Sidebar

03
Ср, март

Европейцы ли русские

Идеология Русского Национализма

Древнюю Русь соседствующие с ней скандинавы именовали Гардарикой – Страной городов. В отличие от Запада, именно города, а не замки и поместья феодалов, не княжеские дворы и монастыри были главными центрами жизни и развития нашей страны. По сведениям, почерпнутым из летописей, с Х по середину XIII века, М.Н. Тихомиров подытожил: «Общее количество русских городов... ко времени монгольского нашествия, вероятно, подходило к 300»1. На пространстве всей Европы, как Западной, так и Восточной, Русь в IX – первой половине XIII века вовсе не выглядела пасынком европейской цивилизации.

Конечно, Византия – цветущий наследник разложившейся античной традиции – во многом цивилизационно превосходила нашу древнюю родину, но что касается Западной Европы, ориентирующейся на пребывающий в захирении Рим, тут в чем-то Русь уступала, а в чем-то, напротив, первенствовала. Страна была богатой, могущественной и весьма цивилизованной, относительно большинства ее соседей на Западе и Востоке.

Впрочем, и с Византией все было не так просто: показатель относительного могущества Руси – неоднократные победоносные походы Олега, Игоря, Святослава, Владимира и Ярослава Мудрого на Восточную Империю. Если даже древние полудикие предки славян – склавины и анты – наводили ужас на культурных византийцев, предпочитавших лучше откупиться, чем воевать с ними, то подробности войн названных князей позволяют говорить о большом техническом прогрессе, в т.ч. в области вооружений, о стратегическом и тактическом мастерстве русов. Чего стоила одна, до смерти перепугавшая византийцев, инженерная идея Олега поставить свой флот на колеса и полем двинуть его под парусами на потрясенного врага!

Но сравнение с первенствующей в том мире Византией сейчас нас мало занимает. А вот что касается Запада, то многие свидетельства говорят о превосходстве или, по крайней мере, равноценности русской культуры IX-XIII вв.

Известно, что мостовые Новгорода на 200 лет старше парижских и на 500 – лондонских, они появляются уже в Х веке, во время княжения Святослава. Были деревянные тротуары в Киеве, в Суздале. А в XII в. в Новгороде уже были водопровод и канализация. Все эти удобства тоже были деревянные; цельные стволы дубов выжигались и высверливались изнутри, превращаясь в прочные и долговечные трубы, вставлявшиеся одна в другую по принципу «верхушка в комель». Кустарно? Зато остроумно, а в средневековой Европе и таких не было – римские акведуки в Испании и Франции не в счет, ведь это не их заслуга. К 1133 году относится древнейшее достоверное упоминание Великого моста через широкий Волхов в Новгороде. Не удивительно, что этот город по заслугам входил в состав Ганзы – торгового союза северноевропейских городов, в котором занимал не последнее место. Интересно в данной связи наблюдение историков-экономистов, что в Киевской Руси, как и в Византии, монетарная экономика превалировала над натуральным хозяйством, в отличие от современных им западноевропейских стран. Иными словами, уровень нашего экономического развития был выше на целую фазу2.

Сегодня в зарубежной историографии всецело господствует мнение, лаконично и твердо выраженное Дж. Мариоттом: «Россия не является и никогда не являлась членом европейской семьи. Еще со времен падения Римской империи и миграций, вследствие завоеваний викингов и тевтонцев, между скандинавами, англичанами, немцами, французами, иберами и итальянцами сложилась определенная степень родства, несмотря на все значительные различия в их развитии. Даже Польша, благодаря своей приверженности западной форме христианства, имела некоторое родовое сходство с Европой. Россия же нет»3.

Доля истины в этом есть: если Россия и есть Европа, то весьма особенная, «не такая», не «западноевропейская». Стоит, однако, обратить внимание на то, что данный постулат высказан в книге, охватывающей относительно поздние века. В домонгольские времена все было не совсем так.

С одной стороны, Древняя Русь, дотатарская, в своих торговых и культурных связях была больше ориентирована на Византию, Балканы и Подунавье, чем на Западную Европу, и главными транспортными артериями, по которым осуществлялись эти связи, были реки Волга, Дон и Днепр, текущие на юг.

С другой стороны, престиж русских городов (не только Новгорода и Киева) и Руси в целом был на Западе достаточно велик, и никакой духовной пропасти между русским и западным миром в те времена еще не сложилось. Судить об этом с уверенностью позволяют династические браки, начиная с Владимира Святого, появшего за себя в т.ч. византийскую царевну. Владимир заложил этим прочную традицию. Характернейший факт: все три его внучки, дочери Ярослава Мудрого (978-1054), вышли замуж за европейских владык: Елизавета за норвежского принца Гарольда, Анастасия за короля Венгрии и Анна за французского короля Генриха I (первоначально сваталась за германского короля Генриха III, что тоже неплохо). Более того. Сам Ярослав Владимирович был женат на шведской королевне, его сестра стала женой польского короля (всего в домонгольский период насчитывается 15 русско-польских династических браков), его сын Всеволод женился на византийской царевне, а внук Владимир Мономах – на английской принцессе, а правнук Мстислав Великий – на шведской королевне, а дочери Мстислава вышли за датского, венгерского, норвежского королей и византийского царевича и т.д.

Все это однозначно свидетельствует о том, сколь высоко котировалась дотатарская Древняя Русь среди первейших дворов Европы, если самые высокородные правители стремились связать себя с нею династическими браками. Так не ведут себя передовые страны с отсталыми, которых невозможно признать за «членов европейской семьи», выражаясь словами Мариотта.

А вот в годы татарского владычества и феодальных междоусобиц, войн за великое княжение, почетное породнение русских великих князей с европейскими монархиями немедленно прекращается (если не считать женитьб заметно ниже рангом на половецких да литовских княжнах). И не восстанавливается аж до самого XVIII века – за исключением Ивана III, который внезапно по протекции папы римского подобрал себе беглую сироту-бесприданницу Зою Палеолог, дочь византийского императора, после плачевного крушения империи (можно сказать, приобрел жену по случаю).

Но вот его дочерям посол императора Фридриха III уже предлагал в качестве женихов лишь второго сорта владетельных особ: Баденского маркграфа, курфюрста Саксонского, маркграфа Бранденбургского. Попытка же Ивана III со своей стороны залучить в зятья императорского сына, Максимилиана, провалилась. Для своего старшего сына Иван не нашел лучшей невесты во всей Европе, кроме дочери молдавского господаря. Младшему сыну Василию и вовсе пришлось первым браком жениться на боярской дочери Соломонии Сабуровой, а вторым – на Елене Глинской из рода литовских вельмож, восходящего к хану Мамаю. Династическими эти браки не назовешь.

Попытки его внука Ивана IV (Грозного) жениться на шведской принцессе или английской королеве также успеха не имели, выше кабардинской княжны его брачные претензии так и не поднялись.

За беглого шведского принца Густава попытался в 1601 году выдать дочь Ксению Борис Годунов, но тот, приехав в Москву, продолжал открыто жить с любовницей, и дело, не дойдя до брака, окончилось высылкой сумасбродного шведа в Углич. Через год Борис попытался залучить себе в зятья Иоанна, брата короля Дании (московские вельможи негодовали, не желая видеть иноземца и нехристя в такой роли), но тот в Москве подхватил горячку и умер. В конце концов отчаявшийся отец послал посольство в Грузию, чтобы хоть там сыскать какую-нибудь княжну в невесты сыну Федору, но даже в такой периферийной стране эта затея не имела успеха.

Не претендовали на династические браки и первые Романовы, включая царевну Софью. Заведомую беспочвенность подобных притязаний приходилось прикрывать мотивом русской религиозной исключительности, из-за чего все царевны с молодых лет были сурово и несправедливо обречены на монастырское заточение во избежание мезальянса – социального либо (якобы) конфессионального. Непростительное расточительство русского царственного генофонда под припев «зелен виноград»!

Однако позже, когда Россия вернула себе могущество и «европейскость», традицию династических браков немедленно удалось возобновить, начиная с царевича Алексея и царевны Анны, сына и дочери Петра Великого.

