Sidebar

03
Ср, март

Русские и вестернизация Руси в XVII веке

Культура

1 Первые и главные агенты вестернизации Руси имели самый высокий статус в Русском государстве.

Установить в точности, когда, как и в каком количестве вблизи русского трона стали возникать персоны, симпатизирующие Западу и стремящиеся перенимать, невзирая на вероисповедные барьеры, западные культурные стандарты и обычаи, не представляется возможным. Но в том, что такие люди встречались на Москве уже при Иване Третьем, сомневаться не приходится, хотя бы в силу того, что с XV века немало русских бояр и даже князей переменяло подданство с литовского на русское и переезжало под сень Кремля, сохраняя при этом многие привычки и вкусы западного толка. За счет чего и происходила определенная культурная диффузия, как сказал бы Ф. Ратцель. Хороший пример в этом случае дает семейство Глинских. Позже, начиная с князя Курбского, возникали и случаи обратного перехода, когда отдельные русские бояре «московского закала» легко переходили на стандарты вестернизированной Литвы.

Развитие дипломатических и, особенно, торговых отношений со странами Запада вело к появлению в русской элите лиц, чьи личные меркантильные интересы привязывали их к этим странам. Это относится не только к купеческому сословию (что само собой разумеется), но порой и к самым высокопоставленным государственным деятелям, каким был, например, участник Избранной рады поп Сильвестр. Мы ничего не знаем, однако, о том, как далеко заходил автор «Домостроя» в своем быту в направлении западной эстетики.

Западник Борис Годунов, вероятно, успел еще пожалеть о своем западничестве, когда Запад вдруг двинулся лавиной против России, прикрываясь фигурой Самозванца, окруженного литвинами, поляками и западнорусской аристократией. Сам факт его приятия в таком окружении Москвой, боярством и дворянством, несмотря на догадки о поддельности его происхождения, говорит о том, что весомая часть русской элиты начала XVI века относилась в принципе терпимо к идее западного доминирования над Святой Русь

ю. Об этом же, еще красноречивее, быть может, свидетельствует идея призвания на русский трон польского королевича Владислава, вызревшая в кругах кремлевского боярства (и не одной лишь Семибоярщины).

И только пройдя до самого конца крестным путем Смуты, принеся немыслимые жертвы на алтарь своих заблуждений, все русские сословия согласились, наконец, о недопустимости появления какого-либо инородца во главе России2. Обаяние Запада оказалось в целом дезавуировано в нашей стране – и поделом.

Но – всему свое время. В дни краткого правления Лжедмитрия I вокруг трона впервые в нашей истории проявился узкий кружок личных друзей царя из числа русских людей, настроенных откровенно и резко прозападно: Петр Басманов, князья Хворостинин, Масальский и Татев, некоторые дети боярские, дьяки Сутулов и Власьев и др. «Эти люди, как и сам новый царь, тесно общались со служилыми московскими немцами и ляхами, восхищались Европой в ущерб старомосковским традициям. Ни древнее местничество, ни православная богоизбранность России не почитались ими за сакральные истины и непоколебимые основы русского социально-политического и религиозно-нравственного порядка»3. Прежний московский уклад и даже ценности православия, веками стоявшие у русских на первом месте, совсем не были в приоритете у них или у таких людей, как Захарий Ляпунов, любимец Самозванца Михаил Молчанов или Иван Ржевский, о которых даже немец Конрад Буссов подметил, что они совершенно «ополячились»4.

Их судьба после свержения Самозванца была, понятное дело, незавидной. Как пример можно привести судьбу особенного любимца Лжедмитрия Первого – князя Ивана Андеевича Хворостинина, который, тесно сблизившись с поляками, набрался от них «ума». Этот не сдержанный на язык новообращенный русофоб стал даже поговаривать о переходе в католицизм и отъезде в Европу. Но отъехать в результате ему пришлось… в Кириллово-Белозерский монастрь на покаяние, ибо в начальные годы правления Михаила Романова подобные взгляды были уже неудобоваримы и неуместны. В указе 1626 г. о нем приговаривалось (посмертно): «Впал в ересь, и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычая не хранил… образа римского письма почитал наравне с образами греческими письма… говорил, что молиться не для чего и воскресения мертвых не будет… в 1622 г. всю Страстную неделю пил без просыпу, накануне Светлого воскресенья был пьян и до света за два часа ел мясное кушанье и пил вино прежде Пасхи… промышлял, как бы… отъехать в Литву… говорил в разговорах, будто на Москве людей нет, все люд глупый… будто же московские люди сеют землю рожью, а живут все ложью…», и «не с кем жить», и т.д. Коготок увяз – всей птичке пропасть, как говорится.

И даже гораздо позже, уже в 1640-е годы, провал проекта сватовства датского королевича Вальдемара к дочери Михаила Федоровича Ирине повлек за собой характерную расправу со слишком ярыми сторонниками этого проекта, записными западниками. Царь Михаил Романов на тот момент уже опочил, и теперь за одни только разговоры о том, что он сам был инициатором сватовства, можно было поплатиться, поскольку идея смешанного брака (во главе ее противников стоял наследник Алексей Михайлович) стала трактоваться как антиправославная и антимосковская. В результате «известный вольнодумец и поклонник Запада князь Семен Шаховской как “еретик” был за это приговорен к сожжению, замененному ссылкой. В ссылки под различными предлогами были отправлены все придворные, входившие в “партию” Ф.И. Шереметева, включая князя И.Н. Хованского (1645) и родственника царя боярина С.Л. Стрешнева (1647)»5.

Такова была затянувшаяся на десятилетия реакция русского общества на обрушившуюся в Смутное время на нас агрессию Запада. Нанесенные ею рубцы и шрамы не заживали долго.

Но в целом именно в Смутную эпоху знатные русские люди и даже купцы начали свободно и широко общаться с немцами, приглашать их в гости и вести с ними разнообразные переговоры. До того такая вольность в отношениях была недопустимой, пресекалась властью.

Когда Смута кончилась, то на русский трон взошла русская династия Романовых, и царский родитель – патриарх Филарет – получил фактические полномочия неограниченного суверена. Его антизападный настрой известен (подробности ниже), но даже он уже не мог помешать происходящим в обществе подвижкам в западную сторону.

Некогда известный прозападный историк Сергей Платонов высказался на данную тему так: «Ближе познакомясь с иноземцами во время Смуты и после нее, москвичи поняли, что иноземцы образованнее их, богаче и сильнее. Греки оказались более сведущими в делах веры; “немцы” (то есть западноевропейцы) оказались искуснее в военном деле, ремеслах и торговле. Ученые киевские выходцы, приезжавшие в Москву, показывали своим примером, как много значит школьная наука: они оставались русскими и православными людьми, но, пройдя правильную западнорусскую школу, были много культурнее своих московских собратьев. Наблюдая новых людей, москвичи стали понимать, что их прежнее самодовольство и национальная гордость были наивным заблуждением, что им надо учиться у иноземцев и перенимать у них все то, что может быть полезным и приятным для московского быта»6.

А современная исследовательница Т.В. Черникова вторит Платонову так:

«Большинство политических деятелей из окружения первого Романова выступали как осторожные реформаторы поневоле или по убеждению, понявшие из столкновений с иноземцами в Смуту необходимость не столько закрываться от Европы, сколько возобновить старый курс на заимствование западноевропейского опыта с удвоенными усилиями. Невзгоды Смуты еще больше убедили в необходимости освоения данного опыта. Европеизация должна была продолжиться, но в прежнем ключе, что не исключало роста количественной стороны заимствований...

”Новые люди” появились в правительственном круге, среди военного руководства и даже в духовенстве. Если все патриархи после Смуты позиционировали себя как консерваторы, то все видные светские сподвижники Романовых были сторонниками нового, поклонниками западного влияния (Б.И. Морозов, Ф.М. Ртищев, А.Л. Ордин-Нащокин, А.С. Матвеев, В.В. Голицын и др.)...

Конечно, между ревнителями старомосковского благочестия и носителями новых устремлений возникло напряжение, которое стало приметой общественных настроений общества»7.

Нельзя сказать, что тягой к Западу было охвачено все высшее общество России, не говоря уж о народных массах. Речь идет лишь об отдельных личностях, но – могущественных, влиятельных, приближенных престолу, чей пример не оставался незамеченным в придворных кругах. В первую очередь следует здесь иметь с виду царствование Алексея Михайловича, хотя подобные люди встречались и прежде близ трона.

Одной из наиболее заметных таких фигур был глава внешнеполитического ведомства Афанасий Ордин-Нащокин. Парадоксальным образом этот вельможа словно не ведал про все, что творили люди Запада, поляки в первую очередь, на Руси в Смутное время. В своих думах он готов был им все простить и забыть. Он вообще не видел или не желал видеть границы между русскими и европейцами и мечтал о несбыточном: о создании самого мощного государства в Европе за счет соединения всех славян под руководством России и Польши, связанных династическим союзом. Об этом глава Посольского приказа открыто заявил в Москве в 1667 г. в речи перед приехавшими польским послами, чем, надо думать, изрядно ошеломил еще не потерявших память слушателей, как русских, так и польских. Ордин-Нащокин грезил Европой: выписывал с Запада до 20 наименований периодических новостных изданий и сам курировал регулярный выпуск рукописных «Курантов», в которых дьяки Посольского приказа излагали для царя и бояр сводки событий в иностранных государствах. Ярое увлечение Западом довело Ордина-Нащокина до крайности и переросло в нескрываемую русофобию. Но результат такой метаморфозы больно ударил по нему самому: его сын Воин, воспитанный в отцовских культурных и политических убеждениях, будучи послан с дипломатической миссией в Речь Посполитую, сбежал, бросив службу, и затем пресмыкался у трона нашего противника. Алексей Тишайший – не Иван Грозный: поступок сына не лишил отца царского доверия, но отцовское сердце боярина было разбито (замечу: по заслугам). Через два года, намыкавшись за рубежом в своем ничтожестве, Воин Ордин-Нащокин осознал свою ошибку, принес покаяние царю, был прощен и вернулся в Россию…

Западником был и другой видный придворный и государственный чин – Федор Михайлович Ртищев, творец денежной реформы, приведшей к кровавому «медному бунту». Ближний постельничий, он пестовал Алексея Михайловича с детства, а впоследствии был приставлен «дядькой» (воспитателем) к старшему царевичу Алексею Алексеевичу. Служил он по приказам Литовскому и Лифляндских дел. Отличался благотворительностью, в том числе по отношению к пленным полякам. Но главное: его стараниями был учрежден «училищный монастырь», куда им были приглашены с Малороссии три десятка образованных монахов, в их числе будущие видные «книжные справщики» Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский, Дамаскин Птицкий. Вскоре при монастыре составилось т.н. «Ртищевское братство», которое под видом перевода книг и обучения священослужителей «правильному» православию повело фронтальную атаку на устои московского благочестия. Ртищева прямо обвиняли в «рушении» православной веры, но на его сторону встали митрополит (будущий патриарх) Никон, влиятельный боярин Борис Морозов, такой же убежденный западник, а за ними и сам молодой царь Алексей Романов. Ртищеву удалось добиться ряда изменений в чине богослужения, а там и подтолкнуть Никона к исправлению церковных книг, чем было положено начало Расколу. Эта его «заслуга» была отмечена из ряда вон выходящим фактом прославления покойного мирянина в посмертном «Житии милостивого мужа Федора Ртищева». Но сохранилась и противоположная оценка вельможи со стороны поборника старомосковских устоев некоего Голосова, который написал: «Учится у киевлян Федор Ртищев грамоте, а в той грамоте и еретичество есть. Кто по латыни научится, тот с правого пути совратится».

