Sidebar

03
Ср, март

Смута – первый натиск вестернизации

Культура

1 Первое «лобовое» столкновение в целом всего русского народа с широким фронтом западной культуры возникло во время Смуты – причем в максимально насильственной, грубо агрессивной форме экспансии Запада. Первостепенную роль в первичной вестернизации России какое-то время играла Польша – наш исконный враг. Вообще символично, что XVII век начался для русских как бы под знаком Польши, а не Турции или Персии, ведь именно отношения с Польшей определяли затем едва ли не все столетие.

Смутному времени предшествовало правление Федора Иоанновича и Бориса Годунова, во многом подготовившее первую волну усиленной вестернизации. «В расширении контактов с иностранными державами, прежде всего с западноевропейскими, Борис Федорович преследовал не только торговые цели… Он проявлял живой интерес к успехам западной цивилизации. Борис набирал на службу иностранных “мастеровых” людей – “дохторов, оптекарей, рудо­знатцев, которые знают находите руду золотую и серебряную, часовых дел мастеров”. По личной инициативе царя несколько дворянских отпрысков были отправлены на Запад, в частности в Англию и в ганзейский город Любек, “для науки разных языков и грамотам”. Более того, по свидетельству иностранных мемуаристов, царь Борис якобы имел планы учреждения в России школ и даже университета по европейским образцам. При его правлении власти проявляли заботу о распространении книгопеча­тания, вследствие чего во многих городах были открыты типографии»2. Годунов активно пытался привлечь императора Рудольфа II к совместной борьбе с Речью Посполитой и вел переговоры о выдаче свой дочери Ксении замуж за одного из представителей династии Габсбургов. А впоследствии пытался выдать ее за датского принца Иоганна, протестанта, которого по приезде в Москву даже усадил за свой стол – прежде небывалое дело. Дипломатические контакты с Западом – Речью Посполитой, Священной Римской империей, Данией, Англией3 – заметно оживились при Борисе, получившем от Думы исключительное право самостоятельного сношения с иностранными государствами.

И в самой Москве, в России Годунов мирволил служилым иностранцам, «немцам»; он разрешил построить лютеранскую церковь в Немецкой слободе, пригласить двух новых проповедников вдобавок к уже бывшим пасторам, а также принимать участие в православных праздниках. Так, на освящении крещенской воды в реке вслед за патриархом и причтом, царем и боярами ««шли немцы, поляки и другие иноземцы, бывшие у царя на службе, а за ними весь простой народ…»4. Вблизи трона обреталось немало иностранных медиков. Служилым немцам щедро раздавались поместья и т.д. В ответ на царские привет и ласку иностранцы восхваляли царя и в Москве и за рубежом, рассказывая о том, как Годунов милостив и добр и как он превратил их «горе в радость». Примером чему служит похвальное слово Борису Годунову «Constantini Fiedleri oratio luculenta in Borissum Godunovium», написанное жившим в Москве рижским немцем Константином Фидлером и опубликованное им в Кенигсберге в 1602 г. Это «Похвальное слово…» Фидлера стало известно в Европе: в частности, его использовал французский историк Жак Огюст де Ту при написании своей 138-томной «Истории моего времени»5.

Вполне понятно, что русские дворяне косо смотрели на царские милости в отношении немцев-еретиков, видя в них прежде всего нежелательных конкурентов, а не агентов прогресса. А между тем число служилых иностранцев выросло в Москве при Годунове, по сравнению с временами Ивана Грозного, более чем в два раза, превысив число в четыре тысячи человек6, причем среди них было немало и выходцев из Речи Посполитой, в чем можно видеть один из симптомов близящегося Смутного времени.

После смерти Бориса нашествие на Русь иноплеменных с Запада приняло почти бесконтрольный характер настоящего обрушения, поставив русский народ перед лицом европейской цивилизации в ее наиболее эффективном и наименее гуманном, враждебном для русских проявлении. Все началось с эпопеи Самозванца.