Отметим еще одну важнейшую традицию, вполне развитую в домонгольский период, заглохшую в эпоху ига и вновь расцветшую уже в XVI столетии: это наступательные, победоносные войны русских с народами Запада, включая Польшу и Литву. К примеру, в 1076 г. Владимир Мономах совершил успешный поход против немецкого императора Генриха IV. Русские войска с боями прошли Богемию и остановились в Силезии, западнее города Глогау. Позднее, в 1254 г. дружины Даниила Галицкого сражались с немцами в Чехии и Германии за Одером, возле города Оппель. Немало было и русско-польских войн, начиная уже с Владимира Святого.

После татарского нашествия Русь уже не могла так эффективно проводить свой интерес на Западе и, вплоть до Ливонской войны, только теряла от военной агрессии западных соседей, в первую очередь, поляков и литовцев, отчасти шведов и немцев. Своеобразным исключением стало участие в Грюнвальдской битве трех смоленских полков, поставленных в центре союзной обороны и выдержавших главный, самый страшный удар тяжелой конницы Валленрода. Мощь тевтонского ордена не была бы сломлена без этой относительно небольшой, но все решившей русской силы. Не стоит забывать, однако, что Смоленск в те годы входил в т.н. Литовскую Русь и находился в юрисдикции Витовта, а не московских князей.

Эти факты заставляют нас вновь вернуться к разговору о взаимном соотношении культурных уровней России и Европы IX-XIII вв.

В ту далекую пору русским в голову бы не пришло комплексовать перед лицом европейской цивилизации. Ни о каком «догоняющем» характере нашего, и без того передового, развития не могло быть и речи. Характерно, что побывав в Реймсе и Париже, будущей столице мира, королева Франции Анна Ярославна имела основания жаловаться в письмах к отцу: «В какую варварскую страну ты меня отослал. Дома здесь мрачные, церкви – некрасивые, а обычаи ужасны...»4. Такую оценку можно было дать только в сравнении, а сравнивала она, понятное дело, с Киевом, с другими русскими городами.

Анна знала, что писала. Ведь именно ее отец Ярослав заложил в 1037 году «город великий Киев», увеличив его территорию более чем в десять раз и выстроив храм св. Софии по образцу цареградского. Недаром выдающийся католический писатель-хронист Адам Бременский (ум. после 1081) назвал город «соперником Константинополя». Как показали раскопки археологов, «Большой Киев» при Ярославе достиг 400 га и был окружен валом высотой 14-15 м и длиной 3,5 км.

Но и до того Киев был одним из самых больших городов Европы, вызывавшим восхищение современников. К примеру, хронист и епископ города Мерзебурга Титмар (975-1018) указывал, что ко времени смерти Владимира Первого «в этом большом городе, составляющем столицу этого государства, имеется более 400 церквей и 8 рынков, народу же неизвестное множество» (кн. 8, гл. 32). Подсчеты советских ученых позволили уточнить: население города Киева должно было достигать 50-80 тыс. человек. Для сравнения: Париж, один из крупнейших европейских городов, в начале XIII в. имел около 100 тыс. жителей, Страсбург в XIV в. – 20 тыс., Бремен в 1349 г. – 30 тыс., Франкфурт-на-Майне в XIV в. – 8 тыс.

О масшатбах русского градостроительства зачастую приходится судить по летописным рассказам о больших пожарах. Они весьма впечатляют. К примеру, Никоновская летопись утверждает, что в Киеве в пожаре 1017 г. (через два года после смерти Владимира Святославича) погорело «яко до семи сот» церквей, а Лаврентьевская летопись сообщает, что в пожаре 1124 г. их сгорело в городе «близь шести сот». Русские города легко горели, но легко и восстанавливались в своем деревянном обличье.

Вторым после Киева по величине и значению древнерусским городом был Новгород Великий, в котором с 1045 г. до XIX в. сгорело не менее 816 церквей5. Сведения об этих опустошительных пожарах (всего их было более 100) достаточно подробны, что позволило историкам предположить, что в начале XI в. в Новгороде проживало около 5-10 тыс. человек, а в начале XIII в. – 20-30 тыс.

Одним из крупнейших городов Руси первой трети XIII в. был Смоленск. Судя по записи Троицкой летописи под 1230 г., во время мора, продолжавшегося два года, в городе было похоронено 32 тыс. человек, но жизнь в нем не прекратилась, следовательно первоначально население существенно превышало данную цифру.

Крупными по европейским меркам были Ярославль (в пожаре 1221 г. сгорело 17 церквей); Ростов Великий (во время пожара 1211 г. погибло 15 церквей); Владимир-на-Клязьме (в 1186 г. сгорело 32 церкви). Их население, по расчетам, составляло от 10 до 20 тыс. человек.

Всего же в Гардарике-Руси, по данным М.Н. Тихомирова, общая численность городского населения Руси, проживавшего в начале XIII в. в примерно 300 городах, должна была приближаться к полумиллиону6. Что на фоне общего количества проживавших на Руси в то время людей, оценивающегося примерно в 7,75 млн человек7, составляет весьма высокий по тем временам процент.

Уже эти скупые цифровые данные помогают понять русского писателя XIII века, не сдержавшего своих чувств, сочиняя предисловие к житию Александра Невского: «О светло светлая и украсно украшена земля Русьская! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми, удивлена еси реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокими, дубравами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковными и князьями грозными, бояры честными, вельможи многами – всего еси испольнена земля Руськая».

Наряду с природными чудесами, Русь, как видно, удивляла искусством градостроения, архитектуры, изобразительного и прикладного искусства. И впрямь, ни архитектура, ни камнерезное мастерство, ни мозаики и фрески русских людей того времени, судя по уцелевшим образцам, отнюдь не уступали лучшим аналогам романской Европы. Во многом обязанные урокам высокого класса, полученным от Византии, от греческих учителей, русские архитекторы и художники-монументалисты привносили в свои произведения и национальное своеобразие. Особенно в резной белокаменный декор, отразивший стилистику деревянной резьбы, как можно судить по Дмитровскому собору во Владимире или княжеским палатам в Боголюбово. Далеко не всякий европейский собор того времени сравнится с этими шедеврами. Хотя некоторые исследователи доказывают, что западные строители, художники и ремесленники, носители романской стилистики, трудились по найму на Руси, но их воздействие на русскую традицию не было определяющим.

До нашего времени не дошли многие главнейшие памятники древнейшего русского каменного зодчества: Десятинная церковь, разрушенная монголами, и радикально перестроенный Софийский собор в Киеве, а также и многое другое. Но и сохранившееся позволяет делать вполне определенные выводы. Тем более, что, скажем, образ Киевской Софии просматривается в Софии Новгородской, а к ней, в свою очередь, близок также пятинефный Софийский собор в Полоцке (середина XI в.). Все три собора роднит между собой и техника кладки. Напомню, что Киевская София строилась под впечатлением от Софии Цареградской и, если не превзошла ее по грандиозности масштабов, остроумию инженерно-строительного решения и богатству внутреннего убранства, то во всяком случае стала самым великолепным храмом Европы того времени. В частности, ее мозаики не имели равных на Западе.

Упомяну и другие выдающиеся образцы древнерусской архитектуры: трехнефный, трехапсидный собор Спаса Преображения в Чернигове (1036); одноглавый трехнефный шестистолпный Успенский собор Киево-Печерского монастыря (1073–1077), аналогичный собор Выдубицкого монастыря (1070–1088) и не сохранившийся после Великой Отечественной войны собор Михайловского Златоверхого монастыря (1108–1113), церковь Спаса на Берестове (начало XII в.); в Новгороде церковь Благовещения на Городище (1103), Никольский собор на Ярославовом дворище (1113); Рождественский собор Антониева монастыря (1117) и Георгиевский собор Юрьева монастыря (1119), расположенный на другой стороне Волхова, церковь Спаса Нередицы (1199) и др.

Русские мастера, подражая византийцам, увлеченно и с большим мастерством использовали фрески и мозаики для украшения подкупольного пространства, апсид, стен и колонн. Что во многом искупало отсутствие витражей и позволяло «выровнять счет» с Западом.

Интересно, что традиции дохристианской Руси, ее народного быта и творчества уже в этих ранних образцах начинают определять отход от византийского духовного наследия, несмотря на полное заимствование технологий. Эта самобытность проявляется и в травяных орнаментах, и в изображении скоморохов и русалок, охотничьих сцен, воспроизводящих типично русские способы охоты и русских зверей, а что самое главное – в русской, а не греческой или семитской типажности лиц на фресках (ср.: св. Пантелеимон в центральном нефе Киевской Софии). Отмечу, что в иконе эта революция изобразительной этничности началась лишь после победы на Куликовом поле. Подражая великому константинопольскому образцу, древние киевские художники даже изобразили, правда, не в мозаике, а на фресках, княжичей – детей князя Ярослава и самого князя с миниатюрным храмом в руке.