Сам вышеупомянутый царский воспитатель Борис Иванович Морозов «слыл сторонником европейских новшеств, был ласков к немцам, многих принимал в своем доме»8. Используя близость к царской семье, он неимоверно разбогател, а разбогатев, занялся, по образцу английской или голландской знати, вполне буржуазными делами: ростовщичеством, винокурением, производством поташа, устроил в Звенигороде железоделательный завод и т.д. Его влияние на царя и двор нельзя недооценить. Взяв в свои руки фискальную политику при молодом царе Алексее Михайловиче, знатный западник Морозов вызвал такую ненависть в народе введением непомерных налогов, что едва уцелел в ходе Соляного бунта 1648 года, но отделался ссылкой в монастырь.

Западниками были и другие близкие к царю люди, в том числе родственники. Так, Никита Иванович Романов (двоюродный брат Михаила Федоровича, дядя Алексея Михайловича и двоюродный дед Петра Первого) знал польский и латынь, ездил на охоту в немецком платье, своих слуг одевал в ливреи. И тот самый знаменитый «ботик Петра I» в Измайлове, он же «дедушка русского флота», был сработан именно для него английскими мастерами.

Преемник Ордина-Нащокина в Посольском приказе Артамон Сергеевич Матвеев, женатый к тому же на обращенной в православие шотландке Гамильтон, имел в центре Москвы хоромы, поражавшие даже видавших виды иностранцев. Так, Якоб Рейтенфельс, дипломат, путешественник и племянник личного врача царя Алексея Михайловича, вхожий в семьи русской аристократии, писал, что в Белом городе он видел множество «домов бояр и иностранцев, каменных и деревянных, весьма красивых на вид и с садами. Из них всех пальма первенства вполне заслуженно принадлежит изящнейшему дворцу боярина Артамона Сергеевича (Матвеева)»9. По всей вероятности, истоки первого театра в России возникли именно в этом «изящнейшем дворце», где европейцами разыгрывались частные спектакли. Воспитанницей же Матвеева была не кто иная, как Наталья Кирилловна Нарышкина, которая, став затем женой Алексея Михайловича, увлекла театром русского царя. В результате чего в 1672 г. по случаю рождения сына Петра Алексей Михайлович открыл, чтобы порадовать жену, придворный театр, дававший спектакли в подмосковном Преображенском и в Кремле в здании Аптекарского приказа.

Репутация убежденного западника сложилась у фаворита царевны Софьи и главы ее правительства – князя Василия Васильевича Голицына, да и вообще у всей семьи Голицыных. К сожалению, каменные палаты В.В. Голицына на Охотном ряду, наполненные европейскими диковинками, не уцелели в ходе перестройки Москвы 1920-1930-х гг. Но зато великолепно сохранилась знаменитая церковь Знамения Пресвятой Богородицы в Дубровицах, выстроенная другим Голицыным, Борисом (воспитателем царевича Петра), и давшая основания искусствоведам продекларировать даже особый, якобы, стиль «голицынского барокко». Она на самом деле являет собой отменный образец цветущего европейского барокко, созданный привозными итальянскими зодчими на свой вкус. Перед нами – великолепный пример очень ранней и бескомпромиссной вестернизации российской архитектуры, практически лишенный каких-либо элементов русского стиля.

Несомненно, увлечение достижениями западной цивилизации со стороны русских вельмож не ограничивались приведенными яркими фактами. Дело в том, что давление европейских технологий, рост их явного превосходства резко усиливается во всем мире к середине XVII века – и это показательно. Перелом уже произошел, Европа побеждает в глобальной битве цивилизаций, выходит в лидеры прогресса, демонстрирует очевидное преимущество. Естественно, ее притягательность для русских современников растет, как на дрожжах. Верхушка как наиболее просвещенная и чуткая к глобальной конъюнктуре часть русского общества реагирует, тянется к Западу.

В чем всегда, первым делом, отражаются и выражаются масштабные изменения стиля жизни, стиля искусства, в том числе прикладного? В том, что теснее всего связано с ежедневной практической жизнью – в быту, в костюме, а в те века еще и в оружии. Обычно также и в архитектуре, но только не в нашем случае.

Перемены, связанные с эстетическими веяниями Запада, проявились в русской жизни совсем не так, как проявлялись веяния Востока. В отличие от вторых, первые почти не проникали в толщу народной повседневности, а в течение практически всего XVII столетия дистиллировались в довольно закрытой и узкой области бытования небольшого сегмента социальной элиты – либо насаждались сверху, если речь идет об армии, вооружениях и т.п.

Перейдем к рассмотрению конкретных проявлений западного вкуса в повседневной русской жизни XVII века (в XVI веке в этом плане рассматривать почти нечего).

* * *

Быт. Постепенно предметы обстановки, быта, завезенные с Запада, все теснее обступали русскую знать в ее жилищах. За царем и его ближним кругом тянулись и другие высокопоставленные москвичи, князья и бояре, да и просто зажиточные люди, в домах которых стали появляться зеркала, часы, столы и кресла из эбенового или индийского дерева – все европейской работы, преимущественно польской и немецкой. По образцу всей этой мебели делали свою работу и русские столяры, для чего из-за границы стали ввозить дорогие материалы: мраморные доски, чинаровое, ореховое и эбеновое (черное) дерево, перламутр.

Этот процесс шел крещендо всю вторую половину века, особенно в связи с ширящимся каменным строительством. Шведский дипломат и историк Петр Петрей де Ерлезунда еще в 1615 году отмечал в своей книге «Regin Muschowitici Sciographia», что «знатные и богатые… строят… на своих дворах каменные домики и склепы, где сохраняется от пожара их лучшее оружие, домашняя рухлядь, платье и разные товары»10. С тех пор эта тенденция крепла и развивалась. Только в правление царевны Софьи в Москве было выстроено не менее двух тысяч каменных домов. К концу XVII столетия их число еще возросло. Возможность защитить свое имущество от огня пожаров – вековечного страшнейшего бедствия русских городов – создала новую ситуацию в быту богатых слоев общества, которые теперь могли себе позволить приобретать дорогую изысканную обстановку, не боясь, что потраченные немалые деньги пойдут прахом.

Как утверждает Т.В. Черникова: «Время конца XVI – начала XVII вв. стало преддверием целой бытовой революции, которая в XVII столетии затронула богатые городские дома, пригородные резиденции царя и знати, а в XVIII веке кардинально изменила быт высших сословий и отчасти проникла в дома простых людей»11.

Особенно пышны были палаты князя Василия Голицына: «В его обширном московском доме… все было устроено на европейский лад: в больших залах простенки между окнами были заставлены большими зеркалами, по стенам висели картины и портреты русских и иноземных государей и немецкие географические карты в золоченых рамах; на потолках нарисована была планетная система, множество часов и термометров художественной работы завершали убранство комнат. Крыша дома была покрыта медными листами; наличники окон и дверей снаружи были украшены каменной резьбой. В доме князя В.В. Голицына, самого образованного человека своего времени, говорившего на нескольких иностранных языках, встречались как проезжие иностранцы самых различных направлений, до иезуитов… включительно, так и передовые элементы русского общества»12. Кстати, о больших красивых термометрах в его доме: «три фигуры немецких ореховые; у них в срединах трубки стекляные, на них по мишени медной, на мишенях вырезаны слова немецкие, а под трубками в стекляных чашках ртуть, цена по 5 р.»13. На одной из стен у Голицына были «писаны притчи немецкие розных образцов».

С Запада привозились необыкновенной работы часы – стенные, настольные и даже карманные. Большим любителем часов был царь Михаил Федорович, заставивший ими целую комнату. У его родственника боярина Н.И. Романова было девять часов. Не­которые из них имели довольно причудливый вид, о чем рассказано выше.

Чрезвычайного внимания достойна посуда русской знати. На царских (как, кстати, и на боярских) столах, покрытых тонкими немецкими или литовскими полотняными скатертями, в шкафах и специальных застекленных «поставцах», как в витринах, выставлялась дорогая, необыкновенная посуда – вся европейского производства (что несколько странно, поскольку лучший фаянс в то время делался не только в Голландии и Германии, но в Турции и Персии, а фарфор – вообще только в Китае; но ни то, ни другое не было распространено в России XVII века). С Запада же везли посуду из полудрагоценных камней: яшмы, оникса, сердолика, змеевика, алебастра (кубки, тарелки, блюда). А также из экзотических материалов – коралла, слоновой кости, рога носорога, перламутра («раковинная посуда» – например, кубки «наутилус»), кокосового ореха14 – все это в резьбе, в золоте и серебре, часто с драгоценными камнями.

Огромные блюда, ледники-лохани, кувшины, бокалы, кубки, в основном немецкой работы, уставляли царские застолья, служили для наград и подарков, использовались послами для подношений. Эти диковинные произведения золотых и серебряных дел мастеров порой изготавливались в виде львов, грифонов, ящериц, единорогов, оленей, орлов, кораблей с парусами и т.дИзлюбленными подарками были умывальные приборы из двух предметов: «рукомоя» (кувшина) и «лохани»: одни только польские посольства завезли в Россию 15 подобных комплектов, почти все серебряные, но бывали и из хрусталя. Воображение поляка – очевидца Смутного времени – поразил в Кремле умывальник, представлявший собой серебряного дельфина, «из ноздрей которого струилась вода в три раковины: перламутровую, золотую и серебряную», как и «большой серебряный чан, в нем золотая Диана с нимфами, Актеон, превращенный в оленя и держащий лук и стрелы», десять серебряных миланских собак, золотой Юпитер на серебряном орле и прочие греческие боги15.

Несмотря на то, что все это по большей частью привозилось из Европы, но своим количеством и качеством поражало самих же европейцев, притом видавших виды. Вот пара описаний царских пиров, сделанных иностранцами времен еще Федора Иоанновича и Бориса Годунова:

«…Все это было уставлено бесчисленными серебряными и золотыми кубками, так что и изобразить нельзя, а в Германии, пожалуй, что и не поверили бы. На низких ступеньках стояли бесчисленные большие блюда и стопы из хорошего золота, также серебряный лев в его природной величине, несколько серебряных таких братин и чаш, что ни одному впору было и совладать с ними, не то что употреблять их в качестве посуды для питья; все это было выставлено, чтобы показать нам великие сокровища и богатства»16;

«Царь и молодой государь (царевич Федор Годунов. – А.С.) пошли с его княжеской милостью к столу, в большую залу со сводом, красиво расписанную и убранную. Царские кресла были золотые, стол – серебряный, с позолоченными лапами, а кругом стола лежал тканный с золотом ковер. Наверху в зале висела прекрасной работы корона с боевыми, внутри ее, часами. Посреди залы – большой столб, а кругом его – горка, на которой снизу до верху стояло так много золотых и серебряных кубков и разной большой посуды, что на удивление. В первой комнате стояло кругом столько золотых и серебряных чаш и блюд…, что не поверят, если рассказать»17.

Едва ли не большая часть этого великолепия была нещадно разграблена в Смутное время, но немедленно стала пополняться при первых Романовых. Откуда бралось все это великолепие, эта роскошь?

