Sidebar

28
Вс, фев

Как при Хрущеве победили западники

Культура

1 «…войти в Европу и остаться Россией».

А.С. Пушкин

В свое время Павел Первый, дождавшись смерти ненавидимой им матери, Екатерины Великой, и сев, наконец, на российский престол в свои 42 года, немедленно стал менять все, что можно, в образе правления и жизни России. Удалил от двора материнских приближенных, государственных и военных деятелей, выпустил из тюрем и ссылки тех, кого она считала нужным изолировать (Радищева и Новикова в том числе) и т.д. Стал разворачивать поперек внешнюю и внутреннюю политику России. Вызвав всем этим такое недовольство и возмущение русского дворянства, что оно в конце концов Павла прикончило, а наследовавший трон цесаревич Александр первым делом пролепетал клятву, что при нем «все будет, как при бабушке».

Нечто подобное произошло в СССР, когда по смерти Сталина к власти пришел Никита Хрущев. Который ненавидел Сталина, боялся, что придется делить ответственность за его грехи, и потому все стал делать по-своему, наоборот, в пику своему покойному предшественнику. В том числе в области искусства. Период так называемой «Оттепели» обернулся, по этой причине, реваншем авангардизма и конструктивизма, а с конструктивизмом вернулись космополитизм и западничество, так до конца и не преодоленные при Сталине2.

Украинец по месту происхождения и воспитанию, сильно зависевший в своей карьере от украинской партийной элиты, с которой был связан своей политической биографией, Хрущев не случайно щеголял порой в малороссийской сорочке-вышиванке, а не в русской косоворотке, когда хотел показать свою близость к народу. И не случайно первым делом он отдал Украине – Крым, который даже немцы не посмели отрезать от России своим штыком, навязав нам Брестский мирный договор и утвердив российско-украинскую границу в мае 1918 года3. Отдал в нарушение всех действовавших тогда законов и минуя обязательные процедуры… Все дело в том, что Хрущев не питал теплых родственных чувств ни к русской истории, ни к русской культуре, не вдумывался глубоко в роль и значение государствообразующего русского народа в России, в отличие от своего предшественника. Это самым непосредственным и роковым образом сказалось на истории отечественного искусства. Прежде всего – на архитектуре, но далеко не только.

Хрущеву было на кого опереться, прокладывая новый курс, в том числе в гуманитарной сфере. Его эра совпала – такова фортуна! – с появлением на арене истории второго поколения советской интеллигенции, гораздо более многочисленного и уже не в такой мере связанного происхождением с рабочим классом и крестьянством, как при Сталине. В 1966 г. число специалистов в народном хозяйстве достигло 13 млн – против 2,4 млн первого поколения советской интеллигенции «сталинского закала» в 1941 г. (к концу жизни вождя это число еще возросло, несмотря на военные потери). Надо понимать, что дети этого первого поколения не вернулись в деревню и не встали к станку, а в свою очередь стали интеллигенцией в своем абсолютном большинстве. Что повлекло за собой образование в советском обществе своего рода социальных анклавов, в которых протекала жизнь советских интеллигентов не совсем (а порой совсем не) по тем правилам и нормам, по которым текла жизнь советского народа в целом. На это их обрекали неотъемлемые родовые свойства интеллигенции как особой социальной группы. Лет пятнадцать отдав социологическому изучению интеллигенции, я пришел в свое время к выводам, которыми считаю нужным поделиться здесь, поскольку это очень важно для нашего повествования. Прежде всего, отметим пару важных родовых свойств интеллигенции как класса:

«…Третья родовая особенность интеллигенции обнаружена дав­но. Это ее индивидуализм. Он глубоко обусловлен образом формирования и бытия интеллигенции. Процесс созревания интелли­гента (несмотря на то, что его обучение происходит поточным методом и в коллективе) глубоко индивидуален, ибо знания, навыки не столько даются, сколько берутся; это процесс творческий, сильно завися­щий от личности обучаемого. Интеллигент всегда, таким образом, – продукт “штучный”. И в дальнейшем условия жизни и труда большей части интеллигенции на каждом шагу акцентируют личностное начало, которое и осознается ею как высшая ценность. Отсюда свойствен­ные интеллигенту повышенное чувство личной ответственности, его пристрастие к людям, вещам и поступкам, отмеченным яркой индивидуальностью, его стремление “быть не как все”4кль5ук, нелюбовь к массе и массовому и т.д.

