Sidebar

27
Сб, фев

Наступление западной масскультуры, поп-арта

Культура

1 Восстание масс, произошедшее в масштабах всей планеты и ставшее главной отличительной чертой ХХ столетия, породило такое явление, как массовая культура, неистребимая, как рыжие муравьи, если уж они завелись в доме. Подобно лесному пожару, масскультура охватывала и пожирала континент за континентом, народ за народом, страну за страной. Она сразу стала альтернативой одновременно как традиционной культуре, так и модернизму, которые вместе и в равной мере были ориентированы, что ни говори, на аудиторию не просто воспринимающую, но и понимающую. Масскультура же, напротив, как заметил еще Хосе Ортега, ориентирована на самодостаточную аудиторию, не только не понимающую, но и не желающую понимать высокое искусство, ибо ее вполне удовлетворяет то, что соответствует уровню массового человека.

Прошло немного времени и модернизм капитулировал перед нашествием масскультуры, не только смирившись с этим явлением, но и включив его в свою парадигму, как это дерзко, с вызовом сделали Энди Уорхолл и Рой Лихтенштейн. Однако, если они хотели удушить масскультуру в своих объятиях, приручить ее, у них это не получилось. Она живет и торжествует сама по себе, независимо от культуры в высоком смысле слова. Антагонизм между ними, несмотря на усилия отдельных модернистов, никуда не исчез. В высшей степени показательно, что эпицентром масскультуры стала не Старая Европа, а Новый Свет – Соединенные Штаты Америки, столица восставших масс всего мира, где соединились не только штаты, но и пролетарии всех стран.

В СССР, пока жив был Сталин, масскультуре просто не было места2. Массы следовало приобщать к высокому, желают они того или нет: такова была установка, и она неуклонно выполнялась всеми имеющимися у государства средствами. Конечно, где-то внизу, в параллельном мире, существовало искусство китча – котята и лебеди на клеенках, как существовала и народная частушка. Но не ему принадлежало будущее.

Массы очень устали от такого принудительного вскармливания духовной пищей высшего сорта. Их подташнивало: невзыскательный желудок хотел чего-нибудь попроще. Классовое самочувствие отталкивало «культуру господствующих (пусть и в прошлом) классов».

В годы Оттепели, как только Сталина не стало, масскультура посеяла в Советском Союзе первые семена, которые быстро взошли в виде «стиляг», джаза и пр. Официальная культура еще долго по инерции воспринимала в штыки масскультуру, которая была предметом постоянной критики, остроумного осмеивания в «Крокодиле» и других СМИ. Но… именно в годы Брежнева масскультура распустилась пышным цветом, заполоняя постепенно многие сферы искусства и быта, начиная с музыки.

Это происходило на моих глазах и хорошо памятно, поскольку сильно коснулось меня лично: я могу профессионально судить о разрушительном воздействии западной масс-культуры на русский мир на примере судьбы семиструнной гитары в России, верным поклонником которой являюсь более пятидесяти лет.

Семиструнная гитара – уникальный русский инструмент, наилучшим образом выражающий русскую душу. Недаром ведь пелось «О, говори хоть ты со мной, подруга семиструнная!». Семи-, а не пяти-, шести-, двенадцати или сколько там еще. Видно, седьмая струна и мажорный гармонический строй давали что-то особенное русскому уху и русскому сердцу… Недаром не только вируозы-исполнители, такие как А.О. Сихра, М.Т. Высотский и С.Д. Орехов, и преданные семиструнке любители писали для нее специальные произведения, но и профессиональные русские композиторы – М.И. Глинка, М.С. Павлов-Азанчеев и др. – уделяли семиструнной гитаре внимание, понимая всю ее уникальность и незаменимость для русской музыкальной культуры.