Сравнив названные храмы с, допустим, наиболее древней сохранившейся церковью Парижа – Сен-Жюльен-ле-Повр (1165-1220), легко отметить, что внушительностью монументальной архитектуры, гармонией пропорций и мастерством кладки русские храмы дают куда более совершенный образец строительства. Правда, в этой неказистой старинной парижской церковке, преимущественно романской архитектуры (скругленные, а не стрельчатые арки и часть окон, сводчатый туннелеобразный потолок центрального нефа без нервюр и т.д.), уже просматриваются местами робкие начала готического стиля (ряд окон имеет едва намеченную стрельчатость, на потолке боковых нефов – простейшие нервюры). В этом отразился плавный переход от увядающего стиля к расцветающему, совершавшийся в течение полувека. Впоследствии именно готика достигнет величайших высот и ярко обозначит, как, может быть, ничто другое, всю бездну духовного отличия европейца от русского человека8, но тогда, в начале XIII века, это отличие было еще еле заметно. И уж во всяком случае, оно не позволяет говорить о каком-то превосходстве западной архитектурной мысли и традиции над русской.

Ранняя икона Древней Руси дошла до нас, к несчастью, в слишком недостаточном количестве (всего около 50 единиц). Мы догадываемся, что в XI веке уже было создано множество икон (известно даже имя одного из иконописцев – Алимпия, жившего в конце того столетия). Однако пожары, войны и нашествия уничтожили большую их часть. О самом страшном из подобных несчастий речь впереди. Тем не менее, можно утверждать, что весьма долгое время, по крайней мере до XIII века, не только архитектура и стенная роспись, но и русская живопись (иконопись) также ни в чем не уступала европейской. Во многом это было обусловлено высокой византийской традицией, но так или иначе, а факт налицо. Достаточно взглянуть хотя бы на прославленные флорентийские иконы того времени, чтобы в этом убедиться.

Правда, в Европе в указанном веке уже появляется первый живописный светский портрет (французского короля Иоанна Доброго), на триста лет обгоняя рождение данного жанра в России. Но это не значит, что портреты не писались на Руси. Пусть не на доске или холсте, но на фресках (например, в Софии Киевской) или в книжной миниатюре (великокняжеская семья в «Изборнике Святослава», Ярополк и его семья в «Трирской псалтыри») русские исторические светские персонажи изображались уже в XI веке.

Что можно сказать о прикладных видах искусства9? Общий вывод таков: ни в ювелирном деле (скань, зернь, чернь, финифть, т.е. выемчатая и перегородчатая эмаль, обработка кабошонов, общий ассортимент и качество украшений и т.д.), ни в резьбе по кости, ни в мастерстве оружейников и вообще кузнецов русские в ту эпоху нисколько не были слабее западных ремесленников10.

Нелишне напомнить, что уже из самых ранних письменных источников по истории Руси известно, что экспорт холодного оружия (мечей, в частности) был постоянным источником дохода русских купцов. И вывозили его не только на Запад, но даже и на Восток, где данная отрасль ремесла традиционно стояла куда выше, чем в Европе11. Так же как иконы, русские домонгольские мечи сохранились в ничтожном количестве (около 150), другим видам вооружения также не повезло, тем не менее, их качество позволяет сделать указанный вывод.

Что же касается ювелирных изделий, то некоторые древние клады позволяют догадываться об их некогда огромном количестве и выдающемся качестве. Так, незадолго до взятия татарами Киева, между 70-ми годами XII в. и 1240 г., там был зарыт клад, найденный в 1842 г. в при строительстве новой Десятинной церкви рабочими строителя А.С. Анненкова. Золотые и серебряные вещи из этого невероятно богатого клада еле уместились в двух мешках. Одних только золотых с перегородчатой эмалью колтов – височных колец – было несколько сотен. Варвар Анненков продал русские золотые сосуды XIII века на переплавку, получив за это тысячи рублей – огромную сумму по тем временам.

Лишь три области прекрасного были развиты в Европе больше и лучше, чем в Древней Руси. Это, во-первых, непопулярная в нашем искусстве домонгольского периода круглая скульптура, напоминавшая о языческих идолах, чья участь после крещения Руси была плачевна. Во-вторых, витраж, которого мы не знали вовсе и завозили к себе из Европы с XIII века, а европейцы научились делать уже в VI столетии. И в-третьих, рукописная книга, самобытная традиция которой не прерывалась в Европе с античных времен; на Руси же письменность получает распространение лишь в X в., с опорой на готовую византийскую традицию. Ранние русские книги, даже высокохудожественные, все производят несколько кустарное впечатление12.

Впрочем, о книгах надо сказать то же, что и об иконах: количество сохранившихся несопоставимо с количеством уничтоженных. Так что полноценное суждение о них затруднено.

Этот факт – повод для перехода к разговору о главном. О причинах вначале русского цивилизационного расцвета, а потом – русской цивилизационной катастрофы, обрекшей нас на догоняющий путь развития.

 

Киевская Русь – добрая почва для просвещения

Одна из главных причин высокого развития Руси-Гардарики, ставившего ее на почетное место в кругу европейских народов и стран, состоит в широком распространении грамотности и книжности.

Есть основания считать, что и в дописьменный период искусство слова стояло у наших предков высоко. Огромные тексты с дословной точностью запоминались и рассказывались наизусть, как у античных греков гомеровских времен. Собственно, именно в устной традиции до нас и дошли через сотни лет лет многочисленные песни, сказки и былины13. Историк А.Г. Кузьмин отмечал: «Кирилл Туровский – современник автора “Слова о полку Игореве” – называл на равных летописцев и поэтов-сказителей в качестве хранителей памяти народной. Мы теперь знаем лучше первых, но в свое время более почитались вторые. Поэтическая традиция была изустной. Песни и сказания передавались из поколения в поколение. Все их знали и незачем было записывать»14.

О том, насколько емкой была память наших весьма тренированных в этом отношении предков, говорит характерный эпизод, запечатленный в Киево-Печерском патерике. В 25-м слове рассказано о затворнике Никите, который знал наизусть (!) книги Бытия, Исхода, Левита, Чисел, Судий, Царств и все пророчества по чину. Причем многие из братии пытались, но не могли состязаться с ним в знании книг Ветхого завета. Впоследствии этот удивительный книгочей стал епископом Великого Новгорода. Нашему современнику невозможно даже вообразить себе такой объем запоминаемого текста, не то чтобы мечтать о повторении подвига.

Однако убеждать читателя в преимуществах письменности я не стану, полагая, что это и так всем ясно.

Письменность была известна русским и до крещения Руси, до принятия христианства. Об этом свидетельствуют договоры Киевской Руси с Византией 911, 944 и 971 гг. (по версии академика С.П. Обнорского15), а также археологические находки: надпись на гнёздовской корчаге не позднее середины X в., новгородская надпись на деревянном замке-цилиндре 970-980 гг. (по версии академика В.Л. Янина).

Принято считать, что славянская азбука была изобретена около 863 г. в двух вариантах: более схожей с греческим алфавитом кириллицы – и вычурной глаголицы, старающейся быть самобытной, непохожей на греческое письмо. Но для расцвета русской самобытности, видимо, в то время еще было недостаточно оснований: глаголица не выдержала конкуренции и вышла из употребления довольно скоро, в то время как кириллическое письмо широко использовалось как в официальных документах, так и в быту.

Некоторые надписи в наиболее ранний период (Х век) встречаются порой греческими буквами, иногда с добавлением специальных знаков для русских звуков. Но с XII века русские литеры полностью заменяют греческие даже на княжеских и митрополичьих печатях.

Однако есть свидетельства в пользу версии о гораздо более ранних явлениях славянского письма, меньше связанных с византийским влиянием.

Протославянская письменность в виде пиктографических знаков типа «черт» и «резов» на территории Восточной Европы относится ко II–IV вв. нашей эры. Следующим шагом считается использование нашими славянскими предками в VII–VIII вв. модифицированного греческого буквенно-звукового письма и формирование на его основе протокириллицы. Этот факт можно считать твердо установленным благодаря трудам Е. Георгиева16.