В индивидуализме интеллигенции – ее слабость и ее сила. Как слабость это свойство охотно отмечалось политиками, в час­тности, В.И. Лениным, который подчеркивал, что “в этом состоит невыгодное отличие этого общественного слоя от пролетариата” (ПСС, т. 8, с. 254). Но в этом же свойстве коренится и то мужество, та стойкость, с которыми бесчисленные интеллигенты от Сократа и протопопа Аввакума до Солженицына смели противопоставлять свою, продиктованную совестью и убеждением, позицию – дав­лению огромных человеческих масс: коллектива, толпы, госу­дарства, а порой и целого народа. Поэтому, как ни парадоксально, интел­лигент гораздо “боеспособнее” бывает зачастую в одиночку, чем в составе какого-либо союза, группы. Забывать об этом нельзя.

Четвертая особенность интеллигенции видится производной от индивидуализма: обостренная любовь к свободе, тяга к независи­мости. Эта любовь может быть разных тонов и оттенков – от байроновского романтизма до либерализма, революционного де­мократизма или анархизма. О внутренней обусловленности свобо­долюбия интеллигенции ее индивидуализмом прекрасно написал еще Карл Каутский, говоря о том, что оружие интеллигента – “это его личное знание, его личные способности, его личное убеждение. Он может получить известное значение только благодаря своим личным качествам. Полная свобода проявления своей личности представляется ему поэтому первым условием успешной работы” (перевод В.И. Ленина). Но полная свобода проявления собственной личности – это такое требование, исполнение которого очень жестко ограничивается общественными условиями. И осознание этого факта с незбежностью приводит интеллигентского бунтаря-одиночку к общественной борьбе за “демократические свободы” слова, печати, собраний и т.д.».

Помимо сказанного, необходимо выделить еще одну очень важную для нашей истории отечественного искусства особенность интеллигенции:

«Будущий интеллигент растет не в изоляции: вокруг него люди. Идентифицируя себя с той или иной группой, слоем, классом, он сознательно вбирает в себя, выстра­ивает в себе характерные черты этой группы, этого слоя, класса и отталкивает, изживает в себе характерные черты тех групп и классов, с которыми чувствует свою неоднородность и антаго­низм. В итоге в нем аккумулируются не только родовые свойства и качества интеллигента, но и своего рода антисвойства, антика­чества, которыми он обязан критическим наблюдениям за людьми физического труда. Среди народных свойств, негативно оценива­емых интеллигенцией, назову, в первую очередь, безразличие ко многим духовным ценностям и предпочтение им ценностей мате­риальных, недисциплинированность, коллективизм, недооценку самостоятельного значения умственного труда и учебы, знаний, наплевательское отношение к себе, своим способностям и здоровью и т.д. Таким образом, народ – образец не-подражания для интеллигенции. Многие ее достоинства суть его преодоленные недостатки. Вместе с тем, выделяясь из народной среды и отделяясь от нее, интеллигент первого поколения, естественно, стремится сохранить то хорошее, что приходилось ему видеть в родных и близких, в соседях и т.д. В результате, весьма многие его свойства и качества оказываются отражением (прямым и обратным) свойств и качеств породившего его народа»4.

Взяв в соображение все вышесказанное об интеллигенции как таковой, мы не можем не видеть, что сложившаяся к середине 1950-х годов ситуация объективно вела к росту индивидуалистических настроений, протестных по своей сути в стране, где свыше тридцати лет господствовал самый жесткий диктат коллективизма. Пресловутый «сталинский закал» утрачивался, ослабевал с каждым годом, с каждым новым интеллигентом, особенно второго поколения.

Парадокс в том, что официальная пропаганда, возглашавшая апофеоз Советской власти (трубили, во-первых, о ее «полной и окончательной победе» внутри СССР, а во-вторых – о внешней победе над германским империализмом и о создании «лагеря социализма» в Восточной Европе, о победе социализма в мировом масштабе и о завоевании мира миру), сработала против нашей страны: она внушала обществу чувство ложной безопасности, притупляла инстинкт самосохранения. В те годы никто и вообразить бы себе не мог грядущего краха 1991 года! А это, в свою очередь, разлагающе действовало на ту жажду сплоченности и единства, которой было охвачено довоенное советское общество, видевшее в них залог выживания перед лицом смертельной угрозы. Мы всех победили, мы всех сильнее, бояться особо некого (тем более, у нас и своя атомная бомба есть!), зачем же напрягаться сверх сил, не пора ли немного расслабиться, отдохнуть, подумать о себе?