Появление в Москве Лжедмитрия Первого в окружении польской свиты и войска было для всех русских людей чудовищным культурным шоком и вызовом. Удивительно: Лжедмитрий вырос в России, должен был хорошо знать русские нравы, порядки и обычаи. Но он их презирал и топтал демонстративно, безумно бравируя этим! Самозванец страстно хотел, чтобы в Русском царстве все было, «як у Эуропе». Он был ярым западником, фанатом Запада, как теперь бы сказали – «либералом». Решил ломать Русь своевольно, «через колено», не считаясь с ее настроениями, волей и традицией. Впоследствии восставшие обвиняли его в еретичестве, а он был просто западник. И получил за то по заслугам.

Как мы помним из рассказанного ранее, эстетически и бытово Россия XV-XVI вв. прилежала не к Западу, а к Востоку, имея притом и собственные выдающиеся художественные заслуги и предпочтения. Явление Лжедмитрия со всем его польским окружением сразу же представило яркий, кричащий контраст русским традициям – культурным, политическим, бытовым и религиозным. Лжедмитрий плохо начал. Все у него было напоказ не по-русски, что ему потом и аукнулось.

«Вступление его в Москву было небычайным: впереди ехали польские латники, в их крылатых шлемах и панцырях, польские паны в кунтушах и конфедератках; вокруг самозванца было много немцев и других иностранцев; сзади же его шли русские бояре и русские полки7

Народ… был недоволен, что в ту минуту, когда Дмитрий, встреченный духовенством, прикладывался к образам на Лобном месте, на Красной площади гремела музыка: трубы и литавры заглушали церковное пение…

Первый самозванец был сильный и широкоплечий человек, мрачный и задумчивый, без бороды и усов… (То есть, он и внешне не подходил под русский стереотип, выступая всюду с «босым лицом», как тогда говорили. – А.С.)

Но к древнерускому священнодействию примешалось нечто чуждое, неприятно поражавшее народ. В храме… польский иезуит Николай Черниковский приветствовал речью нового царя…

Москва уже стала замечать в новом властителе, в его действиях и самой его обстановке нечто фальшивое, нечто нерусское… Всех поражала невиданная расточительность Лжедмитрия в пользу чужих, дававшего иноземным музыкантам такое жалованье, какого не получали и первые сановники государства…

Одетый в польский костюм, он бешено ездил верхом по Москве и даже к Успенскому собору, чего не бывало прежде, подъезжал в седле… Не ложась спать после обеда [а это был общерусский обычай], он ходил пешком к полякам и немцам; и боярам, недосмотревшим выхода его из дворца, приходилось разыскивать его по городу»8.

Между тем, к моменту его явления в Москве отличия в русском и польском (западном) костюме, в том числе военном, были уже разительными, они резали глаз русскому обществу! Поляки с момента появления в Кракове в 1574 году своего вновь избранного короля – французского принца Генриха Анжуйского со свитой – в значительной мере перешли на западноевропейский фасон, отставив как исконно славянские или «сарматские», так и заимствованные восточные особенности. В день венчания на царство, как мы помним, Лжедмитрий предстал, ради компромисса, поочередно в трех разных царских венцах: двух русских и одном европейском.

Вне своего дворца в Кремле Лжедмитрий появлялся исключительно в окружении немецкой стражи, демонстративно не доверяя русским – даже в ночь переворота его охраняли только немецкие алебардщики. Характерно: на специально изготовленных 300 новых алебардах (их прежде не было на вооружении ни у русских стрельцов, ни у наемников) красовалась надпись, сделанная напоказ золотыми буквами по-латыни: «Димитрий Иванович»9.

Откровенное предпочтение инородцев сильно раздражало русских людей, а между тем Димитрий словно нарочно умножал это раздражение: так, в подмосковных Вяземах был сотворен снежный городок для потешного штурма, защищать который были должны русские князья и бояре, а штурмовать иноземцы – под предводительством самого царя, что характерно. Но продолжить забаву Самозванцу отсоветовали, поскольку стало известно, что обозленные русские готовы взяться за ножи10. Столетняя память русско-литовских войн и Ливонской войны крепко сидела в русских генах – и дразнить ее подобным открытым образом было опасным безумием.