Как древнеславянские «черты» и «резы», так и «неупорядоченное» протокириллическое письмо было доступно лишь немногим – волхвам, жрецам, возможно, иным отдельным посвященным. Однако этого достаточно, чтобы не абсолютизировать роль и значение византийского православия в деле обретения Русью своей письменности.

На это не раз указывали выдающиеся русские ученые. Например, Н.К. Никольский еще в 1930 г. осмелился утверждать, что «Повесть временных лет» подверглась радикальной идеологической переработке в пользу византийской духовной гегемонии и что в ней, в действительности, видны следы древних связей поляно-Руси с западными и придунайскими славянами, роль которых в культурном становлении русского народа неоправданно преуменьшена17.

Мысль Никольского была заострена против господствовавшего тогда представления о варяго-византийском начале нашей истории. Незадолго до революции о том же писал выдающийся «антинорманист» В.И. Ламанский: «На основании дошедших до нас памятников русской христианской культуры XI в. надо предполагать целый век предыдущего развития. Так, за одно или два поколения писцов и книжников не могли сложиться такой русско-славянский или славяно-русский язык, стиль, правописание, какое мы видим, например, в Служебных Минеях или у первых наших писателей... Необъяснимо и непонятно, как из 5-7-летних ребят, крещенных по приказу княжескому в 990-х годах, мог через 30-40 лет явится на Руси целый ряд известных и неизвестных деятелей христианской культуры, письменности и литературы; переписчики древнеславянских рукописей»18.

В 2007 году вышла книга В.А. Чудинова «Вселенная русской письменности до Кирилла», развивающая позицию названных ученых. В ней на многих примерах утверждается, что на Руси за 50-200 лет до Кирилла существовало самобытное славянское письмо по меньшей мере двух видов: слоговая руница и протокириллица, напоминающая современное русское письмо, но без добавленных греческих букв (пси, кси, фиты, ижицы, омеги и др.). Чудинов, однако, пошел в своих предположениях настолько далеко, что отнес существование письменности такого вида даже к эпохе среднего палеолита. По мере обнаружения все новых памятников, ученые-де называли подобное письмо Болгарицей, Сербицей, Азбуковицей, Арийским письмом, письмом срубной культуры, Трипольским, Винчанским, письмом Лепенского вира и т.д. Чудинову удалось прочитать буквально все такие надписи; он настаивает, что они написаны по-русски. С его точки зрения, Кирилл и Мефодий добавили в т.н. «руны Рода» часть букв греческого алфавита, и таким образом сотворили кириллицу, послужившую затем массовому воспроизведению богослужебных книг и утвердившуюся в качестве литургической письменности.

Надо надеяться, дальнейшие изыскания подтвердят либо опровергнут гипотезы названных авторов, но так или иначе можно утверждать:

  1. докирилловская Русь не была вовсе бесписьменной;

  2. начало массовой грамотности и широкого распространения письменности и книжности связано, все же, с крещением Руси, деятельностью братьев-просветителей Кирилла и Мефодия и византийским духовным влиянием.

Об этом всем свидетельствуют, в первую очередь, русские надписи на бересте.

 

Параллельный мир бересты

Грамотность – есть премудрость. Любая. Но особенность Древней Руси в том, что в ней наряду с книжной премудростью, доступной немногим, существовал обширный мир берестяных грамот. Это удивительное массовое бытовое – именно бытовое! – явление, какого не знала Западная Европа.

Наиболее древние берестяные грамоты, среди найденных в Новгороде, Пскове, Мстиславле, Смоленске, Старой Руссе, Москве, Звенигороде, Торжке, Твери, Рязани и др., относятся лишь к 1020-м годам, не ранее, однако общее количество грамот чрезвычайно велико (уже обнаружено около 1000), а ареал распространения очень широк.

Кто писал на бересте? Анализ содержания подтверждает практически всенародную грамотность русских мужчин и женщин того времени. Перед нами, в основном, бытовая частная переписка горожан преимущественно делового, торгового, финансового, учебного назначения, но отражающая также любовные и семейные отношения и т.п. Парадоксальным образом, хотя белое духовенство тех лет (и большинство черного) принято считать поголовно грамотным, но церковная тематика практически не встречается в берестяных посланиях. Еще в 1958 году А.В. Арциховский писал, что сам факт, что из 173 найденных на тот момент грамот только одна связана с попом, опровергает идею грамотности как исключительной сословной привилегии церковников19. Позднейшие исследования укрепили это мнение.

Судя по расшифрованным текстам, грамотность в XI-XIII вв. была широко распространена среди представителей городского посада – купцов, ростовщиков, дружинников, ремесленников, управляющих феодальными вотчинами, посадников, сотских и др., а также простых горожан, даже женского пола. Но сельское, крестьянское население в подавляющей массе было тогда еще, видимо, неграмотно; первые грамоты, написанные крестьянами своим феодалам, относятся к XIV в., в более ранних слоях их не обнаружено.

В отличие от книжной, берестяная письменность обслуживала повседневное существование всех городских сословий, содержание грамот бытово, обыденно, приземлено. Уже в середине XII в. они были обычным элементом городской жизни20.

О высочайшем уровне народной грамотности свидетельствует также эпиграфика – надписи на предметах, а более всего – граффити, т.е. записи, выцарапанные на стенах сооружений. Самые древние датированные граффити 1052-1054 гг., выполненные глаголицей и кириллицей, обнаружены в Софии Киевской, что, впрочем, не означает, что таковых не было раньше на других, не сохранившихся зданиях. К ним примыкают надписи на камнях, в т.ч. межевых, и предметах (мечах, шлемах, поручах, серебряных слитках, монетах, печатях, антиминсах, змеевиках, иконах, крестах, панагиях, голосниках, деревянных цилиндриках для запирания мешков, венцах срубов, кирпичах, сапожных колодках, пряслицах, крышках от бочек, потирах, чашах, дискосах, амфорах, корчагах, чарах, братинах, глиняных горшках и др.).

Древнейшей (1 четверть Х века) кириллической записью такого рода считается слово «гороухша» (т.е. горчица) на корчаге из Гнёздова. А древнейшей надписью на камне является знаменитый Тмутараканский камень, удостоверивший в 1068 г. по приказу князя Глеба Святославича ширину Керченского пролива.

Это все факты необычайной важности, далеко и высоко выдвигающие русских среди всех европеоидов того века. Наличие столь распространенной, устойчивой и массовой народной традиции письменности позволяет предполагать, что городская Русь была в целом грамотна уже до принятия христианства в 988 г.

Но! Грамотность и книжность – явления, идущие рука об руку не всегда. Если о высоком уровне грамотности в дохристианской Руси мы можем судить с немалой уверенностью по берестяным грамотам, то вопрос об истоках русской книжности мы пока вынуждены решать иначе. Он неразрывно связан с историей книжного производства, с историей материалов, со своего рода технологической революцией на Руси. А также с прививкой христианства, превратившей пространство русского ума и духа в «бездну» книжной премудрости.

 

Книга – прорыв в русское будущее

Древнейшей книгой Руси сегодня является Новгородский кодекс (не позднее 1-й четверти XI в.) – триптих из трех навощеных дощечек, найденный в 2000 году во время работ Новгородской археологической экспедиции21.

На подобных навощеных деревянных табличках люди писали еще в античные времена, способ этот не нов. Был ли он наново изобретен древними русскими людьми или позаимствован у иных народов, мы знать не можем, но использовался достаточно широко, ибо археологи не раз находили так называемые «церы», представляющие собой небольшие дощечки с бортиками по краям. Они заполнялось воском, поверхность которого покрывалась словами с помощью острого железного «писала», две дощечки складывались текстом внутрь и так хранились или посылались адресату. Древнейшие церы, найденные в Новгороде, относятся к XI веку, возможно, их иногда использовали для обучения детей (на обороте одной из цер вырезана кириллическая азбука). Вместе с тем, древнейшие писала обнаружены в культурном слое Новгорода, датируемом Х веком. Хотя ни цер, ни берестяных грамот такой давности пока не найдено, сам факт подтверждает, что русская грамотность и письменность в 900-е годы уже существовала.

Упомянутый выше триптих сделан по принципу цер. Но был ли распространен такой способ книгоделания? По единственному образцу делать обобщения трудно. А попытка подкрепить версию о древнерусской традиции деревянных книг (с врезанным в дощечки текстом) с помощью фальсификата – т.н. «Велесовой книги» – не нашла признания в мире строгой науки22. О каких-либо иных полноценных книгах на дереве источники молчат. Возможно, их не было.