«Заграничная посуда из благородных металлов: золотая и серебряная привозилась в Россию преимущественно с Запада и попадала двояким путем: или она в числе прочих товаров прибывала на иноземных кораблях в Архангельск… Много серебряной посуды привозилось в дарах послами европейских государств, например, одни только польские послы… в 18 посольствах [за весь XVII век] поднесли: 83 кубка, 10 топ, 9 фляг, 8 кружек, 2 чаши, 7 чар, 1 стакан, 1 рюмку, 2 четвертины, 2 кувшина, 1 овощник, 1 россольник, 1 веко, 12 блюд и 1 солонку, не считая подарков других категорий…

Изделием серебряной посуды особенно славились в XVII веке три города: Аугсбург, Нюрнберг и Гамбург. С марками именно этих городов чаще всего встречается иноземная серебряная посуда. Самыми распространенными в России изделиями западноевропейских серебряных дел мастеров были кубки. Кубки бывали самой различной величины от маленьких до колоссальных – в рост человека… По устройству они бывали двойные, тройные; по форме: ”на достаканное дело”, по выделке ”лощатые”, "чешуйчатые”, "пупчатые”. Кроме кубков, были довольно распространены кружки и стаканы (обыкновенно на трех "пуклях” – ножках шарообразной формы), стопы (стаканы, расширяющиеся кверху), чаши, чары. Реже встречаются четвертины (8-, 6-, 4-гранные), сулеи (графины), кувшины, фляги. Можно отметить как любопытную подробность существование в России в XVII веке братин и чарок западного изделия. Очевидно, эта посуда специфически русской формы выделывалась за границей специально для России. Московское правительство... делало специальные заказы на нее [серебряную посуду] своим агентам за границей. Например, Ивану Гебдону был поручено в 1657 году купить ”4 шкатулы с серебреными четвертинами и з блюдами и с торелки и сквородки и з достаканами и с рукомойниками и с лоханами и с ножами и... с лошками, были б обиты бархатом с кружевами и оправлены серебром”. Не следует думать, что все это несметное количество посуды оставалось во дворце. Значительная часть ее ежегодно уходила на пожалования: послов – за удачно выполненные дипломатические поручения, полковых воевод – за успешный поход, таможенных и кабацких голов и целовальников – за ”приборы государевой казны” и т.д. В XVII веке выработалась даже известная градация в пожаловании этими предметами, которая придает им значение по­зднейших орденов: самой высшей наградой был кубок, ниже его считалась кружка, еще ниже был ковш. Это значение серебряной посуды, вероятно, и определяло ее место в частном быту. Серебряной посуды вообще встречается очень много в обиходе XVII века, начиная с царского дворца и кончая избою какого-нибудь северного крестьянина. Различие заключалось не в качестве, а лишь в количестве: в одних случаях она исчислялась сотнями, в других десятка­ми, а в третьих единицами.

Оловянная посуда пользовалась большим распространением. Указний на ее изготовление в России нам не встретилось. Если ее и делали, то очевидно, в очень небольшом количестве, так как ее много привозилось из-за границы. Она была главным образом английского происхождения и привозилась через Архангельск»18.

Традиции изготовления золотой и серебряной посуды у русских были и свои – притом высокохудожественные, идущие от мастерства еще домонгольских русских и византийских ювелиров, о чем будет рассказано ниже. Но надо сказать правду – к концу XVII века поражающее свой изобретательностью и пышностью барочное искусство европейцев оказалось более притягательным и привлекательным, хотя парадное столовое убранство дворцов и храмов продолжало заказываться отечественным мастерам.

А вот что касается стекла, здесь под изначальным европейским влиянием возникло и затем развилось до значительных высот собственно русское стекольное производство. Поначалу среди стеклянных предметов преобладало привозное «веницейское» стекло, но уже при Михаиле Федоровиче шведский пушечных дел мастер Юлиус Койет, пожив пару лет в Москве и осмотревшись, смело решил открыть стекольное производство, пригласив для этого в 1632 году опытного мастера Пауля Кункеля, который до этого уже устроил стекольный завод в Швеции. В 1634 году Койет получил жалованную грамоту на “заведение” стекольного завода в селе Духанино Дмитровского уезда, где нашлись подходящие природные материалы. Из Швеции приехало 20 опытных мастеров. Завод запустился и поначалу процветал, но, к сожалению, из-за денежных затруднений и смерти хозяина производство разивалось нестабильно, не раз меняло владельцев, однако дотянуло до 1721 г.

Неудачей окончилась попытка другого предприимчивого шведа, Иоганна фон Сведена, создать в 1666 году в Ивановской волости Каширского уезда другой частный стекольный завод, ради чего в России был даже завезен ряд заморских «хрустальных и виницейских скляничных мастеров». Увы, в 1668 году фон Сведен умер, не завершив строительства.

Эти попытки однозначно свидетельствовали о назревшей потребности массового производства в России удивительно удобного, многофункционального, гигиеничного и красивого материала, каким является стекло. Правительство вполне осознало эту потребность. И вот в 1668 году по инициативе царя Алексея Михайловича в селе Измайлово под Москвой был основан завод, выпускавший «про обиход великого государя потешное и фигурное стекло», «хрустальную» посуду с гравировкой и золочением. По-видимому, в царскую службу подались и завезенные фон Сведеном умельцы. Так родилась школа русского стеклоделия, о чем подробнее ниже.

Здесь следует лишь выделить то обстоятельство, что как и в случае ряда других ремесел, в создании русского стекла сыграли роль не только непосредственно иностранцы, но и западные русские люди, родившиеся под властью Великого княжества Литовского или Речи Посполитой. На этих землях стеклоделие, даже витражи, существовало уже в XVI веке – в Белоруссии с 1524 г., на Украине с 1555 г. А в XVII столетии западнорусские стекольные производства во многом обеспечивали посудой и оконным стеклом Московскую Русь (из Ливонии и Малороссии ежегодно поставлялись в Москву от восьмидесяти до девяноста тысяч оконных кругов). Многие опытные стекольных дел мастера нашли свою судьбу на царском предприятиии в Измайлово, поставив на службу России свои знания и умения, передав их новым поколениям. Аналогичным образом, как мы увидим далее, сложилось положение дел у изразечников, резчиков по камню и дереву, живописцев и др.

Все же, продукции даже трех заводов (Койета в Духанино, царского в Измайлово и его филиала в селе Воскресенском Черноголовской волости) было для огромной страны недостаточно, и импорт разнообразного стекла и зеркал продолжался. Пожалуй, среди предметов быта, ввозимых в Россию для повышения уровня жизни, ее комфорта, стекло было самым массовым и дешевым из товаров, доступным простому народу, в отличие от дорогой мебели, посуды и экзотических аксессуаров.

Говоря о стекле в домах царей и знати, надо также помнить, что «стены украшались зеркалами. Они не были особенно велики. В 1665 году голландский посол Якубос Борель поднес царю "зеркало большое в вышину два аршина без чети, поперек аршин 6 вершков и с дере­вом”, т.е. вместе с рамою. У князя В.В. Голицына было четыре "зеркала аршин­ных в рамех деревянных”. Зеркала были разнообразной формы. Чаще встреча­лись четырехугольные, но были и другой формы; например, "зеркальная доска круглая, оклеена раковинами”. У А.С.Матвеева было зеркало в янтарной раме с вделанными в нее резными на кости изображениями людей и зверей. Одно из зеркал, поднесенных в 1665 году царю Алексею голландским послом Борелем, было ”в черепашном ободу”... Зеркала обычно делались из хрусталя (из-за гра­ницы привозились не только готовые зеркала, но и стекла, или "доски зеркаль­ные", которые уже в России, по-видимому, покрывались амальгамою)»19. Зеркала в то время были только привозными, в России их научатся делать намного позже.

Наряду с экспансией на Русь приятных мелочей западного быта, создающих небывалый ранее комфорт и вносящих европейскую эстетику непосредственно в дома знатных и богатых русских людей, можно отметить и определенные духовные подвижки. Речь идет здесь о книгах на иностранных языках, прибывающих, как уже писалось выше, разными путями в Россию и переводимых здесь, причем не только научных или научно-популярных. Среди доставленных с Запада книг, встречались и технологические пособия для различных искусств и ремесел, а также обильно иллюстрированные книги, оказавшие сильнейшее влияние на развитие живописи, резьбы по дереву и т.п., о чем ниже будет рассказано подробнее.

Вместе с тем, следует отметить, что книжное дело и книжная эстетика на Руси всегда, еще с домонгольских времен, сильно отличалась от западной, что бросается в глаза при внимательном ознакомлении с традициями как рукописной, так и печатной книги Запада20. Это было связано с многими факторами, в первую очередь – с различной длины путем, проделанным в книгоделательном искусстве народами Запада, веками наследовавшими традицию греческой и римской письменности, и русскими, относительно недавно вступившими на этот путь. Европейцы имели тут фору без малого в две тысячи лет. Европейская книжная миниатюра, преобразившаяся в XV веке в гравированную на дереве и металле иллюстрацию, всегда разительно отличалась от русской миниатюры и развивалась, в отличие от нее, весьма динамично, рано сформировав традиции реализма и светскости. В то время как русские иллюминованные рукописи трактовали натуру из века в век весьма традиционно, однообразно и были подчинены неписанным и почти неизменным канонам. И веяния Запада касались русской иллюстрации лишь едва и от случая к случаю вплоть до конца XVII века, так что тут и говорить особо не о чем. И только с петровских времен произошла вполне революционная вестернизация русской иллюстрированной книги, но и то лишь печатной.

* * *

Костюм. Костюм, который носила знать срединной Европы, включая области Священной Римской империи, Франции, Италии, уже в XV веке имел особенности, резко отличавшие его от европейской перферии, порой не менее архаичной, чем Россия. Вот характерное признание из знаменитого «Вейскунига», где речь идет о сватовстве Фридриха III к Элеоноре Португальской в 1450-е гг.: «И хотя дворец был роскошно украшен золотом, бархатом и шелками, а князья и рыцари короля были превосходно одеты в золото и бархат, ибо в том королевстве больше таких ценностей и украшений, чем в других, – все же это не могло сравниться с одеждой и драгоценностями послов. Одежда их сильно отличалась, потому что в том королевстве носили широкие долгополые одежды, так что не видно было, насколько ловок телом человек, а послы были одеты в одежды, весьма плотно облегавшие тело и во всем прочем превосходные, поэтому их прямые тела, которыми одарили их Бог и природа, были видны»21.

Как видим, португальцы одевались, как русские, но их гости из Австрии уже выглядели совершенно иначе.

Неудивительно, что европейский костюм на русских вельможах если и появлялся, то, за редким исключением (дядя царя Никита Романов), лишь вне посторонних глаз, за стенами собственных своих хором. Как уже говорилось, царский «дядька» Борис Морозов позволял мальчикам-царевичам, Алексею Михайловичу и его брату, побегать по Теремному дворцу в немецком платье, примерить специально сделанный детский рыцарский доспех (расчетливый ход умного психолога, убежденного западника). В польском костюме ежедневно ходил, а в немецком принимал в своем дому заморских гостей фактический правитель России при царевне Софье – князь Василий Голицын. Но перед русским людом появляться в таком виде вельможные поклонники западного стиля жизни, как правило, не рисковали: улица их не поняла бы.

В целом русский костюм в XV-XVI вв. имел отчетливо восточный характер – равно для знати и простолюдинов, и эта особенность оставалась до конца XVII века. Хотя автор известных записок о Московии голландский купец Исаак Масса, довольно долго – с 1601 по 1609 гг. – живший в России и наслушавшийся здесь разных легенд от местного населения, в том числе иностранцев, писал, будто старший сын Ивана Грозного царевич Иван намеревался резко изменить облик русского человека. Что, якобы, даже послужило причиной убийства Ивана-сына: «Говорят, отец подозревал, что его сын, благородный молодой человек, весьма благоволит к иноземцам, в особенности немецкого происхождения. Часто приходилось слышать, что по вступлении на престол он намеревался приказать всем женам благородных носить платья на немецкий лад. Эти и подобные им слухи передавали отцу, так что он стал опасаться сына»22.