Прозападная вообще и пропольская в частности политика с самого начала велась Лжедмитрием вполне откровенно и напористо. Им была сразу же задумана широкая антитурецкая коалиция с благословения папы римского, куда, помимо польского короля, надлежало включить также германского императора, французского короля и венецианцев. Планируя начать войну с турками, Самозванец задумал взять Азов и уже приказал для этого отливать на Пушечном дворе новые пушки и делать ружья. Все это шло вразрез с политикой предыдущих правителей Руси и вызывало недовольство бояр.

Так же откровенно пренебрегал Самозванец православными обрядами (в частности, постами), внешней стороной национальной русской религии и быта, что весьма удивительно для Гришки Отрепьева, бывшего послушника аристократического кремлевского Чудова монастыря. Впоследствии авторитетные предводители духовенства казанский митрополит Гермоген и коломенский епископ Иосиф не случайно станут его непримиримыми противниками. Боярско-княжеская оппозиция также не преминет разыграть данную карту: «4 июля 1605 года иезуит А. Лавицкий писал из Москвы, что Шуйский назвал “Дмитрия” врагом и разрушителем истинной православной веры, орудием в руках поляков»11.

Стремление Лжедмитрия Первого европеизировать Россию имело, конечно, свои объективные плюсы. К примеру, он намеревался основать университет (точнее: иезуитский коллегиум), а также «обещал повелеть учредить школы в городах и деревнях, подобно существующим повсеместно в Польше, дабы юношество, которое в Московии воспитывают глупо и невежественно, было направлено на путь истинный»12. Его предшественник Борис Годунов также задумывал школы с иностранными языками, но так и не осуществил это. Намерению Самозванца тоже не суждено было сбыться, хотя не его в том вина. Также Димитрий ввел свободу въезда и выезда из Русского государства, а равно свободу передвижения внутри него, чем настолько опередил остальную Европу, что немало удивил московских иностранцев. Уделял он повышенное внимание и книгопечатанию: его покровительством пользовался печатник Иван Андроников Невежин, издавший в 1606 году книгу «Апостол». В Польше книгопечатание велось с 1474, а в Литве с 1547 года; значение печатного слова там уже понимали очень хорошо (вспомним походную типографию Батория, издававшую листовки), и Лжедмитрий усвоил это понимание.

Указанный позитив, однако, оставался незаметным для масс, а вот хорошо видимые, наглядные раздражающие факторы были налицо: от отчетливо нерусской внешности самого царя, польского ставленника и тайного католика, и его окружения – до его нерусских обычаев и вкусов (к примеру, он сам ел телятину и бояр настоятельно угощал ею, а это «поганое» мясо было у русских под негласным запретом, им гнушались). Лжедмитрий как будто нарочно дразнил своих русских подданных, подчеркивая свое от них отличие и «превосходство европейца» перед «русским дикарем». Как пишет Скрынников, «он нередко нарушал дворцовый церемониал. В думе двадцатичетырехлетний царь то и дело укорял бояр как людей несведущих и необразованных, предлагал им ехать в чужие земли, чтобы там чему-нибудь научиться». Он даже отказался от привычной для русских царской титулатуры и именовался в документах так: «Мы, наияснейший и непобедимый самодержец, великий государь Цесарь» или «Мы, непобедимейший монарх божьей милостью император и великий князь всея России…»13.

Последней каплей в этом отношении стала его женитьба на Марине Мнишек, состоявшаяся 9 мая 1606 года, почти через год после прибытия Самозванца в Москву, и вновь учинившая русским людям культурный шок. Надо заметить, что по прибытии в Москву Лжедмитрий немедленно сделал своей наложницей красавицу и умницу царевну Ксению Годунову. Известие об этом быстро достигло Самбора, откуда в Москву прилетел нелицеприятный ультиматум. Если бы Самозванец пренебрег им и женился на сироте, дочке русского царя, кто знает, не сложилась бы на Руси новая династия. Но он был обручен с Мариной и связан жесткими обязательствами, которые и выполнил, отправив Ксению в монастырь, а в брак вступил-таки с Мнишек.