Видимо, основным материалом для развития письменности на Руси изначально была и долгое время оставалась береста. Раскопки в Новгороде принесли даже одну древнерусскую берестяную книжку (грамота № 419). В распоряжении историков есть свидетельство о бытовании еще в XIV веке книг, написанных на бересте23. Так, в сочинениях св. Иосифа Волоцкого рассказано: «Толику нищету и нестяжание имеяху, яко во обители блаженного Сергия и самыя книги не на хартиях писаху, но на берестьях»24. Это подтверждается описью Троице-Сергиевой лавры: в ризнице-де хранятся «свертки на деревце чудотворца Сергия». Очевидно, полосы бересты склеивались между собой, как некогда листы папируса, образуя свитки.

Однако свиток – не кодекс, он архаичен и со временем становится неудобен к использованию. Появление новой формы книжности связано с технологической революцией: появлением на Руси пергамента. При всех своих достоинствах и преимуществах, этот способ был трудоемким и очень дорогим, ведь на изготовление одной книги требовалось много тщательно выделанной кожи (в частности, на один экземпляр Библии Гутенберга уходило до трехсот овечьих шкур25). Возможно этим объясняется относительно позднее его появление в нашей стране.

Изобретенный во II веке н.э. пергамент получает в Европе широкое распространение уже в IV столетии, а в средние века практически полностью вытесняет папирус из сферы книгоделания. Одновременно идет реформа книжной технологии: свиток заменяется кодексом. Принципиальное исключение – еврейская Тора, изготавливавшаяся в богослужебных целях только на свитках.

На Руси свиткам тоже порой отдавалось предпочтение до весьма поздних веков; так, Соборное Уложение 1649 года, хранящееся в Московской Оружейной палате, представляет собой свиток толщиной от 22 до 26 сантиметров, свитый из ленты, склеенной из 959 листов пергамента общей длиной в 30 метров. Конечно, читать кодекс, листая страницы, чтобы найти нужное место, было проще, чем разворачивать такой рулон, но традиция есть традиция.

Искусство рукописной книги (манускрипта) развивалось в Европе с глубокой дрености, не прерываясь. Но на Русь книга, изготовленная в виде кодекса на пергаменте, массово попадает лишь с Х-ХI веков, чем знаменуется совершенно новая эпоха в истории нашего народа. Кратко и точно высказался о сути произошедшего Б.В. Сапунов:

«В XI в. произошел качественный скачок в развитии русской культуры. За весьма короткий в исторических масштабах отрезок времени, равный жизни двух-трех поколений, Русь вышла, как бы сказали теперь, на уровень европейских стандартов в области культуры. Этот скачок мог произойти только тогда, когда общество получило в свое распоряжение достаточное количество средств хранения и передачи информации во времени и пространстве. Таким средством была древнерусская книга»26.

К концу XII – началу XIII века книга все шире проникает в народ. Поразительные и наводящие на неожиданные выводы находки дали раскопки Старой Рязани, погибшей от нашествия Батыя. А.А. Монгайт по результатам многолетних трудов на месте испепеленного в декабре 1237 г. города отметил важный факт: «В Старой Рязани в рядовых жилищах часто находят медные застежки книжных переплетов – единственная хорошо сохранившаяся в земле деталь от древних рукописных книг. Книги были не только у богачей – книжные застежки найдены также в жилищах ремесленников, в полуземлянках бедноты»27.

Теперь уже не только грамотность, но и книжность становится массовой. Однако в отличие от берестяных грамот, обслуживавших почти исключительно светскую сторону жизни русского люда, важнейшей особенностью русской книжности изначально была ее сугубая клерикальность. Подробнее об этом сказано ниже.

Репертуар

Уже в середине XI в. на Руси было довольно людей, «...преизлиху насытившихся учения книжного» (к ним обратился митрополит Иларион в своем «Слове о законе и благодати»). Чем же именно они насыщали свой духовный голод?

В этом отношении у всех историков книги царит более-менее единое мнение: «Переписывались практически только священные и богослужебные книги, святоотческая и богословская литература и т.п. А вот богатая светская литература Византии, продолжавшая традиции античной, за немногими исключениями не дошла до восточных славян, что характерно»28.

Еще в конце XIX в. среди 708 русских, сербских и болгарских пергаментных рукописей XI-XIV вв., выявленных Н.А. Волковым, проявилась четкая закономерность. Больше всего по количеству – 470, но немного по наименованиям богослужебных книг (апостолы, евангелия, псалтири, минеи, триоди, стихирари, ирмологии, кондакари и некоторые другие). На втором месте книги четьи, т.е. входящие в круг обязательного христианского просвещения29 (минеи, торжественники, соборники, прологи, златоустники, златоструи, земные раи, пятидесятницы, патерики, агиографические сочинения, творения отцов церкви и толкования на них и т.д.), – 218. Меньше всего книг, не связанных с религиозными потребностями, мирских (изборники, палеи, хронографы, летописи, измарагды, юридические сочинения вроде «Русской Правды», памятники светской литературы, такие как «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника», княжеские родословцы), – таких всего-навсего 2030. Примерно такое же соотношение дает список Археографической комиссии.

Б.В. Сапунов признавал по этому поводу: «Имеются основания полагать, что соотношение сохранившихся богослужебных и четьих книг домонгольского времени (24:11) в какой-то степени отражает их действительное соотношение в XI–XIII вв.».

Эта особенность бьет в глаза при сравнении репертуара русских и западных инкунабул. В последнем случае научная, познавательная литература занимает гораздо большее место: свыше 30% наименований против 2,7%, разница более чем десятикратная.

Сам Сапунов признает: «Книги церковного обихода переписывались сотни и тысячи раз, памятники церковной литературы – десятки и сотни, а “Изборники” изготовлялись в одном-единственном экземпляре по вкусу заказчика»31. Между тем, именно «Изборники» – средневековые энциклопедии – содержали в себе, наряду с богословскими рассуждениями, упомянутую Сапуновым «огромную сумму информации»: сведения по астрономии и астрологии, математике и физике, зоологии и ботанике, истории и философии, грамматике, этике и логике. Но эти знания, большей частью переводные, оставались безвыходно в кругу немногих избранных русских читателей. К их числу относились, в первую очередь, некоторые князья, например, Иван Калита, в отличие от своих детей.

Некоторые ученые находят положительный смысл в том, что русская средневековая письменность «основывалась на родном русском языке, а не на латыни, чуждой многим народам Запада (германским, кельтским, славянским). Русскому человеку достаточно было знать азбуку, чтобы приобщиться к культуре, а англичане, немцы, поляки, для того, чтобы стать грамотными, должны были изучать чуждую им латынь»32. Я же полагаю, что здесь мы сталкиваемся с очень характерным и очень отрицательным проявлением русского национального менталитета вкупе с огорчительными его результатами. Непонимание самоценности умственного труда (в данном случае – самостоятельного и добровольного изучения латыни как первой ступени к просвещению), следование путем наименьшего сопротивления в овладении знаниями вели к определенной атрофии ума. Главное же последствие сего ограничения в том, что через русскую азбуку наши предки могли приобщиться не к культуре, а лишь к ее небольшому и далеко не самому ценному сегменту.

В этой связи сочувствие вызывают, скорее, не европейцы, которым, бедняжкам, приходилось учить латынь, чтобы приобщиться к культуре, а русские, которых заботливые благодетели и наставники избавили от этой необходимости.

Показательно, что ранняя оригинальная русская литература XI-XII вв., если не считать юридических, дипломатических актов и летописей (ту же «Повесть временных лет» и т.д.), также носит вся в целом характер религиозного христианского назидания: церковные уставы, «Слово о законе и благодати» и другие проповеди митрополита Илариона, поучения и проповеди епископов Леонтия Ростовского, Серапиона Владимирского, Луки Жидяты Новгородского, Кирилла Туровского, митрополитов Данилы и Иоанна, а также целый ряд других «слов», поучений, житий святых (в том числе русских) богословских сочинений. Если даже византийская светская литература не привилась в круге русского чтения, что же говорить о западной или своей, домашней! Таким образом, как привнесенная извне, так и отечественная книга и литература на Руси представляют в духовном и культурном плане нечто единое, цельное.

Все вышесказанное позволяет подчеркнуть особый характер русской книжности, который в целом можно характеризовать как баснословный, далекий от позитивного знания (включать ли в эту характеристику весь массив религиозной литературы – дело вкуса читателя).