Австрийский придворный советник и дипломат Августин Мейерберг, в 1661-1662 гг. посетивший Россию с дипломатической миссией, внимательно отследил и описал типичное русское одеяние, которое оставалось неизменным десятилетиями и при этом не только сильно отличалось от того, что носили на Западе, но и прямо ассоциировалось с Востоком:

«Весьма узкое исподнее платье из дешевого сукна, да шелковый, немного не достающий до икр зипун и надетый сверх его кафтан с длинными руками, летом из зуфи23, а зимой из сукна на меховом подбое. Хотя эти оба платья и поизотрутся, и позапачкаются в носке, москвитяне, однакож, не пренебрегают ими до того, чтобы бросать их. Когда же надобно быть у приема послов иноземных государей, или при отправлении общественных молебствий, или на свадебных торжествах, тогда все, что делается дорогого на Атталийских ткацких станках, вся ценная добыча с ободранных зверей, все произведения в драгоценных камнях богатого Востока, все приношения в жемчужных раковинах Эритрейского (Черного или Красного) моря, все это москвитяне, обвешанные крест-накрест по плечам тяжелыми золотыми цепочками, чванливо выставляют напоказ… на ферязях и шубах, которые никогда на выходят из моды по неизменному своему покрою и передаются для долгой носки внукам»24.

Между тем, различные образцы европейского костюма нередко бывали перед глазами у москвичей, поскольку жители Немецкой слободы свободно перемещались по столице. Тот же Мейерберг и в то же самое время писал, что молодые иностранные офицеры на русской службе одеты в часы досуга по последней европейской моде. Он даже рассказал про молодого человека в одеянии «узком и коротком, по французской моде, бывшей тогда в ходу у молодых людей». А поскольку законы культурной диффузии действуют с неизбежностью повсюду, то русский люд, вообще переимчивый по своему национальному характеру, потянулся к чужому в моде. Не случайно в 1675 году, как мы помним, по уговору с патриархом царь Алексей Михайлович издал указ, повелевающий стольникам, стряпчим, жильцам и московским дворянам «платья, кафтанов и шапок с иноземных образцов» не носить, «немецких и иных извычеев» не перенимать, «волос у себя на голове не постригать». Но указ этот, видимо, запоздал.

Во второй половине XVII века западный стиль жизни стал проникать в дома уже не только московской знати, но и вообще верхних классов, включая купечество. Т.В. Черникова со ссылкой на голландского дипломата Николаса Витсена рассказывает, что «в январе 1665 г… в Москве Витсен был в гостях у богатого русского гостя А.С. Кириллова. Принимали его опять с радушием, а сам каменный дом купца голландец нашел очень похожим на роскошные особняки европейской знати и богатых негоциантов. Слуги Кириллова были одеты, как и в богатых европейских домах, в одинаковые костюмы»25. Знаменитый особняк Аверкия Кириллова – выдающийся памятник архитектуры, сохранившийся до наших дней, речь о нем впереди. Конечно же, он не был заурядным, типичным для Москвы, как и его хозяин. Но здесь на себя обращает внимание одежда слуг, род униформы. Были ли то европейские ливреи? Вряд ли. Форменная одежда, притом вполне национального характера, – не новость для русского двора. Своя униформа была у стрельцов, у рынд и т.д.

Долго ли действовал запретительный указ Алексея Михайловича – неизвестно, но характерно, что в дальнейшем инициатива перемены русского внешнего облика на западноевропейский манер неизменно исходила с самого верха, от царского трона. Так, «в 1681 году царь Федор Алексеевич издал указ – всему синклиту, служилым и приказным людям носить короткие кафтаны, вместо прежних длинных охабней и однорядок, и запретил в этих одеждах являться в Кремль. Многие стали брить себе бороды и подстригать волосы. Но приверженцы русских обычаев восставали против этого. Так, патриарх Иоаким, сильно порицая обычай брадобрития, говорил, что он, после запрещения при царе Алексее Михайловиче, “паки ныне нача губити образ, от Бога мужу дарованный”. Он даже отлучал от церкви не только тех, кто брил бороды, но и тех, кто с брадобрейцами общение имел. Преемник Иоакима патриарх Адриан издал послание против брадобрития, – “еретического безобразия, уподоблявшего человека котам и псам”»26. Интересно, что тем же указом русским людям запрещалось носить одежду немецкого и французского покроя; царь-полонофил не все западное готов был распространять в России и навязывал подчиненным только короткие ферезеи и кафтаны на польский манер.

После смерти царя Федора какое-то время россияне вновь стали свободно носить русский костюм, но недолго. Как известно, реформу довел до предела логического развития младший брат Федора – царь Петр Первый, который, напротив, предпочитал немецко-голландский вариант. Все это позволяет лишний раз подчеркнуть: вестернизация навязывалась русским сверху, сама эта идея вызревала у одного за другим правителей страны.

Однако при Михаиле и Алексее Романовых подобных насильственных перемен не производилось и, насколько известно, не замышлялось. Хотя в Смутное время, как свидетельствует, к примеру, Конрад Буссов, встречалось всякое, и даже не только среди высших сословий, но и среди простых горожан, чей вид давал порой понятие «о новых покроях одежды, о пестроте тканей, проникавших от чужих народов». Однако такое стремление подражать иностранцам во внешнем облике сам Буссов расценивал как «грубое, нелепое чванство и мужицкую кичливость, приводившие к тому, что каждый мнил себя во всем выше остальных»27. Что в конечном счете объяснимо на фоне тех демонстраций превосходства, что постоянно устраивали перед русскими представители западной цивилизации, временно правившие бал в нашей стране.

Один поразительный пример отыскал в архивных документах допетровской Руси исследователь Д.Н. Альшиц, обнаруживший, что в Ошляпецкой волости Яренского уезда в Сибири проживал посадский человек Кузьма Силыч Щелкалов, купец и ростовщик, выросший из простых крестьян. Немало поездив по Зауралью, он жил в родном Яренске и удивлял сограждан своим «немецким видом»: дорогим коротким камзолом и штанами за 80 копеек, сменными шляпами (три штуки по 20 копеек каждая), рублевой тростью и заграничной зрительной трубою в руках неизменно, а шею повязывал немецкими «хальстухами», коих имел 5 штук по 12 копеек каждый28. Что выразилось, в самом деле, в этом феномене: «мужицкая кичливость» и «нелепое чванство», по Буссову, или искренняя тяга к «хорошей, правильно устроенной жизни»? Думаю, есть основания предполагать и то, и другое. Но так или иначе, а пример такой пока что единичен…

Правда, до определенного момента в иностранное платье «немецкого покроя» одевались, по воле хозяев, русские слуги иноземцев на русской службе, о чем вполне определенно рассказывает пастор И. Давид в своем описании Немецкой слободы29. Западные костюмы в Московской Руси обычно называли польскими или немецкими, они резко отличались от обычной русской одежды (польский кафтан обтягивал фигуру и оканчивался складчатой «юбочкой» от талии; рукава же были с буфами у плеч и узкие от локтя книзу).

Несмотря на то, что в Смуту русский порядок рушился во всем и повсеместно, это не привело, однако, к революции в русском костюме. В быту высших слоев русского общества такая революция произошла, но в костюме – нет. То есть, можно сказать, бытовая вестернизация оказалась заперта от взглядов посторонних за стенами хором царей, бояр, купцов, но не вышла на улицу. В массе своей ни народ, ни дворянство не отказались от традиционных одежд и продолжали сохранять облик, роднивший нас с Востоком, а не с Западом. Русские люди продолжали носить кафтаны, ферязи из восточных тканей, долгополые шубы, крытые парчой, аксамитами и алтабасами, огромные шапки из черных лис и тюбетейки, широко пользовались «кызылбашскими нашивками» как застежками и подпоясывались кушаками восточного плетения. Вот некоторые живописные подробности.

«Пуговицы также привозились преимущественно с Востока армянами и гре­ками. Встречаем пуговицы золотые с алмазами, хрустальные, сердоликовые, аспидные, т.е. мраморные, обнизанные жемчугом…

Кажется, почти исключительно с Востока привозились пояса. Грек Исай Ев­стафьев привез в Москву ”пояс турской золотой”. Посредине его пряжки была звезда из 7 крупных алмазов, по сторонам которой было еще два алмаза; звенья пояса были также украшены алмазами.

Привозные перстни были двоякого рода: одни были украшены камнями, на других вырезаны печати. Обыкновенно описи указывают только, с каким кам­нем был перстень, но иногда описывают его подробнее. Так, например, в 1663 году индийские купцы привезли в Москву ”перстень золотой с алмазом пло­ским, кругом по краю гранен, с финифтем белым и черным”…

Духи сохранялись в сосудах, называвшихся ароматниками. Иногда они быва­ли с несколькими отделениями для разных сортов духов. У кн. В.В. Голицына был "ароматник оловянной круглой, а в нем 7 мест оловянных с тисками. Цена 6 ал. 4 д.”... Духи привозились с Востока. В 1660 году армянские купцы привезли в Мо­скву ”три сулейки водки араматные” и ”12 золотников арамату восточного”. В 1663 году индийские купцы поднесли Алексею Михайловичу ”два сосудца мас­ла душистого”»30. И т.д.

В целом вкус у народа еще не поменялся, Восток по-прежнему был для него ближе Запада. И дело не только в том, что агрессивный Запад скомпрометировал себя в ходе Смуты, проявил свою токсичность и вызвал в народе аллергию. Была также еще одна причина, по которой вестернизация, осуществив мощный рывок в Смутное время, дала затем «задний ход», откатилась.

Ниже будет подробнее рассказано о том, какую значительную роль в этом откате сыграла русская церковь, ее первоиерархи. Не оставили они без внимания и тревожный симптом внешнего «западничества» русских людей, в том числе проявленного было в костюме. Освященный собор 1620 года, проведенный по свежим следам Смуты и почти сразу по возвращении из польского пленения отца государя, патриарха Филарета, объявил злостными еретиками как католиков, так и протестантов. После чего последовали разнообразные логически оправданные меры по сегрегации истинно верующих православных от иноверцев-инородцев. Последующие за Филаретом патриархи подхватили эстафету этой защитной ксенофобии. Дело коснулось и костюма.

Во-первых, в 1627 году вышел запрет «немцам некрещеным» держать у себя в домах русскую православную прислугу, а также вообще найм и закабаление православных; соответственно отпал вопрос о ношении таковыми немецкой одежды. При этом нанявшимся к «немцам» на службу русским грозили батоги, кнут, плети, обрезание ушей и ссылка в Сибирь. Это запрещение неоднократно повторялось на протяжении XVII века.

Во-вторых, в течение всего послесмутного времени патриархами, особенно Никоном, неоднократно предпринимались попытки вытеснить иностранцев, даже купцов, из Белого города и даже вообще из Москвы в отдельное гетто – Немецкую слободу на Кукуе, о чем написано выше и будет говориться еще подробнее ниже. Русским людям с 1652 года было запрещено пересекать границы этой иностранной колонии. «Границы Немецкой слободы стали границами западного христианства в Москве»31.

В-третьих, еще на рубеже 1630-х – 1640-х годов состоялась первая попытка ввести «дресс-код» для инородцев. Адам Олеарий пишет об этом так: «Раньше немцы, голландцы, французы и другие иностранцы, желавшие ради службы у великого князя и торговли пребывать и жить у них, заказывали себе одежды и костюмы наподобие русских; им это приходилось делать даже поневоле, чтобы не встречать оскорблений словом и действием со стороны дерзких злоумышленников. Однако год тому назад нынешний патриарх переменил это обыкновение. Теперь поэтому все иностранцы, каких земель они ни будь люди, должны ходить всегда одетые в костюмы из собственных стран, чтобы была возможность отличить их от русских»32.