Так всегда начинают уговаривать себя дети и внуки победивших классов, не видящие далее собственного носа, это всеобщий закон.

Однако никакой враг не смог бы нанести такого урона чувству сплоченности и единства советских людей (а оно – было, особенно после войны), как это сделал Хрущев своим выступлением на ХХ съезде КПСС и кампанией по развенчанию «культа личности» Сталина! Это можно сравнить только с приснопамятным «расколом», разорвавшим допетровскую Русь на две части. Отныне у любого несогласного в чем бы то ни было с Советской властью, с государством и обществом, появился полный набор морально-политических козырей в свое оправдание. А единство советского народа стало постепенно уходить в прошлое, становиться преданием вместо реальности.

Все сказанное означает, что к ХХ съезду КПСС в стране сложился многочисленный – многие миллионы человек – контингент интеллигенции второго поколения, в психологии которого вызрели вполне определенные перемены. Из которых самая главная – это эрозия коллективизма, рост индивидуализма, ослабление чувства единства советского народа вообще и единства интеллигенции с народом в частности. Этому контингенту суждено было только разрастаться числом, а этим настроениям – питательной почве романтизма – расти и развиваться. В таком социальном контексте, на таком социальном фундаменте и произошли все те перемены в отечественном искусстве, о которых пойдет речь ниже, как в этой главе, так и в следующей.

Это важно, поскольку искусство России второй половины ХХ века во многом представляет собой историю противостояния художественной личности и государства. И в этом противостоянии личность с середины 1950-х гг. уже могла опереться на достаточно широкую поддержку интеллигентских масс. Которые приветствовали перемену вектора с утомившего их замятинского «мы» – в область личных переживаний.

Собственно, именно это демонстрирует развитие таких массовых увлечений, характерных для Оттепели, как остро индивидуальная, в отличие от «советских» песен, авторская, бардовская песня (кумиры – Высоцкий, Окуджава); эстрадная поэзия (Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина и др.), собиравшая полные стадионы; повальная театромания5. Общего было именно то, что романтический, а то и прямо бунтующий творец, с его резко очерченной индивидуальностью, выходил к массам, к битком набитому залу – и происходило взаимодействие, полный душевный резонанс и – катарсис. «Не созерцанье – сосердцанье», – по выражению Вознесенского. Стихи и песни передавались изустно, расходились на магнитных пленках, в самиздате (Галич: «”Эрика” берет четыре копии») Но такова была лишь видимая надводная часть айсберга, аналогичная роль массовой аудитории незримо распространялась на все виды искусства.

Уместно закончить данную мысль цитированием крайне типического четверостишия, написанного великолепным поэтом и художником Владимиром Ковенацким, входившим в конце 1950-х гг. вместе с Юрием Мамлеевым в группу «сексуальных мистиков». Сегодня он незаслуженно забыт, а между тем именно он в четырех строках гениально выразил идею своего поколения – второго поколения советской интеллигенции:

Я ненавижу слово «мы».

Я слышу в нем мычанье стада,

Молчанье грозное тюрьмы

И гром военного парада.

Нравится кому-то или нет, но было так.

Подражательство Западу в архитектуре. Посохин, его круг и школа.

Как уже говорилось, хрущевская Оттепель – это реванш конструктивизма и авангардизма (даже шире: модернизма), удар по идеологии и эстетике соцреализма. Однако не все было просто и прямолинейно в этом процессе.

На словах Хрущев присягал идеалам соцреализма: «Литература и искусство являются составной частью общенародной борьбы за коммунизм, – уговаривал он народ в 1957 году. – Высшее общественное назначение литературы и искусства – поднимать народ на борьбу за новые успехи в строительстве коммунизма»6. Казалось бы – все как всегда.

На деле он сразу же начал борьбу с наследием Сталина в эстетике. Но не во всем объеме сразу: к живописи, скульптуре, прикладному искусству он поначалу не прикасался – если, конечно, не считать повсеместную непримиримую, на грани вандализма, борьбу с изобразительной сталинианой.

Главной ареной борьбы стала архитектура. Этому есть объяснение.