Таков был репертуар домонгольской русской книги.

Книга шла на Древнюю Русь из христианских центров не самотеком, а через княжеские дворы и монастыри, служившие, в силу этого, не только центрами книгоделания, но и своеобразными фильтрами, отцеживающими литературу, предназначенную к пропагандированию в публике, – от литературы, к тому не предназначенной.

С самого начала русской книжности ее направляющей и ограничивающей силой была светская и духовная власть. Когда мы удивляемся, насколько жесткому идейно-тематическому отбору подвергался книжный импорт и какое соотношение церковной и светской книги установилось в конце концов, мы не должны сбрасывать со счета фактор цензуры (назовем вещи своими именами), возникший у самой колыбели русской книги.

Переписка книг считалась богоугодным делом. Иногда сей подвиг совершался так, как это рассказано Пахомием Логофетом о житии св. Кирилла Белозерского, в бытность того в Симонове монастыре: «Помысли архимандрит некую книгу писати и сего ради блаженному Кирилу повелевает от поварни изыти в келию и тамо книгу писати, якоже услыша Кирил, отиде в келию... и тамо... подвизашеся в писаниих…». Такой подход налагал на переписчика (как и переводчика) серьезные ограничения. Какие же именно?

В Печерском монастыре, а вслед за ним и во всех русских монастырях, был принят т.н. Студийский Устав, в котором специальный раздел определял порядок работы скриптория. Переписчик, нарушивший правила, подвергался определенному наказанию, своему за каждое особое нарушение. Известен как перечень нарушений («аще не храня добре, держить тетрадь», «аще особе от писанных книг припишет», «иже вяще писанных от книг чтет», «иже с гневом сломает трость», «иже не пребывает в повелении старейшины калиграфа», «иже возьмет чужую тетрадь»), так и перечень наказаний («сухо да ясти», «да поклонитеся ... раз» и даже – «да отлучится»)33.

Но нарушения могли быть куда страшнее дисциплинарных. И о них попечители древнерусского общества также были отлично осведомлены. Ибо еще «Изборник» Святослава 1073 г. содержал три основополагающих произведения православно-христианской цензуры: «От апостольских уставов», «Слово Иоанна (Дамаскина. – А.С.) о верочитных книгах» и «Богословец от словес» (перевод индекса болгарского царя X в. Симеона). В них содержалось запрещение нежелательных книг – от апокрифических («странских книг всех уклоняйся») до отреченных. В «Богословце от словес» читатель предупреждался о неких людях, иже прельщаются «неистовыми» книгами, и приводился список не менее 23 «сокровенных» (т.е. «потаенных», «подложных») таковых книг34.

Всего в «Изборнике» перечислено ни много ни мало – девяносто (90!) запрещенных или нежелательных книг, которые теоретически могли оказаться на Руси в середине XI в. В том числе отреченные книги: Адам, Енох, Ламех, Патриархи, Молитва Иосифова, Завет Мусии (Моисеев), Исход Мусии, Псалмы Соломона, Ильино откровение, Иосино видение, Софроново откровение, Захарьино явление, Иакова повесть, Петрово откровение, Учения апостольские Варнавы, Послания и Деяния Пауля, Наумово откровение, Учение Климентово, Игнатово учение, Полукарпово учение, Евангелие от Варнавы, Евангелие от Матвея.

В допетровской Руси картина была существенно иной. Ее исследование позволяет в очередной раз ставить вопрос о гораздо большей духовной близости русских к Востоку, чем к Западу. Эта крамольная для моего русского современника мысль давно уже стала привычной для меня. Ниже расположены новые аргументы в ее пользу.

Во-первых, как мы уже знаем, книжный репертуар как рукописной, так и печатной русской книги был более чем на 90% религиозным. Вероцентризм, если позволительно так выразиться, – фундаментальная характеристика русского менталитета, абсолютно роднящая его с цивилизациями Востока.

Во-вторых, такого явления, как книжный бум, Древняя Русь, как и средневековый Восток, не знала: книгопечатание развивалось куда более плавно, словно нехотя, а не таким феноменальным качественно-количественным скачком, как в Европе XV века. Конечно, сам факт тиражирования книг менял общую картину русского книжного рынка XVI-XVII вв., но далеко не так радикально, как на Западе в эпоху инкунабул. Начальный период книгоиздания в Европе XV века можно обрисовать словом: «дорвались!». Начальный период книгоиздания в Османской империи XIX века лучше постигается через слово «прорвались!». Но на Руси XVI века начальный период книгопечатания хочется скорее назвать словом «нарвались!», настолько Иван Федоров выглядит в русской истории нежеланным гостем и настолько мизерные перемены в русской духовной жизни обеспечило поначалу его наследие. Русский книжный бум и информационный взрыв однажды, все же, состоится, но в далеком будущем – через двести лет.

То и другое не лучшим образом характеризует специфику древнерусской образованности.

Важнейшим тормозящим обстоятельством было отсутствие на Руси университетов и частных платных школ, в т.ч. высших. Хотя в принципе всемирное православие вовсе не было противником светского образования. Между прочим, самым первым европейским университетом, основанным ещё Феодосием Вторым в 425 году, за 600 с лишним лет до Болонского университета, считается именно Константинопольская высшая школа.

Однако, как ни печально, но на образование в Древней Руси сей факт никак не повлиял, эту византийскую традицию наша страна не переняла, и даже отделений эллинской высшей школы в русских городах не было. Производство интеллигенции на Руси шло стихийно, от случая к случаю, самотеком, государство не принимало в нем никакого участия и не тратило ни копейки на просвещение своих подданных. Это положение вздумал было изменить Лжедмитрий Первый, который намеревался основать университет, а также «обещал повелеть учредить школы в городах и деревнях, подобно существующим повсеместно в Польше, дабы юношество, которое в Московии воспитывают глупо и невежественно, было направлено на путь истинный»35. Этому намерению не суждено было сбыться, и правительственная инициатива замерла еще почти на сто лет.

«В настоящее время Русская Православная Церковь (РПЦ) насчитывает более 19 тыс. приходов, около 450 монастырей, являющихся ее духовными и культурными центрами, около 40 высших духовных школ – академий, семинарий, богословских институтов и университетов»36. Кто подсчитает, сколько средств, вынутых из карманов и без того ограбленной страны, отражает эта статистика?

Неужели история повторяется? Как будто вновь включился некий таинственный механизм самопожирания. Как будто мы вновь бежим по порочному кругу, из которого нет выхода…

И некоторые пытаются нас уверить, что русские – европейская нация!

Быть европеоидом еще не значит быть европейцем.


 

Характеристика древнерусской образованности приводит на ум известное изречение: чем шире культура, тем тоньше ее слой. Если говорить о древнерусском образовании как о некоей системе, то приходится установить твердо: оно не выходило за рамки начального.

Этот принципиальный момент был определен отцами вышеупомянутого Стоглавого Собора, которые «уложили, в царствующем граде Москве и по всем градом тем же протопопом и старейшим священником и со всеми священники и дьяконы кийждо во своем граде, по благословению своего святителя избрати добрых духовных священников и дьяконов и дьяков женатых и благочестивых, имущих в сердцы страх божий, могущих и иных пользовати, и грамоте бы и чести и писати горазди. И у тех священников и у дьяконов и у дьяков учинити в домех училища, чтобы священницы и дьяконы и все православные хрестъяне в коемждо граде предавали им своих детей на учение грамоте и на учение книжного писма и церковного петия псалтырного и чтения налойнаго. И те бы священники и дьяконы и дьяки избранные учили своих учеников страху божию и грамоте и писати и пети и чести со всяким духовным наказанием, наипаче же всего учеников бы своих брегли и хранили во всякой чистоте и блюли их ото всякого растления, наипаче же от скверного содомского греха и рукоблудия и ото всякия нечистоты, чтобы им вашим брожением и поучением, пришед в возраст достойным быти священнического чину. Да учеников же бы есте своих во святых церквах божиих наказывали и учили страху божию и всякому благочинию псалмопению и чтению и пению и канарханию по церковному чину. А учили бы есте своих учеников грамоте довольно, сколько сами умеете. И силу бы им в писании сказывали по данному вам от бога таланту ничтоже скрывающе, чтобы ученицы ваши все книги учили, которые соборная святая церковь приемлет, чтобы потом и впредь могли не токмо себе, но и протчих пользовати и учити страху божию о всех полезных, также бы учили своих учеников чести и пети и писати, сколько сами оне умеют, ничтоже скрывающе, но от бога мзды ожидающе, а и зде от их родителей дары и почести приемлюще по их достоинству» (Глава 26).