Эта цель с максимальной жесткостью была вновь поставлена осенью 1652 года, уже при патриархе Никоне: «немцам», чтобы пресечь всякую мимикрию, было запрещено строить дома по русскому образцу, а также носить русский костюм. По донесениям из Москвы шведского дипломата Адольфа Эберса: «Все нем­цы должны ходить в немецком платье, кто явится в русском, подверг­нется наказанию. Когда встречают немца, одетого по-русски, его тащат в приказ и там наказывают кнутом»33.

Несмотря на то, что этот указ ничем не грозил тем русским, что вдруг оделись бы по-немецки, общий смысл ужесточившейся сегрегационной политики был всем понятен, и охотников рисковать, если они и были, после указа, надо думать, сильно поубавилось. Граница между представителями русского православия и «нечестивцами» должна была быть всегда и везде наглядной, зримой, внятной. Западные христиане – «немцы некрещеные» в новой русской терминологии – не должны были не только жить вперемежку с русскими православными, но и сливаться с ними до степени внешнего неразличения. Этого не могли не понимать обе стороны. В этих обстоятельствах ношение западноевропейского костюма для русского человека вполне могло рассматриваться для него как своего рода осквернение, это был риск для репутации.

Вестернизация русского костюма, резко наступившая в петровское время, но наметившаяся ранее, отчасти была связана с успехами европейской текстильной промышленности. Если в XV-XVI вв. лучшие ткани вырабатывались на Востоке, и только итальянцы и испанцы могли отчасти с ними конкурировать (в производстве бархата и шелка, в первую очередь), то к середине XVII производство более легких и интересных по выработке и цветам французских тканей уже заявляло о Франции как средоточии европейской моды. В это время особенно популярны стали кружева, которыми богато отделывались как дамские, так и мужские костюмы. Соответственно, орнамент французских тканей нередко стал имитировать кружевной узор. В качестве примера можно привести саккос русского священослужителя конца XVII века, выставленный в витрине Оружейной палаты. Он сшит из французской ткани; атласная основа заткана кружевными гирляндами и букетами цветов, причем светло-зеленый фон сочетается с бело-розовым узором.

Изощренное воображение французских ткачей подсказывало им сложную цветовую гамму и пышные, небывалые ранее узоры. К примеру, наряду с традиционным растительным орнаментом из плодов, листьев и цветов в конце XVII века появляются изображения беседок, фонтанов, кадок с деревьями. Ничего подобного не было ранее не только на Руси, но и на Востоке, перед нами чисто европейское достижение, и любители роскошных облачений, как светские, так и церковные, потянулись к нему. Но ведь понятно, что увлечение материалом влекло за собой и увлечение фасонами, для которых он создавался. И вот уже мы имеем алмазный венец патриарха, который был изготовлен под началом иконописца Карпа Золотарева, одного из главных «западников» в русском искусстве того времени...

Вообще, как указывает Т.В. Черникова, при первых Романовых «наибольший процент импортируемых Россией товаров составляли ткани: разнообразные шерстяные сукна, различные сорта шелковых материй, сатин, бархат, позументы, дамаст и шелк для обивки стен»34 и т.п. Основным поставщиком всего этого постепенно становилась не Турция, а Европа, откуда везли не только ткани, но даже и нити, а также золотые и серебряные кружева. «Золото пряденое (нитка, обвитая тонкою золотою полоскою) и во­лоченое (проволока) хотя и изготовлялось в Оружейной палате, но, главным образом, поставлялось из-за границы... в 1672 году было привезено 3131 метр венецианской и голландской витой золотой проволоки, 19 метров голландской витой серебряной проволоки, 6 пудов и 25 фунтов поддельной золотой и сере­бряной проволоки… Привозились и многие рукодельные инструменты. На первом месте среди них стоят иголки (”шпанские”), привозившиеся бочками... Ножницы делались в России, а также привозились из-за границы... В 1672 году было привезено в Архангельск 29 дюжин и 900 штук маленьких ножниц. У князя В.В. Голицына были ”трои ножницы длинных немецких” и "ножницы, концы тупые, до половины позолочены, цена рубль”»35.

Русская промышленность пыталась тянуться за западной. Еще при Федоре Иоанновиче итальянцем Чинопи на Москве была устроена шелковая фабрика, выделывавшая парчи и штофы, в 1632 году Михаил Федорович учреждает «бархатный двор», в 1667 г. Йохан ван Сведен открыл первую суконную мануфактуру, в 1680-е годы также возникают суконные и шерстяные заводы. Владельцами-заводчиками были иностранцы, переносившие на русскую почву европейские технологии и завозившие мастеров. Так, немец Арнольд Паульсен (он же З.А. Павлов в русских источниках) получил при царе Федоре Алексеевиче в 1681 г. кредит в 2000 рублей казенных денег на устройство в столичной Немецкой слободе шелковой мануфактуры для нужд царского дома. Она унаследовала название «Бархатного двора». Паульсен привез из Гамбурга квалифицированных мастеров-рабочих; они обучили русских мастеровых, для которых даже была специально переведена книга о способах окраски шелка и наложения узоров. После отъезда Паульсена на родину и падения правительства Софьи мануфактура пришла в упадок, шелк был разворован, а русские мастеровые стали пить36. Полноценно конкурировать с европейскими мануфактурами, переживающими эпоху небывалого расцвета, российские текстильщики не могли. Но уже сами попытки перенимать моды и технологии с Запада, а не с Востока говорят о том, куда направила свой путь Россия в лице влиятельной части своей социальной элиты.

* * *

Итак, выделим главное. Под влиянием европейских вкусов начался процесс формирования «двух культур» в русской национальной культуре, то есть социального, классового расслоения еще недавно общерусского культурного контекста. В XVIII-XIX вв. этот процесс зайдет максимально далеко, приведя к образованию «двух наций» в составе единой русской нации.

Очень хорошо иллюстрируют этот тезис два примера самозванства, разнесенные по времени на 170 лет. Если в начале XVII века за царя могли сойти и быть признанными народом и вельможами достаточно заурядные люди типа расстриги Лжедмитрия Первого или местечкового еврея Лжедмитрия Второго – самодеятельного учителя из города Шклова, или даже вовсе простые, неученые и неотесанные претенденты, то уже попытка Пугачева ввести в заблуждение народ своими знаками «царского достоинства» могла быть успешной только перед лицом таких же простецов. Ни внешне, ни внутренне Пугачев, в отличие от разных Лжедмитриев, уже не мог типологически соответствовать идее представителя высшего общества, а царя и подавно. Культурная дистанция между верхами и низами русского общества, минимальная в первом случае, выросла до масштабов непроходимой границы во втором случае за какие-то полтораста лет. Единая общая культурная матрица русского народа осталась в XVII веке. Культурное размежевание прошло глубоко и необратимо, продержавшись как минимум до 1917 года. Истоки же этих процессов берут начало именно в середине XVII столетия.

Отношение русских к вестернизации

Итак, по окончании Смуты, в правление первых трех поколений новой царской династии Романовых, рост количества и влияния иностранных специалистов в Московском царстве непрерывно шел по восходящей, пока, наконец, этот количественный рост не привел закономерно к качественному скачку уже в петровскую эпоху. Но не все здесь видится простым, линейным и однозначным. И если одна часть русского общества охотно или вынужденно шла навстречу вестернизации, другая отторгала ее, сопротивляясь по мере сил.

Все названные категории иностранцев из Западной Европы всем своим образом жизни и деятельности, включая внешний вид, продвигали в умах русских людей – москвичей в первую очередь – мысль о неизбежности вестернизации, о ее пользе. Чем, конечно, способствовали воспитанию в русских людях толерантности к Западу, тем более, что царь и правительство откровенно привечали иностранцев, а для русского человека отношение царя всегда означало слишком много.

Однако глубинная несовместимость русского и западноевропейского менталитетов от этого никуда не исчезала, а равно и воспоминания и рассказы о поражениях, ужасных страданиях и чудовищных потерях, нанесенных русскому народу людьми Запада в ходе долгих лет Смутного времени. Народная память хранила в себе образ иностранца-захватчика, хищника, насильника, еретика, безбожника и святотатца. Памятно было, как мародеры разного этнического происхождения – от шведов и датчан до немцев и поляков – обдирали убранство церквей, разрубая на куски драгоценные раки святых и срывая с икон дорогие оклады. Как они грабили, насиловали, притесняли русских людей. Тут отличились даже иностранцы-союзники, наемники Делагарди и др., ибо они, как заметил наблюдательный Буссов, «обнаглели и стали учинять в городе одно безобразие за другим, поэтому они сильно надоели московитам, и те дождаться не могли, чтобы Бог поскорее послал хорошую погоду и сошел снег… и можно было бы этих храбрых вояк послать в поле на врага и избавиться от них в городе»37.

Отличились в этом смысле все иностранцы, но особенно, конечно же, шведы и поляки, которые, собственно и не имели других целей и задач в России, кроме грабежа и насилия. К примеру, В.Г. Брюсова напоминает нам, что «в годы Смутного времени Новгород пережил тяжесть шведской интервенции. Шведы грабили и убивали мирное население, сожгли живьем софийского протопопа Аммоса и зарубили мечом попа Никифора, надругались над иконами, сжигали их (что неудивительно для протестантского стереотипа поведения – А.С.). В Юрьевом монастыре они извлекли из погребения мощи Федора Ярославича, брата Александра Невского, и выставили их на посмеяние… Добиваясь выгодных условий мира, шведы грозились разорить Софийский собор, и новгородцы шли на уступки, чтобы отвести эту угрозу»38.

А наихудшую память оставили по себе впечатления от зрелища, открывшегося после ухода интервентов из Кремля. Хорошо написал об этом К.Ю. Резников:

«Итогом стала глубокая неприязнь к полякам, включая белорусскую и украинскую шляхту. К неприязни присоединилось презрение. Русских поразил контраст между позой и самохвальством шляхты и людоедством в осажденном Кремле. Причиной людоедству был голод, такой же, от которого умерли сотни защитников Троицкого монастыря. Но русские умирали с молитвой на устах, а поляки – потеряв человеческий облик. Киевский купец Божко Балыка, переживший осаду на кожаных листах из старинных рукописей, травах и сальных свечах, свидетельствует, что людоедство не мешало бойкой торговле: “...пришли до одной избы, тамже найшли килка кадок мяса человеческого солоного; одну кадку Жуковский взял; той-же Жуковский за четвертую часть стегна человечого дал 5 золотых, кварта горелки в той час была по 40 золотых; мыш по золотому куповали; за кошку пан Рачинский дал 8 золотых; пана Будилов товаришъ за пса дал 15 золотых, и того было трудно достать; голову чоловечую куповали по 3 золотых; за ногу чоловечую, одно по костки, дано гайдуку два золотых; за ворона чорного давали наши два золотых и пол фунта пороху – и не дал за тое; всех людей болше двох сот пехоты и товаришов поели”.

Когда поляки сдали Кремль и ополченцы с народом вошли в его стены, их глазам предстала ужасная картина: все церкви в нечистоте, образа рассечены, глаза вывернуты, престолы ободраны, в кадках – засоленная человечина»39.

Как такое забудешь? И как после этого относиться к европейцам?

Неудивительно, что русские во время Смуты стали воспринимать иностранцев, независимо от происхождения, как еретиков и врагов, достойных лишь возмездия. И все претенденты на престол после Лжедмитрия Первого (Василий Шуйский, устроивший антипольский погром в Москве, Лжедмитрий Второй, вешавший и спускавший под лед поляков и вообще иностранцев) опирались на эту естественную и оправданную ксенофобию русских патриотов. Что уж говорить об ополченцах, в конечном счете разгромивших западных интервентов и изгнавших их из Кремля, из Москвы, из России. Но и после Смуты «образ западного иностранца – “ляха” или “немца”, как врага-еретика, боязнь всего чужого, западного, не только закрепился в народном сознании, но даже усилился по сравнению с концом XVI в.»40.