Еще каких-то сорок лет тому назад именно семиструнка оставалась главным народным инструментом, на ней играла вся Россия. Играли как со сцены театров и концертных залов, так и во дворах и подворотнях, у туристических костров и в далеких экспедициях. Именно под семиструнку пели и плясали не только цыганские хоры, но даже мальчишки в подворотнях и блатные на своих малинах. Именно семи-, а не шестиструнка звучала в руках Владимира Высоцкого и Булата Окуджавы, Александра Галича и Юрия Визбора и других популярных исполнителей и бардов. Но в конце 60-х годов до России докатилась ударная волна западной масс-культуры, поднятая ансамблем «Битлз». Удар оказался такой силы, что буквально выбил из русских рук наш народный инструмент: все повыбрасывали родимые семиструнки и бросились покупать шестиструнные гитары, в т.ч. электрические, чтобы играть в самодеятельных, а потом и профессиональных эстрадных ансамблях. Поразительно, что инстинкт подражания захватил на сей раз не образованные классы (те, как раз, еще пытались сопротивляться, отстаивая русскую классику), а все население в целом. Даже цыгане – о позор! – и те стали забывать игру на семиструнной гитаре. Массовая мода диктует свои законы. Постепенно исполнительские и преподавательские традиции семиструнщиков сходили на нет, и сегодня нам приходится говорить о возрождении русской семиструнной гитары, ратовать за него.

То, что произошло с русской семиструнной гитарой под напором масскультуры, как в капле воды отражает произошедшее со всей нашей культурой в целом, которая стала с воодушевлением перелагаться на другие, унифицированные западные стандарты. Если и был в послевоенной России какой-то Большой Стиль после соцреализма, то это именно поп-культура, увы. Вслед за Западом старается угнаться мода, причем с перехлестом, что вполне по-русски. Помню, например, брюки клеш (типа «самострок»), пошитые из портьерного плюша, или с металлическими клепками и молниями по боковым швам, или с разноцветными лампочками, включая которые на ходу, владелец имитировал поворотный сигнал… И т.д.

Тошнотворная пошлятина стала захлестывать все ниши искусства, вытесняя из них «старожилов», подобно тому, как мультфильм «Бременские музыканты», в котором трубадур одет по моде в расклешенные джинсы и батник, подменил собой прелестную старинную народную сказку братьев Гримм. Уход в эстраду с оперной сцены уникального баритона – Муслима Магомаева, соблазнившегося большими гонорарами и предавшего высокое искусство, стал знамением времени. Лозунг «Мир, дружба, жвачка!» недаром стал девизом эпохи…

«И Праведность на службе у Порока», – добавил бы Шекспир.

* * *

Торжество масскультуры в СССР брежневского периода имело ряд наиболее заметных проявлений, на которые можно указать. Особенность ее экспансии состоит в том, что главным поприщем стала эстрада, музыкальная сфера. Возможно, потому, во-первых, что в области изобразительного искусства продолжал действовать какой-никакой государственный контроль, а эстрадная деятельность представляла собой самый свободный из рынков советского искусства, напрямую зависев от кассовых сборов. И тут уж во всю силу работал принцип Конфуция: «Если хочешь, чтобы народ шел за тобой, ты должен идти за ним». Что эстрадники и делали. А во-вторых, уровень партийных работников, призванных курировать культуру, был, надо полагать, куда ближе к «Битлз», нежели к Чайковскому или Римскому-Корсакову. Я помню, как был глубоко потрясен откровенным признанием президента Дмитрия Медведева в том, что его духовное созревание проходило под песни рок-ансамбля «Deep Purple»: ах вот, оказывается, кто нами правит! Ну, а в 1970-е годы у руководящих кадров рабоче-крестьянского, в основном, происхождения в авторитете были предшественники этих рок-музыкантов.

Так или иначе, но именно через стремительно росшие числом и популярностью советские вокально-инструментальные ансамбли, заполонившие экраны телевизоров и радиоэфир, вытеснявшие оттуда классику, масскультура начинала свое триумфальное шествие по России. Эра электронной музыки вообще стремительно шла на смену симфонической. Кинематограф стал плодить мюзиклы. Ухищрения звукооператоров подменили собой истинный талант певца, силу и красоту его голоса, а ударные ритмы постепенно стали подменять собой мелодию как основу музыкального произведения. Грохот децибелов воздействовал на такие центры мозга человека, что порождал новые психические состояния и, самое главное, вызывал зависимость. Так постепенно воспитывались поколения, испытывающие постоянную потребность в рок-музыке, живущие, «воткнув себе плеер в тупую башку» (Андрей Добрынин), и уже не способные воспринимать «слишком сложную» для них и «скучную» классику. И от этого сами становящиеся проще, примитивнее.

Конечно, нельзя забывать о таком факторе развития масскультуры, как массовое типовое строительство, развернувшееся в Оттепель, но только наращивавшее объемы при Брежневе и более поздних правителях. Типовые интерьеры были в каждой квартире: удивительно ли, что они потребовали типового оформления? Штамповка из полимеров, немудрящая керамика, фотографии и репродукции в простеньких рамках стали их обязательным атрибутом (у нас дома тоже висела репродукция – Левитана). Гипсовые «негритянские» маски на стенах, наскоро отлитые и раскрашенные кустарями и продававшиеся на продовольственных рынках, стали признаком чуть ли не «интеллигентности» обиталища.

