников с семьями. Иконийский султан поселил прибывших на границе с Никеей, в Бруссе, для пограничной войны с „неверными“ греками. При первых султанах в Бруссу стекались добровольцы – „газии“ со всего Ближнего Востока ради добычи и земли для поселения. Они составили конницу – „спаги“. Завоевание Болгарии и Македонии в XIV в. позволило турецким султанам организовать пехоту из христианских мальчиков, которых отрывали от семей, обучали исламу и военному делу и ставили на положение гвардии – „нового войска“, янычар. В XV в. был создан флот, укомплектованный авантюристами всех берегов Средиземного моря. В XVI в. добавилась легкая конница – „акинджи“ из завоеванных Диарбекра, Ирака и Курдистана. Дипломатами становились французские ренегаты, а финансистами и экономистами – греки, армяне и евреи. А жен эти люди покупали на невольничьих базарах. Там были полячки, украинки, немки, итальянки, грузинки, гречанки, берберки, негритянки и т. д. Эти женщины в XVII–XVIII вв. были матерями и бабушками турецких воинов. Турки были этносом, но молодой солдат слушал команду по-турецки, беседовал с матерью по-польски, а с бабушкой по-итальянски, на базаре торговался по-гречески, стихи читал персидские, а молитвы – арабские. Но он был османом, ибо вел себя, как подобало осману, храброму и набожному воину ислама.

Эту этническую целостность развалили в XIX в. многочисленные европейские ренегаты и обучавшиеся в Париже младотурки. В XX в. Османская империя пала, а этнос рассыпался: люди вошли в состав других этносов. Новую Турцию подняли
потомки сельджуков из глубин Малой Азии, а остатки османов доживали свой век в переулках Стамбула. Значит, 600 лет этнос османов объединяла не языковая, а религиозная общность» [22].

Гумилев об иных фальшивых «духовных скрепах»

Не успев рассказать нам об этнообъединяющей роли религии, Гумилев тут же сам разрушает это впечатление:

«Этнос более или менее устойчив, хотя возникает и исчезает в историческом времени. Нет ни одного реального признака для определения этноса, применимого ко всем известным нам случаям. Язык, происхождение, обычаи, материальная культура, идеология иногда являются определяющими моментами, а иногда – нет…

Идеология и культура тоже иногда являются признаком, но не обязательным. Например, византийцем мог быть только православный христианин, и все православные считались подданными константинопольского императора и „своими“. Однако это нарушилось, как только крещеные болгары затеяли войну с греками, а принявшая православие Русь и не думала подчиняться Царьграду. Такой же принцип единомыслия был провозглашен халифами, преемниками Мухаммеда, и не выдержал соперничества с живой жизнью: внутри единства ислама опять возникли этносы. Как мы уже упоминали, иногда проповедь объединяет группу людей, которая становится этносом: например турки-османы или сикхи в Северо-Западной Индии. Кстати говоря, в империи османов были мусульмане-сунниты, подвластные султану, но турками себя не считавшие, – арабы и крымские татары. Для последних не сыграла роли даже языковая близость к османам. Значит, и вероисповедание – не общий признак этнической диагностики»[23].

Территория, ландшафт, этничность

Осталось прояснить последний маркер в сталинской формуле этничности, которого мы пока лишь поверхностно коснулись: территория, которую порой понимают и как ландшафт. Было время, когда этому фактору придавалось преувеличенное значение. Так, Л. С. Берг в книге «Номогенез» (Пг., 1922) писал: «Географический ландшафт воздействует на организм принудительно, заставляя все особи варьировать в определенном направлении, насколько это допускает огранизация вида. Тундра, лес, степь, пустыня, горы, водная среда, жизнь на островах и т. д. – все это накладывает особый отпечаток на организмы. Те виды, которые не в состоянии приспособиться, должны переселиться в другой географический ландшафт или вымереть»[24].

На этом излишне категорическом высказывании Берга построил свою концепцию «вмещающего ландшафта» (он же «месторазвитие») Гумилев, положив ее, в свою очередь, в фундамент теории этногенеза. Но дело в том, что человек – не селедка[25], не райская птица и не морской котик. Он обладает креативным умом, а это все меняет.