Когда в 1620-е годы правительство начало реформировать армию на западный образец и проводить другие мероприятия с опорой на европейский контингент, о чем написано выше, это не могло не вызвать в русском обществе то, что теперь модно называть «когнитивным диссонансом», притом в массовом порядке. В итоге, как пишет Т.В. Черникова, «ксенофобия и толерантность боролись в настроениях русского служилого общества и горожан»41. При этом, конечно же, будем помнить, что т.н. «ксенофобия» есть лишь здоровая реакция здорового народа на нездоровую этнополитическую обстановку, не более того.

Чувства русского человека подверглись нелегкому испытанию. Не случайно именно в 1620-е годы видный дьяк Иван Тимофеев написал свои записки под названием «Временник», где выразил типичный взгляд человека из народа на современные события. Причины роковых пертурбаций в России он увидел в измене русских людей старине, обращении их к «новизнам», которые он расценивает как однозначно вредные, поскольку они нарушили благой порядок, устои, выбили почву из-под ног русского человека и внесли сумятицу в его существование. И вот теперь: «Мы друг друзе любовным союзом растояхомся, к себе кождо нас хребты обращахомся – овии к востоку зрят, овии же к западу»42. Поразительно точно уловил и выразил умный дьяк исторический момент выбора, переживаемый всей Россией!

Наблюдательный участник (скорее шпион) шведского посольства 1673 года Эрик Пальмквист в своей рукописи, известной как «Заметки о России», дал русским примечательную характеристику: «О России в целом следует сказать, что люди раболепны, но при этом надменны и очень самодовольны, презирают всех иноземцев».

Имперский посол Августин Мейерберг, чьи наблюдения относятся к началу 1660-х гг., с некоторой обидой отмечал, испытав на себе такое отношение: «После узнали уж мы, что московитяне запрещают людям иноземной веры входить в свои церкви (что делали они в старину, то и вперед будут делать). И если кто из любопытства проберется туда тайком, они сейчас же выводят его, схвативши за плечи, и выметаю после него пол, чтобы очистить его от осквернения поганым прикосновением»43.

Плохая совместимость русского и западного менталитетов в конечном счете выразилась ярче всего в создании Немецкой слободы – весьма замкнутого иностранного анклава, чтобы не сказать гетто. Но ведь недаром специалисты отмечают, что стены всех гетто всегда возводятся с двух сторон. Вот и Т.В. Черникова считает, что «инициатива в реконструкции социокультурного барьера исходила как от общественно-политических и церковных сил внутри России, так и со стороны Запада. Немецкое и русское общества, российские государство и церковь, а также отдельные личности – все внесли в это дело немалый вклад»44.

Важно напомнить и подчеркнуть, что самый значительный водораздел из тех, что ментально разделяли русский народ и людей Запада, происходил из религиозных различий. В частности, русских и «немцев» взаимно отталкивали православный мистицизм, провиденциализм и вероцентризм первых и «здравомысленный» типично протестантский рационализм, прагматизм вторых. Т.В. Черникова верно резюмирует: «Русское религиозное мессианство заставляло россиян заведомо отвергать все иностранные обычаи, не интересоваться ни чужими нравами, ни чужими языками. “В Русской земле, – рассказывает о местных привычках немец Генрих Штаден, – не знают и не употребляют ни латинского, ни еврейского, ни греческого языков ни митрополиты, ни епископы. Ни князья или бояре, ни дьяки или подьячие. Все они пользуются только своим собственным языком”. “Они учатся, – дополняет англичанин Ричард Ченслор, – только своему родному языку и не терпят никакого другого в своей стране и в своем обществе”. Нет ни одного свидетельства, чтобы русские добровольно согласились не только у себя на родине, но и за границей надеть иностранное платье»45.

Именно в силу сказанного наибольшим неприятием иностранцев отличались православные вожди народа, начиная с героя и мученика Смуты патриарха Гермогена. Причем даже тогда, когда в самой православной среде началась трагедия Раскола, обе стороны церковного конфликта оставались едины в своем неприятии инородцев. Ниже я остановлюсь подробно на отношении церковного официоза к данной проблеме. Здесь же отмечу, что «еще большая волна протеста против западного влияния шла от старообрядцев. Староверы видели в наплыве немцев в Россию великое оскорбление “московского благочестия” и приближение конца Света. В каждом “костельнике”, в “прелагатае”, явившемся “от грек”, видели “шиши Антихристовы”, которые разлагают умы русских князей, бояр, простых людей своим “аспидовым ядом”. Знаменем староверов становилась “русскость”, защита “отеческого предания”. Отчего и “грекофилов” (никониан) “огненный протопоп” Аввакум ненавидел не меньше “костельников” и “калвинов”. “Как бы ты дал мне волю, – писал он царю Федору, – я бы их, что Илья пророк, всех перепластал в один час”»46.

Нельзя не отдать должного верному национальному чутью старообрядцев, уловивших тот очевидный ныне факт, что вестернизация не только была движителем и сопутником Смуты, но и внесла, в свою очередь, смуту в русское народное сознание, нарушив становление русской национальной идентичности. Что жестоко аукнулось не раз и продолжает аукаться в русской истории. XVII век для нас – точка бифуркации, которую мы вынужденно прошли второпях, ломая самих себя через колено, без учета многих последствий. Истоки великой русской трагедии и многих мелких неурядиц находятся именно здесь. Мы не довели до логического завершения процесс возгонки и кристаллизации национального характера, национальной идеи, как это сделали японцы за 300 лет самоизоляции, хотя экзистенция Ордынской Руси давала нам для этого все возможности. Раскол – крушение русского национального варианта христианства («древлего благочестия»), в сочетании с форсированной вестернизацией, выбили из-под ног русского народа основу национального самосознания и единства, от чего мы страдаем до сих пор. Страшно аукнулся нам спустя два с половиной века этот каинов грех духовной и светской власти.

Неудивительно, что «гонения на наиболее средневековых верующих стало отчасти составляющей курса на европеизацию России, а именно раскольники явили себя самыми неуступчивыми и фанатичными противниками западного влияния»47.

Роль Церкви в сопротивлении вестернизации

Не одни старообрядцы, однако, почувствовали опасность для русской души, исходящую с Запада в силу коренного несходства ментальностей. До них (и не меньше, не хуже них) ее почувствовали и осознали иерархи официальной церкви, начиная с патриарха Гермогена.

Трудно сказать, до каких степеней доросло бы западное влияние на русскую жизнь, быт и эстетику под ласковым вниманием первых Романовых, но… в России XVII века, помимо монархии, действовала уже и другая мощная общественная сила: это патриаршество. И действовала она порой вразрез со вкусами и устремлениями царей. За ее действиями нередко просматриваются интересы значительных групп и классов – от русских купцов и предпринимателей, до крестьян и вообще широких православных масс.

Историк С.П. Орленко указывает: «Возросшее присутствие “немцев” не могло не вызвать тре­воги у духовных властей. Старец Филофей в 20-е годы XVI в. в своем послании о “Третьем Риме” писал: “Старого убо Рима Церкви падеся неверием Аполонариевы ереси, второгоже Рима Константинова града Церкви агаряне внуцы секирами и оскордми рассекоша двери”. Таким образом, были обозначены два источника опасности: гибелью православ­ному царству грозили распространение ересей и поражение в войне. Иностранные офицеры должны были способствовать модернизации русского войска и повышению его боеспособности. Но одновременно для духов­ных властей Московского государства любой из “некрещеных немец” являлся потенциальным разносчиком ересей.

В XVII в. каждый из пра­вославных патриархов считал своим пастырским долгом противодей­ствовать этой угрозе. Тон был задан в начале столетия патриархом Фи­ларетом Романовым. Среди мер, направленных на очищение церковной практики и уже­сточение контроля над духовной жизнью общества, главной стало про­ведение Освященного собора 1620 г., с предельной жесткостью опреде­лившего позицию церкви по отношению к неправославным христианам. Усилиями патриарха Филарета и духовных властей в первой половине XVII в. была создана идеологическая база для отрицания принадлежно­сти к христианской церкви каких-либо конфессий, кроме православия. И протестанты, и католики были объявлены злостными еретиками, а их крещение ложным и недействительным»48.

Между тем, на русской службе уже обретались, помимо поляков и разного сорта немцев, также и шотландцы, ирландцы и французы, среди которых могли быть пресвитериане, англикане, камеронианцы, ковенантеры, католики, гугеноты… Все они отныне попадали под санкции, а в случае перехода в православие должны были принимать крещение вторично, уже по русскому обряду. Этот порядок сохранялся и при последующих патриархах до Никона включительно, и был отменен только Собором 1666-1667 гг.

Позиция церковных кругов, начиная с патриарха Филарета, всесильного отца первого из царей Романовых, была вполне однозначна: она диктовалась стремлением изолировать иноверцев, в том числе инаковерующих христиан, не допуская религиозного воздействия на русский народ, «латинизации» его не только менталитета, но и быта, включая одежду – «дресс-код», выражаясь современно.

При Иване Грозном и вплоть до окончания Смуты этот принцип соблюдался достаточно жестко, затем начались было послабления: «С воцарением Михаила, когда усилился прилив иноземцев в столицу, они селились здесь где ни попало, покупая дворы… заводили пивные, построили кирки внутри города»49. Но авторитет церкви вскоре восстановил строгую конфессиональную сегрегацию. Отец царя патриарх Филарет (1553-1633), немало натерпевшийся унижений и притеснений в долгом польском плену, вполне пропитался там антизападничеством и вел жесткую политику: «В 1627 г. по указу государя и патриарха “некрещеным” было запрещено держать у себя на дворах православных холопов и слуг, а также нанимать и зака­балять русских людей… Следующим шагом патриарха Филарета стал снос протестантских храмов в Москве в 1632 г.»50.

Именно в царствование первого Романова в круг чтения православных широко вошли такие сочинения, как «Ереси Римские», переадресованные современным католикам, а главное – «Малый (покоялый) Номоканон», помещенный в приложении к Требнику 1639 г. В этом сгустке религиозной нетерпимости прокламировалось не только желание закрыть православную Русь от контактов с внешнем еретическим миром, но и предписывалось не иметь вообще никаких связей с «еретиками-немцами», оказавшимися в России: запрещались смешанные браки, участие или наблюдение за неправославными религиозными ритуалами (даже вход в неправославную церковь), всякие неформальные отношения с «еретиками» от хождения в гости и дружбы – до совместного мытья в бане, ношения иностранной одежды или отдельных элементов ее и даже «стрижение брад». Запрещалось лечиться у иностранца-врача (кстати, патриарх Иоаким даже на смертном одре принципиально отказался от подобной помощи) и принимать от немца милостыню. За нарушение всего этого духовное лицо могло утратить место службы, а мирянин мог быть отлучен от церкви51.

Чрезвычайно показательными являются условия, выставленные в 1634 году, уже по смерти Филарета, московским правительством голштинской делегации, добивавшейся привилегий в торговле с Персией через Московию. Москва разрешила свободный транзит, но при этом было постановлено: «Церквей своей веры нигде не строить в русской земле, а отправлять службу в домах своих. Римских попов в Россию не привозить под смертною казнью». Сурово! В том же 1634 году во время переговоров о Поляновском мире поляки пытались предлагать более тесный союз Москвы и Варшавы, но русская сторона подобные предложения отвергла именно из-за конфессионального несовпадения. В 1644 году сорвалась даже свадьба царской дочери Ирины с принцем датским Вольдемаром, на которую царь возлагал немалые надежды; но принц не пожелал принять православия – и брак не состоялся, в чем немалую роль сыграл избранный в 1642 году патриарх Иосиф, известный острой неприязнью к «немцам еретикам».