Государство – скажу об этом еще раз – никогда ни при каких условиях не станет поддерживать, тем более оплачивать бунт индивидуальности, вообще индивидуализм-романтизм. Это противоречит его природе. Оно может и будет поддерживать и оплачивать исключительно только противоположное явление – классицизм. По определению. Что оно и делало все годы советской власти, касается ли это конструктивизма (отечественный сектор мирового классицистического – «функционального» – стиля, вызванного «восстанием масс» в глобальным масштабе), касается ли это соцреализма (классицистический стиль с опорой на российскую традицию, вызванный восстанием масс в российском масштабе).

Поддерживая то один, то другой тип классицизма в СССР, Советская власть демонстрировала этим свои внутренние противоречия, связанные с борьбой за власть разных партийных группировок. Маятник доходил то до одной, то до другой крайней точки своей амплитуды (национализм – интернационализм) в зависимости от того, какая группировка брала верх. Победа Ленина и его ближайшего окружения (Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев, Дзержинский и др.), с ориентацией на мировую революцию и Коминтерн, повлекла за собой торжество авангардизма и конструктивизма первой волны как Большого Стиля, космополитического и западнического по духу. Победа Сталина и его окружения (Молотов, Ворошилов, Калинин, Жданов и др.) повлекла за собой вместе с отказом от мировой революции – отказ от космпополитизма и западничества (авангардизма и конструктивизма соответственно), торжество национального искусства под именем социалистического реализма – нового Большого Стиля. Победа Хрущева и антисталинистов повлекла за собой очередной взмах маятника – частичную дискредитацию соцреализма и повторное торжество конструктивизма.

Соответственно, борьба конструктивизма с соцреализмом должна пониматься как борьба космополитизма с русско-советским национализмом7 в искусстве.

Архитектура была на первом месте и у конструктивистов первой волны, и у Сталина, и у Хрущева не случайно: ведь это самая наглядная и к тому же синтетическая часть любого Большого Стиля. Поэтому любая претензия на стилеобразование непременно начнет с нее – это, как говорится, «закон жанра».

Для Хрущева проблема обострялась тем, что жилищный кризис в Советском Союзе, проходящем острейшую фазу раскрестьянивания, достиг апогея и требовал экстренного разрешения. Наплыв людских масс в города был повсеместным, в столицах – нестерпимым. А между тем сталинские ограничения в расселении, в том числе повторное прикрепление крестьян к земле, Хрущев был вынужден отменить, чтобы не войти в шизофреническое противоречие с собственной доктриной. Глава советского государства объективно был крайне заинтересован в скором и массовом насаждении функциональной типовой и дешевой архитектуры. Нуждались в ней и люди, стеснившиеся в городах, изнемогшие в коммуналках. Амбициозные архитекторы, почему-либо не нашедшие себе славного применения в рамках «сталинского ампира», надеялись ухватить за хвост свою жар-птицу на поприще функционализма в стиле Запада, США. Вот и настало у нас время неоконструк­тивизма – очередного издания все того же классицизма.

Хрущев торопился начать решительные перемены. Уже в декабре 1954 года на Всесоюзном совещании строителей была подвергнута резкой критике архитектурная стилистика сталинской эпохи: «Внешне-показная сторона архитектуры, изобилующая большими излишествами, – как вдруг оказалось, – не соответствует линии Партии и Правительства в архитектурно-строительном деле. … Советской архитектуре должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений». Вскоре было принято определяющее Постановление № 1871 ЦК КПСС и Совмина СССР от 4 ноября 1955 г. «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Решение в основном объяснялось экономическими трудностями послевоенного времени и потребностями массового домостроения.

«Сталинскому классицизму» – этой роскошной витрине минувшего царствования – был нанесен смертельный удар. Конечно, сделанного было уже, по большей части, не переделать, хотя и такая попытка имела место в отношении ВСХВ. Однако многие уже начатые при Сталине стройки были заморожены или закрыты (например, на фундаменте восьмой, начатой, но недостроенной «высотки» был выстроен блескучий кубик напичканной шпионской электроникой модерновой гостиницы «Россия»). Возникли так называемые «срочно доработанные архитектурные проекты», когда с уже строившихся зданий в приказном порядке по мере технической возможности обдирался архитектурный декор. Порой строительство зданий останавливалось и лишь через годы возобновлялось по пересмотренным проектам: так, в Минске сразу два Дворца культуры – тракторного завода и камвольного комбината, начатые строительством в 1954-56 гг., были заморожены аж до 1960 года, а потом достраивались еще пять лет. А начатый в 1952 г. главный корпус Челябинского политехнического института лишился в 1956 г. запланированных верхних этажей и башни со шпилем (восстановлены согласно первоначальному проекту лишь в 2003 г.). Подобные несуразицы и головотяпство не смущали, однако, находящегося у руля страны товарища, он гнул свою линию. Ведь борьба с «архитектурными излишествами» лишь прикрывала радикальный политический разворот.