Удовольствие дорого обошлось русской казне: мало того, что в Самбор, в качестве свадебных подарков, было отправлено около 200 тысяч злотых и 6 тысяч золотых дублонов, но одна только шкатулка с драгоценностями, полученная Мариной в качестве свадебного подарка, стоила порядка 500 тысяч золотых рублей, и еще 100 тысяч было отправлено в Польшу в уплату долга Короне. Также польским послам были подарены чистокровные кони, золотые рукомойники, кованая золотая цепь, 13 бокалов, 40 соболиных шкурок и 100 золотых. Марина въезжала в русскую столицу в новой дареной карете, ее сопровождал отец, самборский магнат Юрий Мнишек и еще около двух тысяч человек – польская знать со свитою, щедро задаренные Лжедмитрием. Вновь москвичам (и вообще русским) было представлено роскошное и в высшей степени нерусское зрелище, зримое воплощение западных «свычаев и обычаев». Характерный факт: на улицах, запруженных глазеющим на процессию народом, бросалось в глаза обилие женщин «итальянок, француженок, немок и москвитянок – чрезвычайно много»14.

Впервые после Марии Темрюковны (1545-1569) русский царь вознамерился заключить брак с инородкой и иноверкой. И вот невеста явилась перед русскими людьми:

«За Дорогомиловской заставой… пересела она в великолепную колесницу, украшенную серебряными орлами и запряженную двенадцатью белыми конями с черными пятнами. Внутри колесницы лежали подушки, унизанные жемчугом; колеса ее были вызолочены. Впереди шли 300 гайдуков и 300 музыкантов. За колесницей ехали 13 карет, в коих сидела свита [польская, надо полагать]. Путь лежал по нынешнему Арбату, Тверскому бульвару, по Тверской, через Воскресенские ворота на Красную площадь. У Спасских ворот не было духовенства, так как Марина была иноверка… Марина была одета в белое атласное платье французского покроя, в жемчуге и драгоценных каменьях»15. Скрынников добавляет выразительных красок в картину: «Жители не могли отделаться от впечатления, что в их город вступила армия, а не свадебная процессия. Впереди следовала пехота с ружьями. За ней ехали всадники с копьями и мечами, с ног до головы закованные в железные панцири. По улицам Москвы горделиво гарцевали те самые гусары, которые сопровождали Самозванца в самом начале его московского похода. За каретой Марины следовали шляхтичи в нарядных платьях. Их сопровождали толпы вооруженных слуг… Москвичи были окончательно сбиты с толку, когда гайдуки стали выносить из фур ружья»16.

Прибыв в Москву, Марина остановилась в монастыре у самых стен Кремля и сразу выказала свое неприятие русских порядков, пожаловавшись, что ей невмоготу «московская еда». «Первый день по своем приезде панна Мнишек ничего не ела, потому что русские, да притом монастырские кушанья были ей не по вкусу. Узнав об этом, Лжедмитрий прислал ей в Вознесенский монастырь (!) польских поваров и приказал увеселять ее музыкой и пляской»17.

Митрополит Гермоген требовал заново крестить католичку перед венчанием, но римский папа ответил резким отказом даже на запрос Лжедмитрия о причащении и миропомазании невесты по греческому обряду. В итоге было решено провести только миропомазание вместо полноценного обращения Марины в православие, а Гермогена за его настойчивость царь велел исключить из Думы и сослать в Казань, и это стало широко известно.

Мало того: по русскому обычаю не разрешалось проводить свадьбы под пятницу, это воспринималось как кощунство18. Но и этого беспардонного попрания русской традиции и церковных правил было новому царю недостаточно. Димитрий решил венчать Марину на царство прежде, чем сочетался с нею браком, что нарушает даже простую логику: в качестве кого же она восходила на престол? Однако, послушный Самозванцу «лжепатриарх Игнатий, несмотря на то, что она не была присоединена к православию, возложил на нее животворящий крест, бармы и царскую корону»19. Это было грубым и откровенным вызовом всему русскому обществу. К тому же, вопреки процедуре, утвержденной думою, Марина отказалась принять причастие во время коронования, чем сильно смутила русских. И вот –

«8 мая 1606 года Марина Мнишек, одетая в русское бархатное платье и в сапоги с высокими каблуками, сияя золотом, жемчугом и драгоценными каменьями, и в головном уборе, тоже состоявшем из золота, жемчуга и драгоценных каменьев, была отведена в Успенский собор, где все уже было готово для царского ее венчания…

Самозванец занял золотой трон, украшенный драгоценными каменьями и подаренный персидским шахом Иоанну Грозному»20.