Его предшественник, патриарх Иоасаф Первый, был сосредоточен на внутренних проблемах церкви, но уделял также особое внимание поведению иноземных диаспор: при нем началось массовое обращение в православие пленников и завербованных наемников, оставшихся в России после Смоленской войны. Но ничего собственно ксенофобского в этом не было. В результате «выходцы из Западной Европы владели дворами практически во всех районах города, особен­но охотно селились близ Фроловских ворот и на Поганом пруде. Наи­большая группа из 77 “немецких” дворов располагалась в районе По­кровки. Рассеянные среди русских людей, “немцы” внушали духовным властям все больше и больше подозрений»52.

В итоге под давлением патриарха Иосифа и в ответ на челобитье священников и дьяконов 11 московских церквей в 1643 г. царь Михаил Федорович указал: «На Москве в Китае и в Белом городе и за городом в слободах, дворов и дворовых мест немцам и немкам вдовым не покупать ... а ропаты53, которые на немецких дворах блиско русских церквей, велети сломать». Были снесены две лютеранские церкви и реформатская кирха на Поганом пруде.

Однако эти меры не удовлетворили патриарха Иосифа, который попытался более радикально решить проблему инородцев в Москве: в 1648 году он подготовил обращение к государю с требованием изгнать вообще всех «некрещеных немец» за пределы столицы. Но двор не поддержал патриарха в его максимализме. Донося об этих событиях своей ко­ролеве Христине, шведский резидент Карл Поммеринг отмечал, что сам «великий князь никоим образом этого не желает». Против были и многие представители высшей знати, весьма влиятельное прозападное боярское лобби, куда входили такие вельможи, как Б.И. Морозов, Я.К. Черкасский, И.Д. Милославский и др. Тотальное выселение инородцев из Москвы не состоялось.

Вместо того Соборным уложением 1649 года было подтверждено: «Дворы на Москве в Китае, и в Белом, и в Земляном городе <...> и тех дворов и дворовых мест немцам и немецким вдовам не покупать, и в заклад не имати <...>. А на которых немецких дворах поставлены немецкие кир­ки, и те кирки сломать, и вперед в Китае, и в Белом, и в Земляном горо­де на немецких дворах киркам не быть, а быть им за городом за Земля­ным от церквей Божьих в дальних местах».

Нужда государства в услугах иностранного офицерства была велика и очевидна. Поэтому правительство, испытывая давление со стороны как патриарха, так и наемного воинства, бывало вынуждено уступать второму.

Но ведь причины, разжигавшие «священную» ксенофобию в патриарших кругах не только не исчезали со временем, а только усугублялись. Новая, еще более высокая волна ксенофобии, замешанной на религиозной основе, связана с именами царского духовника Стефана Вонифатьева и патриарха Никона.

* * *

Названные два духовных лица, обладавшие в свое время наивысшим авторитетом, находились между собой в сложных отношениях. Но в одном они сходились: оба были грекофилами, тяготели к константинопольскому варианту православия. «Важное начинание Стефана – просветительская деятельность в ши­роких конфессиональных рамках. Он был грекофилом (по-видимому, знал эллиногреческий язык), активным защитником знания, привлечения в Россию образованных греков, киевлян, белорусов, поляков и других иноземцев… Идейную линию Стефа­на продолжил и углубил патриарх Никон, опираясь на материальные средства церкви: в патриаршем Чудовом монастыре действовало ученое братство во главе с богословом и филологом Епифанием Славинецким. В нем занимались переводческой, педагогической, издательской и ли­тературной деятельностью»54. Чем кончилась деятельность, в частности, группы Славинецкого, известно: Расколом. В том, что у истоков этой величайшей трагедии стояли Вонифатьев с Никоном, ни у кого нет никаких сомнений.

Грекофилами были не только названные иерархи, но и сам царь Алексей Михайлович, для которого необходимость политической абсорбции наконец-то отвоеванного у Речи Посполитой русского Юго-Западного края включала в себя необходимость религиозного уравнивания старых и вновь приобретенных земель. И делать это надлежало не путем встраивания новых подданных в сложившуюся русскую систему православия, но напротив, путем переделывания отечественной системы под константинопольский (читай: вселенский) канон. К такому выводу пришла духовная и светская власть в России тех лет. Однако на этом общность представлений царя и его ближайших духовных наставников заканчивалась и начинались расхождения.

Дело в том, что ожесточенная ксенофобия и Вонифатьева, и Никона носила сугубо избирательный, а именно антизападный характер. О первом из них шведский торговый представитель Иоганн де Родес недаром писал как о фигуре, ненавис­тной в среде московских «немцев»55. Возможно, именно царский духовник стоял за попыткой (весна 1652) лишить «немец некрещеных» поместий и вотчин с православными крестьянами. Попытка сорвалась благодаря смелому до дерзости демаршу самих «немцев», обратившихся к государю с коллективным челобитьем – просьбой об отставке и отпуске их из страны. Царь не мог этого допустить, и все осталось, как было прежде, однако выселение не пожелавших принять православие «немцев» в особую слободу, все же в том году состоялось.

Тем временем на смену патриарху Иосифу пришел Никон, и борьба против вестернизации приобрела особо бескомпромиссный характер. Об этом подробно пишет историк Орленко:

«Ситуация кардинально изменилась после избрания на патриаршество Никона. Осенью 1652 г. последовал ряд жестких мер, направленных на изоляцию “некрещеных немец” от русского общества. В начале октября не пожелавшие принять православие “немцы” были выселены в особую слободу… Распоряжение об отводе земель под Новую иноземскую слободу (так называлось новое место жительства “некрещеных немец”) последовало 4 октября 1652 г. По известиям шведа Эберса, на переселение немцам было дано 8 недель сроку.

Той же осенью был введен запрет на ношение “немцами” русского костюма...

Нет никаких известий, что действия патриарха встретили какие-либо возражения со стороны государя или бояр. Вероятно, влияние патриар­ха (по крайней мере в этом вопросе) было абсолютным. Шведский агент Эберс с удивлением писал, что Никон подчас поступал даже наперекор царским указам. Попытки апеллировать в таких случаях к самому Алек­сею Михайловичу имели парадоксальный результат: царь отвечал, что Никон лучше знает, как поступить»56.

Годы, когда патриарх Никон был в полной силе, запомнились крайним обострением отношений русской церкви к иностранцам. Такого не было ни при Филарете, ни позднее. Ярость патриарха против инославного христианства поистине не знала границ: как следует из обвинительного «Соборного постановления патриархов Александрийского и Антиохийского о низложении патриарха Московского Никона с патриаршего престола» от 12 декабря 1666 года, он даже позволял себе непозволительное – в грамотах к восточным патриархам хулил царя Алексея Михайловича «латиномудренником» и обвинял русскую церковь во впадении в латинские догматы и учения. Патриарх был последователен и бескомпромиссен, защищая православие.

«В России XVII столетия при жесткости законов всегда остро стоял вопрос об их реальном исполнении, – метко замечает Орленко. – Однако при патриархе Никоне все обернулось совсем иначе. В 50-е годы был предпринят беспрецедентный комплекс мер по контролю за соблюдением “антинемецких” указов. Шведский резидент де Родес в 1652 г. писал: “Всенародно было опубликовано и провозглашено, что ни один русский впредь не должен служить у некрещеных язычников, под чем они разумеют всех чужестранцев в совокупности, под [страхом] того наказания, что тот, кто будет найден у чужестранца, будь он кто угодно, будет в первый раз бит батогами, во второй раз кнутом или пле­тью, а в третий раз снова бит плетью, оба уха будут [у него] отрезаны, и в опале будет сослан в Сибирь, а тот, кто его задерживает, привлекается к такому же наказанию. Это теперь строго исполняется”. Далее де Родес доносил, что в домах иностранных офицеров и купцов проводились вне­запные обыски. Обнаруженные русские люди арестовывались и уводились стрельцами. После создания Немецкой слободы в обязанности дво­рянина, ею ведающего, входил надзор, “чтобы иноземцы некрещеные у себя на дворах русских людей” не держали под угрозой сурового наказа­ния. Позднее стольнику Василию Безобразову велено было стращать иноземцев даже смертной казнью…

Патриарх Никон последовательно добивался полного выселения “не­крещеных немец” из столицы. Некоторой части иностранных купцов удалось в 1652 г. избежать выселения из Москвы под предлогом невоз­можности сразу найти покупателей на свои большие каменные дома и быстро вывезти оттуда свои товары… Однако ожидания купцов, что власти забудут о сво­ем распоряжении, не оправдались57. Шведский резидент Иоганн де Ро­дес в своем донесении от 4 февраля 1654 г. писал: “Купцам <...> было серьезно объявлено <...> чтобы они удалились из своих домов из города и поселились в поле [Немецкой слободе] под угрозой, что <...> они не только будут выгнаны силой, но и их товары будут конфискованы. Это очень их ошеломило”…

Впрочем, полностью очистить Москву от “немец некрещеных” не удалось даже патриарху Никону. Исключение было сделано для некоторых, особо привилегированных купеческих фамилий (не более 12), а также для части иноземных медиков, оберегавших здоровье государя...

Осенью 1653 г. патриарху Никону удалось добиться выполнения давнего чаяния православного духовенства: “некрещеных немец” лишили права на обладание поместьями и вотчинами с православными крестьянами... И вновь намерения Никона не встретили никакого противодействия со стороны светских властей, несмотря на то, что момент для обострения отношений с иностранными военными был явно не подходящий...

Не рискнули протестовать и сами “немцы”. Понимая, насколько изменились времена, иноземцы не осмелились предпринимать какие-либо попытки давления на русское правительство. Среди выявленных чело­битных иноземных офицеров, лишившихся своих поместий и вотчин в 1653 г., нет ни одного с требованием отставки или с выражением каких-либо иных проявлений протеста против притеснений. Очевидно, что патриарх Никон на тот момент в глазах иноземцев представлялся силой абсолютно неодолимой, против которой бессмысленно искать заступ­ничества у вельмож, опасно спорить и протестовать…

Патриарх Никон последовательно принимал меры к пресечению культурных контактов между русскими людьми и “немцами”. И до пат­риаршества Никона духовные власти не приветствовали изучение рус­скими людьми иностранных языков, полагая, что таким образом в их умы может проникнуть иноземная “ересь”… Сохранилась грамота 1629 г., разрешающая “немецким людям” учиться русской грамоте в Новгороде. Однако этой практике жестко воспротивился патриарх Никон. Весной 1653 г. Эберc сообщал о запре­те патриарха русским ремесленникам брать к себе иностранных учени­ков и учить их языку»58.

Напомню, что в «1652 и 1653 гг. последовала целая серия распоряжений. Осенью 1652 г. был обнародован запрет инославным носить русское платье и строить дома по русскому образцу (чтобы провести зримую границу между сторонниками “истинной” веры и “нечестивыми”). Был повторен указ 1627 г. о запрете найма русской прислуги во избежание совращений в инославие… Впервые недопустимость совместного проживания в православ­ной Москве представителей иных вероисповеданий была законодатель­но закреплена. Западные христиане теперь представлялись недопусти­мым окружением русским православным. В Москве могли находиться лишь православные (в том числе новообращенные)»59. И т.п.