Параллельно расцветали сопутствующие масс-культуре «цветочки»: хиппи, панки и др., а с ними наркомания и алкоголизм у молодежи.

Все вышеописанное служило адекватным фоном для новой музыки, рожденной за рубежом и активно развивавшейся у нас на родине. Ниже я расскажу лишь о трех эпизодах этого процесса, но которые стали для меня знаковыми.

«Машина времени». Мне довелось попасть чуть ли не на первый разрешенный концерт этого ансамбля в Москве, который давался для «своих» слушателей в ДК какой-то фабрики недалеко от Курского вокзала. Таким везением я был обязан тому, что лидер ансамбля Андрей Макаревич был связан многолетними узами приятельства с Леонидом Прудовским, с которым я подружился, работая на Киностудии им. М. Горького. Тот меня и пригласил, с таинственным видом обещав нечто необыкновенное, эпохальное. Он меня заинтриговал: до тех пор я был убежден, что эстрадная музыка существует только для того, чтобы под ее аккомпанемент хорошенько посидеть с друзьями в кабаке или потанцевать на вечеринке. А тут – «концерт»! Поистине, это должно было быть что-то из ряда вон выходящее.

Сидели мы в почетных первых рядах, и я скоро ощутил от этого большое неудобство, поскольку бутафорский дым, в преизобилии поперший со сцены в публику, доставался именно нам в максимальном количестве. Сквозь него я и созерцал священодействие на эстраде, где музыканты, хранившие вид посвященных, исполняли свой репертуар. Меня отнюдь не приводили в восторг сами песни, весь общий идейный смысл которых на фоне прочитанной мною библиотеки не стоил выеденного яйца, поэтика была достаточно простенькой, а музыка не вызывала особого восхищения: я охотно бы выпил и закусил под нее в хорошей компании – но тратить на нее время своей жизни, сидя на специальном прослушивании?.. А вот что меня действительно поразило – так это полный зал, набитый вполне интеллигентной на вид публикой, которая вела себя, на мой взгляд, неадекватно, подпевая, притопывая и провожая овациями и цветами очередной опус. Я был потрясен: оказывается, пока я читал книжки и слушал классическую музыку на пластинках из богатой маминой фонотеки, в Москве выросло и воспиталось поколение, готовое принимать духовный хлеб с вот такой эстрады, из вот таких рук – и это всех устраивало!

Я не досидел до конца концерта: удовольствие было ниже среднего, а дым просто нестерпим. Но полученный урок запомнился на всю жизнь. С тех пор я с чувством неизбывного стыда вижу по ТВ гигантские залы, что на Западе, что в России, битком набитые неистовствующими в восторге людьми-бандерлогами, которые прыгают, рукоплещут, подпевают, скандируют, машут руками и кидают предметы туалета на сцену, где какая-нибудь «Поющая устрица» учит молодежь жить и смотреть на мир ее глазами. Чему та и следует, к нашему общему стыду. Самое обидное: с этим уже ничего не поделаешь.

Финал творческой биографии Макаревича, который десятилетиями был кумиром публики, составил себе на этом состояние, а под конец выяснил для себя, что не тому народу пел свои песни, кажется мне закономерным. Удивительно еще, как народ, на этих песнях возросший, оказался, все же, верен себе.

Алла Пугачева. По мнению некоторых знатоков вокала, Бог дал ей редкий голос, но не дал вкуса и такта. Это кричащее противоречие сразу же вылезало, когда певица сама бралась определять свой репертуар. Тогда для одной части публики и критики она становилась «королевой пошлости», а для другой, естественно, «подлинным кумиром масс». Особенно неуспешны, на мой взгляд, ее шумные экзерсисы на стихи тихих лириков Мандельштама и Пастернака – попытка массовизации и вульгаризации популярных, «брендовых» в интеллигентских кругах поэтов еврейской национальности (видимо, Пугачева не случайно дебютировала как певица в театре «Шалом»). Интересно, что меня и прежде смущало стихотворение Пастернака из романа «Доктор Живаго» – «Мело, мело по всей земле…» (оно казалось мне пошловатым, и потом я недоумевал: какую сексуальную позицию надо изобрести и где поставить ту самую свечу, чтобы «на озаренный потолок ложились тени: скрещенья рук, скрещенья ног…»). Услышав эти стихи в ударном исполнении Пугачевой, я понял, что мои сомнения небеспочвенны, раз уж она взялась их петь с эстрады. Странно, что не сподобилась спеть ничего на стихи Бродского, должно быть просто не успела.