Таким образом, некая внешняя «русскость» была в тот день соблюдена – единственно для приличия. Во время венчания главный православный храм России был наполнен литовско-польской знатью, чьему входу никто не воспрепятствовал; во время богослужения они вели себя развязно, разговаривали и смеялись.

На следующий день был назначен свадебный пир, на котором приличия были уже отброшены: «Марина и ее супруг были в польских платьях и с коронами на головах [что за короны?]»21. За столом в Кремле бояр угощали польскими блюдами и все той же… телятиной, принципиально не едомой в Москве. Это было воспринято как знак пренебрежения, неуважения. На пиру Лжедмитрий впервые продемонстрировал использование вилки, чем вызвал шок у русских бояр и священников, привычно использовавших лишь ложки; эта примета нерусского, западного быта тоже была воспринята как нарушение традиции, поставлена в счет Расстриге.

Но что особенно шокировало русских и было воспринято как святотатство – 10 мая 1606 г. с разрешения Лжедмитрия лютеранский пастор из Немецкой слободы Мартин Бер явился во дворец и впервые в истории Кремля прочел там евангелическую проповедь. После чего, по сведениям пасторского зятя Конрада Буссова, «12 мая в народе стали открыто говорить, что царь – поганый… Должно быть, он не московит, et per consequens non verus Demetrius [и, следовательно, не истинный Димитрий]». Не случайно ближайший сподвижник Лжедмитрия боярин Федор Басманов излагал тому же Буссову: «Вы, немцы, имеете в нем отца и брата. Он вас любит и возвысил вас более, чем кто-либо из прежних царей, и я знаю, что вы верны ему» 22.

Свадебные празднования гудели в Москве не один день, и пьяный разгул польских гостей был таков, что они (особенно панские гайдуки) врывались в дома, а то и грабили москвичей, бесчестили женщин, стреляя при этом в воздух и всячески бесчинствуя.

Но не прошло и десяти дней, как все это попомнилось полякам весьма жестоким образом: москвичи подняли бунт, в ходе которого были убиты и лично царь Лжедмитрий, и многочисленные польские наглые пришельцы. И сам вождь восстания Шуйский, и его агенты-агитаторы особо упирали на антипольские настроения толп, кричали «Бей поганых!». Всего, согласно поименному списку, составленному по горячим следам очевидцем Станиславом Немоевским, после бунта довелось похоронить 524 поляка, множество оказалось избито и ограблено: как аукнулось, так и откликнулось. Весьма примечательно, что московский купец Мыльник (по другим данным, боярский сын Григорий Валуев), делая сразивший Самозванца выстрел в упор, кричал при этом: «Что толковать с еретиком: вот я благословляю польского свистуна!». Кончилось все тем, что труп Лжедмитрия, провалявшийся три дня на Лобном месте на столе с маской на вспоротом животе и дудкой во рту, был затем на навозной телеге свезен за Таганские ворота и выброшен в отхожую яму богадельни. Вот, что он заслужил своим вызывающе антирусским поведением оголтелого западника!

Польский свистун… В этом прозвании отразилась тотальная оценка русским народом первого натиска форсированной вестернизации России. Грубая и бестактная попытка Лжедмитрия и Кº в начале XVII века сменить восточный вектор русского развития на противоположный, западный, провалилась скоро, позорно и страшно. Непрошенная экспансия Запада не была принята и одобрена московитами, вызвала у них отторжение, аллергию. Народ не захотел принять подобных перемен. Наши предки не были толерантными! И потому спаслись, и выжили, и уцелели.