В главе «Раса и этнос» уже говорилось о том, что благоприобретенные (адаптивные) признаки не наследуются, а наследственные признаки не адаптивны и никакой ландшафт не может их изменить. Берг напрасно механически перенес на человека способность растительного и животного мира к адаптации: ведь у людей этот процесс проходит совсем иначе. Люди, как правило, выживают в новом ландшафте не по причине биологической изменчивости (хотя и такие исключения иногда встречаются[26]), а потому что либо преобразуют природу, либо создают антропогенные адаптивные механизмы. Говоря грубо и упрощенно, оказавшись на Севере, люди не покрываются густой и длинной шерстью, подобно полярным волкам (сугубая шерстистость, в полном соответствии с генетическим наследием неандертальца, свойственна как раз южанам, а не народам Севера), а одевают шубы, строят теплые дома (даже изо льда, как эскимосы, если больше не из чего), используют огонь и т. д. Живя у воды и кормясь от ее щедрот, человек так и не вырастил ни перепонки на конечностях, ни жабры, а уже в неолите освоил строительство свайных поселений, усовершенствовал водный транспорт и орудия лова, со временем создал плантации устриц и жемчужных раковин, рыбные заводы. И т. п.

Далее. Как мы уже знаем, территория зарождения, формирования этноса и территория его расселения – зачастую совсем не одно и то же. Поменяв место жительства, человек не изменит свою морфологию, а лишь освоит новые приемы и инструменты жизни, развернет по-новому свой потенциал, свои способности. Выше мы говорили о том, что прародиной кроманьонца и его прямого потомка – нордика – принято считать Север. Однако вот парадокс: древние нордики оказались наиболее могущими среди инорасовых современников в смысле культуры и цивилизации, но… лишь оказавшись совсем в иных, южных ландшафтных и климатических условиях. Ибо из восьми географических очагов древнейших государств (Египет, Месопотамия, Финикия, Палестина, Малая Азия, Закавказье, Иран, Северная Индия и Китай) – шесть обустроено именно европеоидами и их метисами, лишь один монголоидами и один, возможно, негроидами (дравидийская Хараппа и Мохенджо-Даро в Северной Индии, где позже, в сер. II тыс. до н.э., обосновались индоарии). Чернокожие нубийцы, овладевшие на время древним Египтом, тут не в счет, ибо вклада в цивилизацию они не дали, в отличие от завоевателей-гиксосов (белого семитско-хурритского этнического конгломерата), подаривших в 17 в. до н. э. египтянам коневодство, колесный транспорт и чисто алфавитное, неиероглифическое письмо. А если мы добавляем в этот список Этрурию, Элладу и Рим, а также империю Майя, то и вовсе становится очевидно: возникновение всех древнейших государств и великих цивилизаций между 15 и 40 градусами северной широты указывает на климатический пояс, наиболее благоприятный для человека. Именно там кроманьонец, скорее всего, и зародился до своего вынужденного перемещения на Север и именно туда вернулся после катастрофы (из-под ледника), чтобы снова подняться и расцвести. При этом северные широты оставались чем-то вроде расового депозитария кроманьонца, некоего инкубатора, где один за другим вызревали зародыши великих народов.

О том, что Север не является в действительности истинной прародиной кроманьонца, говорит уже сам факт изначально высокого культурного развития этой проторасы по сравнению с жившим несколько южнее неандертальцем. А ведь крайне суровые условия не очень-то способствуют развитию этносов, отнимая на выживание все силы, которые могли бы пойти на саморазвитие (пример: чукчи, эскимосы, тунгусы, коряки и другие арктические народы)[27]. И долгие века, пока на Юге великие цивилизации сменяли одна другую, на Севере не происходило ничего отдаленно подобного.

Однако впоследствии европейская цивилизация бесподобно развилась, как ни странно, именно в северных широтах, затмив древние цивилизации Юга и Востока. О причинах этого будет сказано в своем месте. Но даже в свете данного факта мысль о том, что «наиболее стимулирующие» климатические условия, в которых оказался европеец (не слишком суровые, но и не слишком расслабляющие), оказались причиной наиболее высокого в мире цивилизационного уровня, также приходится отбросить. Поскольку на соседнем континенте, в Северной Америке, подобного развития в точно такой же климатической зоне не произошло, пока туда не переселились те же европейцы.

В итоге вновь и вновь приходится предполагать, что основной предпосылкой высокого и интенсивного развития является не ландшафт, не территории, не климат, а именно и только генетическое наследие, биологически обусловленный дар. Безусловно, некоторые поверхностные, второстепенные, хотя, возможно, и яркие этнические особенности может диктовать ландшафт и связанный с ним modus vivendi et operandi. Но ошибется тот, кто положит эти благоприобретенные, но преходящие, не наследуемые и легко изменяемые в иных условиях признаки в основу этничности. Особь принадлежит своему этносу независимо от места жительства.



 
< Пред.


Свежие новости
© - Все права принадлежат их обладателям. 2006 - 2017
При полной или частичной перепечатке материалов сайта гиперссылка на sevastianov.ru обязательна.




Яндекс цитирования