Отсутствие вкуса не только никогда не вредило карьере и репутации Аллы Борисовны: напротив, именно оно-то ее и возвеличило, поставило на недосягаемый пьедестал. Как и положено кумиру восставших масс.

Давид Тухманов. Этот любимец интеллигенции и студенчества использовал в музыке тот прием реминисценции, который уже многим деятелям разных искусств принес успех в ХХ веке. Взять литературную классику – в том числе античную (Сафо), средневековую (ваганты), века романтизма (Гейне) и т.д. – и «осовременить» ее, переложив на жестко ритмизированную в рок-стиле музыку в исполнении электронных инструментов. Вот в чем суть его новаторского приема. Извращение, сапоги всмятку, пошлость запредельная, невыносимая… Думалось, слушая: неужели самоутверждаться так уж необходимо именно за счет шедевров прошлого, коверкая их, натягивая на свою музыкальную болванку? Неужели нет творческой силы придумать что-нибудь оригинальное самому? Потом понял: это просто месть классике от нашего современника, удрученного комплексом вторичности и неполноценности. (Так сказать, комплекс Пикассо.) В наши дни это повсеместно стало нормой, особенно в театре.

Все перечисленное сходило за новое слово в искусстве эстрады, становилось лицом эпохи.

* * *

Конечно, масскультура – это не только индустрия развлечений. Это явление многогранное, сложное, причудливо оплетенное разнообразными общественными связями, в ней встречаются элементы вполне позитивные, особенно в тех ее секторах, которые перекрываются одновременно и масскультурой и в чем-то созвучным ей модернизмом. В качестве примера можно привести творчество поэта-песенника Алексея Хвостенко, чей совместный с Анри Волохонским шедевр «Под небом голубым» («Рай) покорил как массы, так и вполне элитарную публику, особенно в исполнении Бориса Гребенщикова. Характерно: стихи были авторскими, но мотив был взят с советской пластинки лютневой музыки XVI-XVII вв. (1972), то есть модернистский прием цитирования понадобился и здесь, и он сработал как надо. В принципе, к масскультуре условно можно отнести и творчество Высоцкого, и некоторые сверхпопулярные кинофильмы, подобные картинам «Белое солнце пустыни» или «Берегись автомобиля», недаром разошедшиеся на цитаты в народе, а из области изоискусства – киноафиши, этикетки, рекламу, витрины и т.п.

Процветание масскультуры, начавшееся у нас в эпоху Брежнева, имеет все перспективы задержаться навечно. Потому что обратного хода у восстания масс, скорее всего, уже не будет.

Это процветание может принимать самые разные формы, предугадать которые невозможно. В частности, массовое строительство церквей, которым отмечены последние четверть века, это тоже часть общего процесса. Но вряд ли мы дождемся от него каких-то важных новаций. Пока что в основном все, что строится, может быть стильно и красиво, как, скажем, церковь Параскевы Пятницы в Медвежьих Озерах под Москвой, выстроенная в стиле XVII века, но – не ново. А если ново – то странно, «неправильно», каким кажется здание православной церкви, выстроенное на купленной Россией территории близ Сены в Париже. Конечно, церковное искусство консервативно по своей природе, но вот в конце XIX – начале ХХ века создатели Большого Стиля – русского модерна – не боялись экспериментировать, и получалось интересно и красиво (например, Марфо-Мариинская обитель на Ордынке, старообрядческая Никольская церковь у Белорусского вокзала или церковь Воскресения Христова в Сокольниках и др.). Впрочем, поживем – увидим, быть может и нас еще чем-то порадуют.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Российское искусство Новейшего времени» (М., Самотека, 2019).

2 Вообще, при Сталине возник было некоторый призрак нового аристократизма (пусть и очень вторичный по отношению к дореволюционному прошлому), хоть сам вождь этому пытался противиться и называл свою элиту «проклятой кастой». Но этот призрак быстро рассосался с демократической Оттепелью и брежневизмом, провозгласившим доктрину «социальной однородности».

Яндекс.Метрика