Угроза насильственной вестернизации, агентом которой выступали поляки, не осуществилась, но и не ушла в прошлое после смерти Лжедмитрия. С одной стороны, поляки ставили то на Лжедмитрия II, подобравшего для себя Марину Мнишек, то на ее сына, родившегося от Лжедмитрия II (или от Заруцкого), то на королевича Владислава. Войска польских военачальников Сапеги, Ружинского, Вишневецкого, Лисовского, Гонсевского, Жолкевского и Ходкевича продолжали терзать при этом Россию. С другой стороны, австрийские Габсбурги пытались продвинуть на русский трон своего очередного принца Максимилиана. Были и шведские претенденты на русский престол. Все эти варианты гарантировали насильственный характер вестернизации (чего стоит только один эпизод: когда осажденные в Китай-городе поляки узнали, что силы восставшего народа приближаются к Москве, «польские воины с досады перебили оставшихся там русских, пощадили только красивых женщин и детей…»23).

В Смуту ярко и до конца проявилось истинное отношение к России со стороны ее европейского окружения. На века сложился вполне определенный алгоритм: «Россия воспринималась западными европейцами как чужеродное тело и относилась ими к числу потенциальных колониальных владений. Такие потуги ярко выражены были в политике Речи Посполитой с того момента, как гражданская война стала ослаблять и разрушать институты центральной власти, то есть примерно с 1606 г. Постепенно к середине 1610 г. к такой же политике склонилась Швеция, а в 1612-1613 гг. даже далекая Англия принялась разрабатывать планы колониального владения русскими территориями»24. Надо признать, что в прошлом точно такие же планы лелеяли немцы, шведы, поляки и литовцы. А в будущем – Франция, Германия, Великобритания, Америка, Финляндия и др. Какие бы частные отношения ни складывались у России с отдельными странами Запада, за ними всегда просматривался в том или ином виде хищнический интерес к русским богатствам. Метко назвала этот алгоритм исследовательница Т.В. Черникова: «комплекс конкистадора» 25.

В течение Смутного времени Россия потеряла по разным оценкам от трети до половины своего населения, как в свое время Европа XIV века от разгула Черной смерти (самой страшной в истории эпидемии чумы). Это сравнение красноречиво. Территориальной целостности Росии были нанесены неприемлемые потери, система обороны оказалась разрушена, многие стратегически важные города, крепости и т.д. на западной границе утрачены. Деревни и села Западной и Центральной России запустели, многие города оказались на грани вымирания, сама Москва была выжжена дотла и разграблена. Развитие экономики – производства и торговли – приостановилось, замедлилось. Размер пашни местами сократился в 20 раз, а численность сельских работников – вчетверо. Самые большие людские потери понес класс профессиональных защитников Отечества – дворян, боярских людей, ратников. Массовое разорение постигло помещиков, которым пришлось теперь самим пахать, обратившись в «лапотников». Неспроста некоторые историки проводят параллель между Смутным временем и Батыевым нашествием.

Последствия Смуты были для нашей страны исключительно тяжелы, на порядок тяжелее, чем от опричнины и Ливонской войны предыдушего столетия. Сравнение между деспотизмом Ивана Грозного и опытом «воли» оказалось явно и наглядно в пользу первого.

В итоге полученный жестокий урок на столетия не только привил русским мысль о смертельной опасности народного своеволия, но и породил вполне оправданную настороженность, вплоть до последовательной ксенофобии, по отношению к веяниям и людям Запада. Основным носителем ксенофобских настроений выступал простой народ, а также духовенство и широкие слои дворянства. И только очень узкий слой внутри придворной элиты исповедовал прозападные настроения, хотя необходимость и неизбежность цивилизационной модернизации осознавали в той или иной мере все слои населения.

Здесь уместно воспользоваться некоторыми наблюдениями и выводами исследовательницы Т.В. Черниковой, отметившей:

«С точки зрения развития европеизации Смута оказалась временем упущенных возможностей и даже больших осложнений во взаимоотношении и взаимопонимании России и Запада, русских людей и западных иностранцев.