Центральной фигурой новой архитектурной политики, как уже отмечалось, стал приехавший из сибирской глубинки М.В. Посохин (с 1960 г. главный архитектор Москвы, с 1963 г. зампред Госстроя в ранге министра), который был по призванию скорее инженером, нежели архитектором. Самые характерные особенности его творчества – ориентация всецело на достижения западной архитектуры и полное презрение к русскому национальному стилю, к русской старине, историческим памятникам. То есть – абсолютный, фронтальный антагонизм по отношению к предыдущему, сталинскому периоду, что и требовалось новому руководителю государства. К сожалению, наша древняя столица Москва стала главным полигоном для посохинских экспериментов и несмываемой памятью его «успехов»8.

Хрущев не преминул отметиться в истории, подобно Герострату, используя Посохина в качестве инструмента. Он, правда, не посмел снести «сталинские высотки» или перестроить капитальные дома на улице Горького (ныне Тверская), облицованные трофейным гранитом, или отправить в переплавку бронзу из московского метро и т.д. Но зато «отыгрался» на московской старине. При этом подлинного Большого Стиля Михаил Посохин и его школа сами не создали, само собой, да это и трудно было бы сделать, перепевая мотивы конструктивистов 1920-х годов и/или творцов таких мегаполисов, как Нью-Йорк, Чикаго или Сидней. Но жизнь заметно обезобразить успели, что, собственно, и удостоилось наименования т.н. «хрущевского стиля». Основные памятники этого стиля, если не считать пресловутых «пятиэтажек», это Новый Арбат (справедливо прозванный «задворками Нью-Йорка»); Дворец съездов в Кремле; гостиницы «Россия» в Зарядье и «Интурист» на улице Горького (ныне снесены); новые станции метро, функциональные, примитивные и убогие, как казенные места общественного пользования, – весь этот апофеоз простодушного хрущевского варварства и вандализма, и вообще той простоты, что хуже воровства. Многое достраивалось уже при Брежневе, но это не умаляет заслуг Хрущева.

Предоставлю тут слово писателю Владимиру Солоухину, вновь процитировав его «Письма из Русского музея»:

«Можно упрекнуть меня в излишнем пристрастии -- всякий кулик свое болото хвалит. Что ж, хорошо. Зову постороннего беспристрастного свидетеля. Кнут Гамсун совершил в свое время путешествие по России и написал путевые очерки, нечто вроде пушкинского путешествия в Арзрум. Называется его книга "В сказочной стране". Итак, зову в свидетели прославленного норвежца. "Я побывал в четырех из пяти частей света. Конечно, я путешествовал по ним немного, а в Австралии я и совсем не бывал, но можно все-таки сказать, что мне приходилось ступать на почву всевозможных стран света и что я повидал кое-что; но чего-либо подобного Московскому Кремлю я никогда не видел. Я видел прекрасные города, громадное впечатление произвели на меня Прага и Будапешт; но Москва -- это нечто сказочное.

В Москве около четырехсот пятидесяти церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух дрожит от множества звуков в этом городе с миллионным населением. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота, в соединении с ярким голубым цветом, бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал. Мы стоим у памятника Александру Второму (на Боровицком холме. – А.С.) и, облокотившись о перила, не отрываем взора от картины, которая раскинулась перед нами. Здесь не до разговора, но глаза наши делаются влажными".

Архитектура Москвы, московский, исторически сложившийся ансамбль создавал определенную атмосферу, настроение, определенным образом воздействовал на сознание, на характер людей, на их и житейское и творческое поведение…».

Перечислив затем наиболее тяжелые архитектурные утраты Москвы, понесенные с 1930-х годов, а более всего в хрущевский период, Солоухин вопрошает:

«Может быть, вы знаете, что многие уничтоженные памятники были незадолго перед этим (за два, за три года) тщательно и любовно отреставрированы? А, знаете ли, что площадь Пушкина украшал древний Страстной монастырь? Сломали. Открылся черно-серый унылый фасад. Этим ли фасадом должны мы гордиться как достопримечательно-стью Москвы? От его ли созерцания увлажнятся глаза какого-нибудь нового Кнута Гамсуна? Никого не удивишь и сквером и кинотеатром "Россия" на месте Страстного монастыря». (Кинотеатр строился как раз в 1961-1964 гг.)