Некоторые ученые предполагают, что отцы Стоглавого Собора не изобретали ничего нового, основываясь на существовавшей практике. Но приведенный текст скорее показывает нам попытку церкви основательно взять в свои руки все дело образования, и именно с тем, чтобы готовить профессионально подготовленную и нравственно выдержанную смену нынешнему клиру (развращенность коего послужила одной из главных побудительных причин созыва самого Собора). И не более того. Результатом явилось сугубое закрепление клерикального характера русского начального образования. А поскольку ни среднего, ни высшего образования еще и не предполагалось в то время, то можно заключить о клерикализации Собором русского образования вообще. О том, как данное положение отразилось в начальном русском книгоиздании XVI-XVII веков, написано выше.

Видимо, капитан Жак (Яков) Маржерет, авантюрист и наемник, отметившийся в России с 1600 по 1611 гг. 37, не без оснований писал в своих воспоминаниях о русских так: «Можно сказать, что невежество народа есть матерь его благочестия. Они ненавидят науки и особенно латинский язык. Не имеют ни школ, ни университетов. Одни только священники обучают юношей чтению и письму; этим, однако, только немногие занимаются»38. История русской книги и образования, увы, не противоречит данному свидетельству.

Древняя Русь39. Первая типография в Москве – Государев Печатный двор – была основана Иваном Грозным по благословению митрополита Макария в 1553 году в Китай-городе. Первые книги (не менее семи, сохранилось Евангелие 1557 года) печатались без титульного листа, без обозначения года и места издания, но уже в 1564 году Иван Федоров и Петр Мстиславец отпечатали «Апостол» – первую русскую книгу, имевшую выходные данные, – тиражом не менее 2000 экземпляров. Этот год условно считается началом книгопечатания на Руси.

Федорову на Руси не повезло, на них с Мстиславцем ополчились переписчики книг, которых его типография грозила оставить без куска хлеба. Она была сожжена, и первопечатник бежал из Москвы в Заблудов, Львов и Острог.

Это, однако, не остановило развитие книгопечатания на Руси.

Московская типография вскоре была восстановлена, в ней продолжали работать ученики Федорова. Книги печатались также в Александровской слободе; из них сохранились две, в том числе единственный экземпляр Часовника (между 1577 и 1580). Всего в Москве до конца XVI века было выпущено девятнадцать изданий; их тиражи, как правило, не превышали 1200 экземпляров,

Семнадцатый век в Москве был относительно продуктивен: напечатано более 750 разных книг. Имелись также небольшие печатни при монастырях, работали типографии в Новгороде-Северском, на Украине и в Белоруссии.

Абсолютно преобладали религиозные (в первую очередь богослужебные) книги. Так, Псалтирь на протяжении XVII века была издана Московским печатным двором 65 раз (что составляет 13,5% от общего объема книжной продукции), Часовники – не менее 40 раз, Служебники – 28, Евангелия (литургические) – 20, Апостолы – 20 и т.д. В 1663 году была выпущена первая московская Библия, сопровождавшаяся, как ни удивительно, гравированным на дереве государственным гербом, портретом Алексея Михайловича и точным планом Москвы. Из этой статистики понятно, между прочим, почему главным пособием по научению русских детей грамоте долгое время оставалась Псалтирь, хотя в 1634 году была уже напечатана первая учебная азбука – «Букварь языка словенского...».

Все же, помимо богослужебных, издавались и книги учебного и светского содержания, но очень мало (последних было выпущено всего семь). Прошло почти сто лет развития русского типографского дела, прежде чем светская печатная книга обрела на Руси право на жизнь. К числу первых таковых относится «Соборное уложение» (1649), «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей», а также азбуки, буквари, грамматики, издания по математике и пр.

Среди рукописных книг XV-XVII века мы встречаем лишь в единичном количестве сугубо специальные сочинения, все без исключения переводные, такие, например, как «Диалектика» преподобного Иоанна Дамаскина и «Логика Авиасафа» (фрагменты из произведений арабского мыслителя ал-Газали), «Книга, глаголемая логика» раввина-философа Маймонида, биолого-медицинские сочинения Абу-Бекра Рази (Разеса), учение Гиппократа об эмбриологическом развитии, различные травники и лечебники, «Естествознание» М. Скотта и «Проблемы» Псевдо-Аристотеля. Особое место занимал «Шестоднев» Иоанна, экзарха Болгарского, содержащий знания по астрономии и географии (Иоанн смело предполагал шарообразность Земли, а также Луны, солнца и звезд; он также объяснял фазами луны феномен прилива и отлива, довольно точно рассчитывал размеры нашей планеты, давал понятия о климатических зонах Земли и т.д.).

Но книг такого рода, особенно по сравнению с Европой, на Руси было крайне мало, а о том, чтобы русскому человеку не только читать, но и сочинять что-то подобное, не могло быть и речи.

Этот недостаток в конце концов стал осознаваться правящими кругами. Тот же Олеарий отмечал: «В настоящее время они, – что довольно удивительно, – по заключению патриарха и великого князя, хотят заставить свою молодежь изучать греческий и латинский языки. Они уже устроили, рядом с дворцом патриарха, латинскую и греческую школу, находящуюся под наблюдением и управлением грека Арсения. Если это предприятие увенчается счастливым успехом и они окажутся в состоянии читать и понимать в подлинниках писания святых отцов и других православных, то нужно надеяться, что, с Божиею помощью, они придут к лучшим мыслям и в своей религии. У них нет недостатка в хороших головах для учения. Между ними встречаются люди весьма талантливые, одаренные хорошим разумом и памятью»40.

Но указанные усилия не привели к заметным сдвигам в книжном репертуаре и общем направлении развития просвещения, остававшегося сугубо клерикальным. Ничего в этом отношении не изменило и создание Московской славяно-греко-латинской академии, венчающей систему образования допетровской Руси.

* * *

Подведем итог.

Как видим, ни русская школа, ни русская книга в допетровскую эпоху не могли удовлетворять требованиям современности, обеспечивать цивилизационный рост.

Впрочем, отдельные достижения русской мысли в области практической механики и особенно архитектуры (взять хотя бы шедевр фортификационных сооружений –неприступный Соловецкий кремль) позволяют предполагать определенное инженерное образование, полученное отдельными специалистами явно за рамками описанной выше школы. Но таковые достижения носили внесистемный характер и лишь подтверждали общее правило.

Замкнутая в рамках религиозной мысли грамотность, образованность и книжность Древней Руси делали страну вовсе неконкурентоспособной по сравнению с Западной Европой и Китаем и ограниченно конкурентоспособной со странами Востока и Юга.

Преодоление этой негативной ситуации требовало, в первую очередь, радикальной перестройки системы образования и революционных изменений книжного рынка.

Именно этим и замечательна послепетровская Россия, особенно XVIII век. И это позволяет нам окончательно и верно оценить значение великого преобразователя, очистить его образ от трехсотлетних наслоений поверхностной и фальшивой критики.

Начиная с Петра, Россия через книгу гражданской печати приобщается, быстро и порой триумфально, к передовой европейской цивилизации, что незамедлительно сказывается на ее военных, экономических, культурных и научных успехах. Своим «золотым» и «серебряным» веком, а также победами во многих войнах, начиная с Северной и заканчивая Великой Отечественной, она обязана именно данному обстоятельству. И пусть издержки были велики, но русский народ, опираясь именно на эти успехи, устоял и не сгинул в вековечной этнической войне, протекающей под видом гонки цивилизаций.

При этом русские остались во многом самобытной нацией, «европейской не по-европейски», со своей этикой, эстетикой и неподражаемым душевным устройством.

Но данная тема выходит за рамки замысла моей книги.


1 Тихомиров М. Н. Древнерусские города. Изд. 2. М., 1956.

2 Представления о Древней Руси как стране «лапотной» (лапоть принимается тут как символ отсталости) вообще нимало не соответствует действительности. Ни в переносном, ни в буквальном смысле: при раскопках Новгорода и Пскова в домонгольских слоях находят остатки кожаной обуви, но не лаптей, хотя условия для сохранения лыка в местных почвах идеальные, судя по сохранности берестяных грамот.