Резкий поворот Московской Руси к Европе, начатый со второй половины XV в., при одновременной разработке доктрины исключительности Московского государства как единственного истинного христианского царства создал на уровне общественной психологии болезненное ощущение соприкосновения с чуждым и априори неправильным миром…

Даже в мирные годы увеличение иностранцев в России вело не к адаптации русских к присутствию иноземцев в их стране, не к толерантности по отношению к другому образу жизни, а к нарастанию психологического напряжения, недовольства, конфликта.

События конца XVI – начала XVII вв. позволили иностранцам и русским свободно общаться и действовать самостоятельно в различных перипетиях Смуты. Но это не привело к сближению или слиянию русских и “немцев”, проживающих в России. Напротив, к концу Смуты наметилось четкое стремление обособиться, вернуться каждому в “свой” мир»26.

Пожалуй, в этом-то и было самое важное наследие Смуты: ее опыт был поначалу опытом стихии – свободного волеизъявления всех и каждого, но затем он слился в единый коллективный опыт, закрепившийся в качестве русского народного архетипа. И что важно при этом отметить – ни один из многочисленных общественно-политических проектов, возникавших по ходу дела под влиянием западных соседей и их русских агентов влияния, «не был завершен успешно, что вызвало охлаждение и разочарование общества в подобного рода начинаниях» (Черникова). Зато система вотчинного государства и неограниченного самодержавия, сложившаяся в наиболее ярко выраженном виде при Иване Грозном, подверглась самому радикальному испытанию, но в итоге выстояла и немедленно самовоспроизвелась после окончания Смутного времени, подтвердив свою экзистенциальную справедливость, жизненность и незаменимость в русской судьбе. Вернувшись затем через сто лет, в царствование Петра Первого, к своему крайнему воплощению. Иными словами, русский естественно-исторический алгоритм вновь, после династического кризиса 1533-1539 гг., проявил себя определенно и недвусмысленно, народ однозначно выразил свою приверженность выстраданному в веках строю и образу правления.

Не случайно положительное значение царя Ивана Грозного стало пронзительно ясно для русского народа, когда такой очевидной стала губительность попыток слома или реформирования созданной им системы самодержавного управления страной. Авторитет Ивана Грозного возрос в ходе Смуты исключительно, непомерно. К нему взывало большинство претендентов, включая даже и Михаила Романова (в наказе, составленном на Троицком подворье его лоббистами, Грозный именуется «хвалам достойным великим государем», родство с ним стало главным аргументом в пользу кандидата)27. Смертельная угроза отрезвила русских и закономерно вернула их к оптимальному образу правления и существования государства.

Утверждение в проверенных временем и горьким опытом устоях и скрепах, в сочетании с совершенно оправданной, осмысленной и здоровой ксенофобией стало важной особенностью русского массового сознания, послужило сплочению народа. Этому сопутствовал рост ностальгии по идеализированному, мифологизированному прошлому, по «Святой Руси», восстановление которой грезилось как торжество интровертного сакрального принципа. Тяга к самоизоляции, ненависть к инославному христианству и его носителям суть логически сродственные этому явления. Однако чуть позже на данной почве возникнет роковой конфликт с экстравертным принципом «Москвы – Третьего Рима», который спровоцирует явление Раскола. Но это будет еще не очень скоро.

А пока надо отметить, что тон и вектор всего русского XVII века был задан событиями Смуты с начала и до конца, до Петра Первого включительно. Хлебнув лиха в Смутное время, русские люди сделали для себя, в конце концов, правильный и радикальный вывод: в начале 1613 года Земский совет «вынес постановление не принимать на трон ни польского, ни шведского королевичей, ни служилых татарских царевичей, ни других иноземцев». И позднее, когда царем был избран Михаил Романов и составлялась крестоцеловальная запись, участникам думы и Земского собора надлежало клясться в том, что трон никогда не будет передан ни литовским, ни польским или шведским королевичам и т.д.28 Таким был важнейший идейный вывод русского народа, едва ли не главный урок Смуты.