Неоконструктивизм проник отчасти в связанные с архитектурой области – дизайн, прикладное искусство. Та самая мебель «на трех ножках», о которой также писал Солоухин (цитата приводилась выше, во второй главе, в разделе «Влияние локальных культур Запада»), создавалась подстать новым домам...

Посохин умудрился втиснуться не только на Арбат и в Кремль, но даже на ВДНХ, хоть и с краю. Уже в конце 1960-х годов недалеко от Северного входа вырос резко отличный по стилю суперсовременный для тех лет павильон. Который стали называть «Монреальским», поскольку архитекторы М.В. Посохин, А.А. Мдоянц и Б.И. Тхор спроектировали его для Всемирной выставки «Экспо-67», проходившей в Монреале. Его огромная, площадью почти с гектар, вогнутая и выдающаяся вперед, как палуба авианосца, крыша держится всего на двух V-образных стальных опорах – по тем временам уникальное инженерно-техническое решение, удивившее специалистов. Когда выставка в Монреале закончилась, павильон разобрали, привезли в Москву и установили заново. Но и помимо него после смерти Сталина на территории ВДНХ был выстроен ряд зданий-параллепипедов, выбивающихся по стилю из этого уникального и эпохального комплекса, нарушающих его гармонию. Иначе как варварством и стремлением примазаться к чужой славе, на чужом горбу въехать в рай, это, конечно, не назовешь.

Хрущев оставил по себе добрую память в народе из-за реального строительства массового жилья. Переселявшиеся в новые пятиэтажные или высотные кварталы миллионы вчерашних деревенских жителей легко закрывали глаза на то, как обезображены этим строительством все исторические города России (особенно ужасное, душераздирающее зрелище представляет собой древний Великий Новгород – как бесценная жемчужина, кощунственно засунутая в дешевую и безвкусную пластмассовую оправу). Но для истории искусства этот человек и обслуживавший его политику архитектурный персонал навсегда остались с каиновым пятном на лбу.

Впрочем, надо заметить, что функциональная типовая архитектура, меняясь по некоторым внешним параметрам, не только продержалась до конца Советской власти (люди продолжали стягиваться в мегаполисы, вообще в города), но строится и до сих пор. И не только в России, но и во всем мире. Оценки этого факта у гуманиста и искусствоведа неизбежно будут диаметрально противоположными.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Российское искусство Новейшего времени» (М., Самотека, 2019).

2 Кампания против космополитизма и низкопоклонства перед Западом, сопровождавшаяся борьбой за русские и советские приоритеты в области науки и изобретений, проводившаяся в 1948-1953 гг., резко закончилась со смертью Сталина.

3 Нынешняя российско-украинская граница – плод того договора.

4 Севастьянов А.Н. Диктатура интеллигенции против утопии среднего класса. – М., Книжный мир, 2009.

5 Автор хорошо понимает выдающееся значение перечисленных массовых увлечений хрущевской эпохи в создании культурного контекста, в котором развивалось искусство той поры. Но не может уделить им достаточно внимания по причине специфики жанра, более политического и литературного, нежели художественного.

6 Хрущев Н. За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа// Коммунист. 1957. № 12.

7 «Русско-советский национализм» – выражение на первый взгляд парадоксальное, своего рода оксюморон. Поскольку «советскость» по определению включала в себя «пролетарский интернационализм» и сама доктрина «советского народа» предполагала исчезновение (или дезавуирование) национального признака. Но на практике происходило иное: поглощение советскости русскостью, что особенно ярко проявилось в предвоенные и военные годы, когда быть советским означало быть русским коммунистической ориентации. И даже сам Сталин говорил о себе: «Я – русский грузинского происхождения», а после войны выдвинул доктрину Союза славянских государств и провозгласил себя и свое окружение «большевиками-славянофилами».

8 Кое-что из архитектурных «памятников» хрущевской эпохи, все же, удается «смыть»: исчез вызывающе торчавший в небо безобразный перст гостиницы «Интурист» в устье Тверской улицы, не стало гостиницы «Россия». Авось дойдет когда-нибудь очередь и до «бельма на глазу» – Дворца съездов в Кремле.

Яндекс.Метрика