3 Sir J.A.R.Marriott. Anglo-Russian Relations, 1689-1943. – 2d ed. – London, Methuen & Co., 1944. – Р.1.

4 Т. Семенкова. Древняя Русь и Франция в XI веке. Судьба русской царевны Анны Ярославны. – Наука и Жизнь, № 5, 2004.

5 Прозоровский Д. П. Новгород и Псков по летописям с дополнением по другим источникам. СПб., 1887, с. 158–177.

6 Тихомиров М. Н. Указ. соч.

7 Яковлев А.И. Холопство и холопы в Московском государстве в XVII в. Т. I. М.-Л., 1943, с. 198. Урланис Б.Ц. Рост населения в Европе. М., 1941, с. 81–91.

8 Достаточно поставить рядом Новгородскую Софию и Нотр-Дам де Пари, чтобы это различие ударило в глаза со всей силой очевидности. Как известно, на Русь готический стиль не шагнул. Представляется, что тому есть три основные причины: 1) разделение церквей 1054 года, наложившее печать еретичества на любую новацию, идущую от католиков; 2) татаро-монгольское нашествие и враждебная экспансия Запада на земли ослабленной Руси, что оборвало процесс культурного обмена и превратило политическую границу – в границу цивилизационную, способствовало духовной и научно-технической изоляции Руси; 3) вынужденная самобытность русского культурного творчества, обусловленная названными обстоятельствами и сформировавшая иное, чем на Западе, понимание и восприятие истины, добра и красоты.

9 См. об этом: Рыбаков Б.А. История культуры древней Руси. Домонгольский период. – М., 1948–1951; Колпакова Г.С. Искусство Древней Руси: Домонгольский период. – М.: Азбука, 2007; Гнутова С.В., Зотова Е.Я. Кресты, иконы, складни: Медное художественное литье XI-начала XX века из собрания Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева. – М., 2000; и др.

10 В этом мне довелось убедиться не только по научным статьям и монографиям, но и своими глазами, побывав в 2005 году в Лувре на обширной и содержательной выставке «Романская Франция во времена первых Капетингов (987-1152)» и дополнив свое впечатление экспонировавшимися в Национальной Библиотеке Франции рукописными книгами с миниатюрами того же времени. Желающие найдут соответствющие материалы в обширном и богато иллюстрированном томе, выпущенном в связи с названной выставкой: La France roman au temps des premiers Capétiens (987-1152). Paris, Musée du Louvre – Éditions Hazan, 2005.

11 Вплоть до XV в. русские мечи упоминаются в восточной литературе с превосходными характеристиками, в то время как византийские мечи, к примеру, арабы считали недостаточно крепкими.

12 Следует заметить, что раннее искусство манускрипта на Руси отражает нашу близость не только к византийской, бесспорно доминирующей, но и к западной традиции. Так, в главном шедевре русского книгоделания того времени – Остромировом евангелии – мы видим на изображениях трех евангелистов справа вверху их символы (льва св. Марка, орла св. Иоанна, быка св. Луки), которые очень распространены в каролингских и оттоновских рукописях, но совершенно не встречаются в книгах византийского производства.

13 На сегодня опубликовано (с вариантами) около 4200 сказочных текстов.

14 Златоструй. Вводная статья А.Г. Кузьмина. – М., Молодая гвардия, 1990. – С. 8-9.

15 См. его: Язык договоров русских с греками. – В кн.: Язык и мышление (сборник), VI–VII, М.–Л., стр. 79–103. (ИРРЯ 99–120) и др.

16 Георгиев Е. Славянская письменность до Кирилла и Мефодия. София, 1952.

17 Никольский Н.К. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем русском летописании. Вып. 1.– Сборник по русскому языку и словесности, т. II, вып. 1, Л., 1930.

18 Ламанский В.И. Славянское Житие св. Кирилла как религиозно-эпическое произведение и как исторический источник. Пг., 1915, с 166.

19 Арциховский А.В., Борковский В.М. Новгородские грамоты на бересте. (Грамоты №№ 137-194 из раскопок 1955 г.). – М., 1958, с. 58.

20 Щапов Я. Н. Кирик новгородец о берестяных грамотах. – СА, 1963, № 2, с. 251-253.

21 Кодексом, в отличие от свитков, именуют книги, имеющие страницы (в данном случае деревянные), сшитые в книжный блок. Эта первая русская книжка – памятник христианской мысли. Кроме двух псалмов, написанных открыто на воске, в ней есть и «скрытые » тексты, процарапанные по дереву и сохранившиеся под восковым слоем. Их удалось прочесть академику А.А. Зализняку, обнаружившему там не известное ранее четырехчастное сочинение о продвижении людей от тьмы язычества через закон Моисея к свету учения Христа. Возможно, отголосок этой теории мы встречаем в знаменитом «Слове о Законе и Благодати» митрополита Иллариона (XI век).

22 Интересующихся отошлю к статье В.В. Кожинова «"Дощечки Изенбека", или Умершая "Жар-Птица"», а также к видеолекции академика Зализняка, вывешенной в интернете.

23 Для получения бересты березовую кору предварительно вываривали, чистили, снимали белую пленку, обрезали и просушивали. Процесс непростой, но не требующий никаких особых затрат, в то время как пергамент был весьма дорог, а бумага крайне редка и почти недоступна.

24 Преподобного Иосифа Волоколамского отвещание... – ЧОИДР, 1847, № 7, ч. IV, Смесь, с. 2.

25 Часть тиража была отпечатана Гутенбергом на бумаге, часть – на пергаменте.

26 Сапунов Б.В. Книга в России в XI-XIII вв. Предисловие Д.С. Лихачева. – Л., Наука, 1978, с. 12.

27 Монгайт А.Л. Раскопки Старой Рязани. – В кн.: По следам древних культур. Древняя Русь. М., 1953, с. 317.

28 История книги: Учебник для вузов/ Под ред. А.А. Говорова и Т.Г. Куприяновой. М.: Издательство МГУП "Мир книги", 1998.

29 Согласно 19 правилу 6-го Вселенского собора, а также Студийскому, а затем и Иерусалимскому уставу, требовалось, чтобы в церквах обязательно читались назидательные творения отцов церкви. Были и списки такой обязательной литературы.

30 Волков Н.В. Статистические сведения о сохранившихся древнерусских книгах, XI-XIV веков и их указетель. – Изв. ОЛДП, СПб., 1897, т. CXXIII. – Указатель, с. 51–96.

31 Там же, с. 155. Среди шести наидревнейших сохранившихся русских книг два «Изборника» (1073 и 1076 гг.). Первая («Изборник Святослава») содержала более 380 статей 25 авторов. Она была популярна как у греков в течение столетий, так затем и у болгар, прежде чем оказалась переведена на русский язык. Вторая («Изборник 1076 года» писца Иоанна) представляет собой компиляцию «из многих книг княжьих». Это косвенное свидетельство наличия богатой княжеской библиотеки.

32 Рыбаков Б.А. История СССР эпохи феодализма. – М., 1983. – С. 74.

33 Буслаев Ф.И. Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков. М., 1861, стб. 388-389.

34 Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. III. М., 1958, с. 727.

35 Исаак Масса. Краткое известие о Московии. – В кн.: Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. – Смоленск, Русич, 2003. – С. 144.

36 Там же, с. 117.

37 Память о себе авантюрист оставил, по словам князя Дмитрия Пожарского, такую: «Яков Маржерет, вместе с польскими а литовскими людьми, кровь крестьянскую проливал и злее польских людей, а в осаде с польскими и с литовскими людьми в Москве от нас сидел, и награбився государские казны, дорогих узорочей несчетно, из Москвы пошел в Польшу... Московскому государству зло многое чинил и кровь крестьянскую проливал, ни в которой земле ему, опричь Польши места не будет". Однако в наблюдательности и знании местных реалий авантюристу не откажешь.

38 Жак Маржерет. Состояние Российской державы и Великого княжества Московского. – В кн.: Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. – Смоленск, Русич, 2003. – С. 21-22.

39 По истории древнерусской печати см.: Зернова А.С. Книги кирилловской печати, изданные в Москве в XVI-XVII веках: Сводный каталог (М., 1958); Немировский Е.Л. Славянские издания кирилловского (церковнославянского) шрифта: 1491-2000. Инвентарь сохранившихся экземпляров и указатель литературы. — Т. 1. 1491-1550. — Москва, Знак, 2009.

40 Там же, с. 441.

Яндекс.Метрика