Прямая экспансия Запада на первый раз провалилась, но впереди был его «ползучий» реванш при династии Романовых.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Золотой век русского искусства – от Ивана Грозного до Петра Великого. В поисках русской идентичности» (в печати, 2021).

2 Бобровницкая И.А. Борис Годунов – от слуги до государя всея Руси. – В кн.: Борис Годунов. От слуги до государя всея Руси. – М., 2015. – С. 26.

3 В 1598 г. была подтверждена привилегия английской Московской компании на беспошлинную торговлю в России. Но когда Борис попытался вызвать из Англии докторов для лечения сестры Ирины (жены царя Федора) от бесплодия, бояре возмутились и восстали против этого: видимо, страшный пример лекаря Елисея Бомелея, служившего при Грозном как бы штатным отравителем, был им слишком памятен.

4 Лунд М.И. или Вебер И. Подлинное известие о русском и московском путешествии и въезде светлейшего высокородного князя и государя господина герцога Иогансена, младшего из королевского датского рода… // Иностранцы о древней Москве. Москва XV–XVII веков. М., 1991. – С. 190.

5 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках… – С. 266.

6 Там же, с. 269.

7 Современный нам историк уточняет: «Впереди и позади “царского поезда” следовали польские роты в боевом порядке. Очевидцы утверждали, будто кругом царя ехало несколько тысяч поляков и казаков. Боярам не дозволено было иметь при себе вооруженную свиту… Из церкви самозвнец отправился в тронный зал дворца и торжественно уселся на царский престол. Польские роты стояли в строю с развернутыми знаменами под окнами дворца» (Скрынников Р.Г. Лихолетье. – М., 1988. – С. 319-320).

8 Назаревский В.В. Из истории Москвы (1147-1703): Очерки. – М., 1896. – С. 145-148. Адам Олеарий полагал, что Лжедмитрий разоблачил себя в глазах русских людей именно тем, что «не спал в полдень, как другие руские».

9 Патерсон Петр. Историческое известие о царе Димитрии и о событиях в Москве // Иностранцы о древней Москве. Москва XV–XVII веков. М., 1991. – С. 228.

10 Скрынников Р. Г. Правление Лжедмитрия I // Три Лжедмитрия. – М., АСТ, 2003.

11 Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. – Новосибирск, 1987. – С. 145.

12 Исаак Масса. Краткое известие о Московии. – В кн.: Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. – Смоленск, Русич, 2003. – С. 144.

13 Скрынников Р.Г. Лихолетье… - С. 337, 336.

14 Патерсон, там же, с. 200.

15 Назаревский, с. 147. Французские моды утвердились в польском высшем обществе с тех пор, как оно лицезрело приезд французского двора (в том числе многих женщин) в Краков в 1574 году в связи с избранием Генриха Валуа польским королем. Это было культурное потрясение для польского дворянства, особенно для дам. А поскольку в свите Генриха имелось несколько портных, сразу началось лихорадочное шитье новых платьев и костюмов, а также перекраивание старых.

16 Скрынников Р.Г. Лихолетье. – М., 1988. – С. 345.

17 Назаревский, с. 149.

18 Недаром впоследствии в народе пелась песня о Гришке-богохульнике, где были слова: «А местные иконы под себя стелет, А чюдны кресты под пяты кладет».

19 Назаревский, с. 149.

20 В память священного коронования их императорских величеств Николая Александровича и Александры Федоровны. – СПб., 1896. – С. 8. Возможно, имеется в виду роскошный трон, подаренный шахом Аббасом I Борису Годунову в 1604 году.

21 Там же.

22 Буссов К. Московская хроника 1584–1613 // Хроники Смутного времени. М., 1998. – С. 287, 80.

23 Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. В 2-х тт. – СПб., 1880, 1886. – Т. 1, с. 724.

24 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках. – М., МГИМО-Университет, 2012. – С. 389.

25 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках… – С. 389.

26 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 389-395.

27 Скрынников Р.Г. Лихолетье. – М., 1988. – С. 527.

28 Скрынников Р.Г. Лихолетье… – С. 522-523, 531.

Яндекс.Метрика