Таким образом, курс Никона на тотальную сегрегацию русских людей и людей Запада вполне очевиден и не подлежит никакому сомнению. Этот курс не ограничивался вероисповедным контекстом, но касался также быта и культуры. Не имея возможности возражать или протестовать против очевидно необходимых реформ, в армии прежде всего, русские патриархи – и Никон более других – делали все, что могли, для того, чтобы русские люди оставались вполне русскими во всех отношениях: по внутреннему духовному содержанию, по внешнему виду, по культуре и быту. Вестернизация была злом, пусть неизбежным и даже необходимым, поэтому ее воздействие на русскую жизнь не должно было выходить за рамки той конкретной функции, ради которой приходилось ее терпеть.

* * *

Отстранение Никона от патриаршей московской кафедры (1658), его последующая опала и ссылка не переменила принципиальный антизападный курс патриархии, русской церкви в целом. Возведенный на патриаршую кафедру в 1674 году Иоаким был русским националистом настолько крайних воззрений, что мечтал даже вообще изгнать «немцев» из вооруженных сил Московского государства и требовал уничтожении протестантских храмов, возведенных в Немецкой слободе. Но… та­ким влиянием на царя Алексея Михайловича, каким до своей опалы обладал Никон, он не располагал и близко, и его радикальные предложения встречали лишь насмешки знати да и самих «немцев». Тем не менее, некоторые важные победы в борьбе с вестернизацией числятся и за ним. В частности, именно по его настоянию воспитателем будущего царя Петра стал Никита Зотов, а не Сильвестр Медведев, ученик Симеона Полоцкого и видный проводник латинского влияния, идущего из западнорусских земель. Во время стрелецкого бунта 1689 года Иоаким твердо занял сторону Петра против Софьи; в результате ему удалось добиться высылки из России иезуитов, пытавшихся в 1680-е годы пустить здесь корни (С. Медведев был с ними связан), а также созвать Собор, на котором не только попали под сожжение отдающие латинской ересью сочинения публично покаявшегося Медведева, но были запрещены и многие произведения южнорусских богословов, «имеющих единоумие с папою и западным костелом», среди которых помимо Медведева, были и писания Симеона Полоцкого, Галятовского, Радивиловского, Барановича, Транквиллиона, Петра Могилы и другие. Википедия приводит такую оценку Требника Петра Могилы: эта книга-де преисполнена латинского зломудренного учения и вообще о всех сочинениях малороссов говорится, «что их книги новотворенные и сами с собою не согласуются, и хотя многие из них названы сладостными именами, но все, даже и лучшие, заключают в себе душетлительную отраву латинского зломудрия и новшества».

Разгром стрелецкого мятежа дал в руки Иоакиму определенные козыри, благодаря чему в 1689-1690 гг. происходит некоторое очищение русской церкви от агентов влияния Запада, Рима. Ряд иноверцев подвергся высылке и даже казни: так, в октябре 1689 года на Красной площади вместе с своими книгами был сожжен немецкий поэт и мистик Квирин Кульман – важное и резонансное событие. Но за пределами собственно церковной сферы устремления Иоакима были бессильны, они вошли в противоречие с идеологией молодого царя Петра. Патриарх умирал, отчаявшись; своим последним духовным подвигом он сделал подробное завещание, обращенное к будущим русским царям. В нем он просил не сближаться с латинянами, лютеранами, кальвинистами и прочими иноверцами, писал о недопустимости их назначения на высшие должности в армии и в суде, поскольку и без них «благодатию Божиею в Русском царстве людей благочестивых в ратоборстве искусных очень много».

«Завещание» патриарха Иоакима, обращенное к царям Иоанну и Петру, – своего рода манифест верховного охранителя русской национальной самобытности: «Опять напоминаю, чтоб иноземцам-еретикам костелов римских, кирок немецких, татарам мечетей не давать строить нигде, новых латинских и иностранных обычаев и в платье перемен по-иноземски не вводить. (...) Всякое государство свои нравы и обычаи имеет, в одеждах и поступках свое держат, чужого не принимают, чужих вер людям никаких достоинств не дают, молитвенных храмов им строить не позволяют». Достичь «целости государства» и сберечь его возможно лишь «когда все люди… содержат благие и постоянные нравы и да не навыкнут иностранных обычаев непотребных и неутвержденных в вере».

Скончался Патриарх Иоаким 17 марта 1690 года; с ним политика вестернизации потеряла в России последнего мощного противника, последний авторитетный заслон.

Петр Первый, реформировав русскую православную церковь, сломав систему патриаршества и заменив ее подконтрольным царю синодальным управлением, во многом лишив церковь материальной базы независимости и самостоятельности (это начинание довершила Екатерина Вторая), отнял у нее и возможность какого-либо противодействия вестернизации. Самый главный барьер на пути которой был всем этим непоправимо уничтожен.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Золотой век русского искусства – от Ивана Грозного до Петра Великого. В поисках русской идентичности» (в печати, 2021).

2 В XVIII этот дорогой ценой купленный принцип не раз нарушался, но зачастую на горе нарушителю (Брауншвейгская династия, Бирон, Петр Третий). Успешным было правление немки Екатерины Второй, но именно потому, что она опиралась почти исключительно на великорусскую и малоросскую знать.

3 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках. – М., МГИМО-Университет, 2012. – С. 313.

4 Буссов К. Указ. соч. С. 134.

5 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 503-504.

6 http://rushist.com/index.php/tutorials/plat-tutorial/136-plat-tut-89

7 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 402, 662.

8 Орленко С.П. Выходцы из Западной Европы в России XVII в. Правовой статус и реальное положение. – М., 2004. – С. 170-171.

9 Рейтенфельс Я. Сказание святейшему герцогу тосканскому Козьме Третьему о Московии // ЧОИДР. 1905. Кн. 3. – С. 352.

10 Петрей Петр. История о великом княжестве Московском // О начале войн и смут в Московии. – М., 1997. – С. 160.

11 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 210.

12 Сытин П.В. Из истории московских улиц. – М., 1952. – С. 104.

13 Очерки по истории торговли и промышленности в России в 17 и начале 18 столетия. – М., 1928. – С. 63-64.

14 К примеру, у патриарха Никона были кубки («братинки») из кокосовых орехов европейской работы (Новый Иерусалим. Альбом-антология. Переработанное и дополненное издание. – М., Феория, 2010).

15 Стадницкий М. История Димитрия, царя Московского и Марины Мнишек, дочери воеводы Сандомировского, царицы Московской// Иностранцы о древней Москве. – С. 233.

16 Гейс С. (Гизен). Описание путешествия в Москву посла римского императора Николая Варковича // Иностранцы о древней Москве. – С. 135-136.

17 Лунд М.И. или Вебер И. Подлинное известие о русском и московском путешествии и въезде светлейшего высокородного князя и государя господина герцога Иогансена, младшего из королевского датского рода… // Иностранцы о древней Москве. – С. 151.

18 Очерки по истории торговли и промышленности в России в 17 и начале 18 столетия. – М., 1928. – С. 74-77.

19 Очерки по истории торговли и промышленности в России в 17 и начале 18 столетия. – М., 1928. – С. 55.

20 К примеру, рукописные книги, предоставленные к обозрению в Национальной библиотеке в рамках выставки «Романская Франция во времена первых Капетингов (987-1152)», прошедшей в Париже в 2005 году, наглядно демонстрировали, насколько далеко ушла многовековая традиция европейской письменности и книгоделательной культуры, по сравнению с Русью, лишь недавно включившейся в семью «книжных» народов.

21 Белый Король. Пер. К.А. Левинсона. – М., Издательский дом «Александр Севастьянов», 2019. – С. 10.

22 Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. – М., 1937. – С. 21.

23 Род суровой шерстяной ткани, камлот.

24 Мейерберг А. Цит. соч. – С. 118.

25 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 635.

26 Назаревский. – С. 249.

27 Буссов К. Московская хроника 1584-1613 // Хроники Смутного времени. – С. 38.

28 Альшиц Д.Н. От легенд к фактам. Разыскания и исследования новых источников по истории допетровской Руси. – СПб., 2009. – С. 433-434.

29 Павленко Н.И. Лефорт. – М., 2009. – С. 21.

30 Очерки по истории торговли и промышленности в России в 17 и начале 18 столетия. – М., 1928. – С. 65, 89, 94.

31 Опарина Т.А. Воссоздание Немецкой слободы и проблема перекрещивания иностранцев-христиан в России // Патриарх Никон и его время. Сборник научных трудов. – М., 2004. – С. 81.

32 Адам Олеарий. Цит. соч. – С. 352.

33 Цит. по: Орленко С.П. Патриарх Никон и «немцы некрещеные» // Патриарх Никон и его время. Сборник научных трудов. – М., 2004. – С. 60.

34 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 535.

35 Очерки по истории торговли и промышленности в России в 17 и начале 18 столетия. – М., 1928. – С. 51-54.

36 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 551-552.

37 Буссов К. Указ. соч. С. 124.

38 Брюсова В.Г. Русская живопись 17 века. – М., Искусство, 1984. – С. 60.

39 Резников К.Ю. Мифы и факты русской истории [От лихолетья Смуты до империи Петра I]. – https://history.wikireading.ru/208754 https://history.wikireading.ru/208754

40 Черникова Т.В, Указ. соч. – С. 402.

41 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 634.

42 Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Курс русской истории. М., 1988. Лекция LVI. Царь Алексей Михайлович. Ф.М. Ртищев. Т. III. С. 247.

43 Мейерберг А. Цит. соч. – С. 82.

44 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 427.

45 Там же, с. 194.

46 Там же, с. 649, со ссылкой на: Памятники истории старообрядчества XVII в. / Русская историческая библиотека. Т. 39. Кн. 1. Вып. 1. Л., 1927. Стб. 282-283.

47 Черникова Т.В. Указ. соч. – С. 643.

48 Орленко С.П. Патриарх Никон и «немцы некрещеные» // Патриарх Никон и его время. Сборник научных трудов. – М., 2004. – С. 55.

49 Ключевский В.О. соч.: в 8 т. – Т. 3, с. 269.

50 Орленко С.П. Патриарх Никон и «немцы некрещеные»... – С. 56.

51 Булычев А.А. О публикации постановлений церковного собора 1620 г. в мирском и иноческом Требниках (М., 1639) // Герменевтика Древнерусской литературы (XVI – нач. XVIII вв.). Сб. 2. М., 1989. – С. 45-49.

52 Орленко С.П. Патриарх Никон и «немцы некрещеные»… - С. 56.

53 «Ропаты» (древнерусск.) - иноверческие церкви.

54 Румянцева В.С. Патриарх Никон и Стефан Вонифатьев: к постановке вопроса о церковных реформах 5-х годов XVII в. // Патриарх Никон и его время. Сборник научных трудов. – М., 2004. – С. 220.

55 [Родес, И. де] Донесения шведского резидента Родеса королеве Христине 1650-1655 гг. // Курц Б.Г. Состояние России в 1650-1655 гг. по донесениям Родеса. – М., 1914. – С. 97-99.

56 Орленко С.П. Патриарх Никон и «немцы некрещеные»... – С. 58-59.

57 Православный араб Павел Алеппский с гордостью писал о достижениях Никона: «Нынешний патриарх, в высшей степени ненавидящий еретиков, <...> заставил царя выселить их» ([Павел Алеппский.] Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII в. – М., 1898. Вып. 3. – С. 78).

58 Орленко С.П. Патриарх Никон и «немцы некрещеные»... – С. 59-62.

59 Опарина Т.А. Воссоздание Немецкой слободы и проблема перекрещивания иностранцев-христиан в России // Патриарх Никон и его время. Сборник научных трудов. – М., 2004. – С. 80.

Яндекс.Метрика