Sidebar

26
Пт, фев

Ливонская война как зеркало русской экзистенции

Прочие статьи

1  Настало время рассказать о главном событии, в свое время определившем на века, если не навсегда, взаимоотношения восставшей из пепла России с миром Запада: о Ливонской войне.

Эта война была абсолютно неизбежна, поскольку другого способа разрешить накопившиеся противоречия между Россией и Ливонией не оставалось. Ливонцы плохо относились к русским, видели в них врага, что неудивительно, учитывая тот факт, что немецкие военно-религиозные ордена исповедовали доктрину «Дранг нах Остен» и с XIII века проводили политику гено- и этноцида в отношении славян в Прибалтике. В частности, русским многократно приходилось отбивать немецкий натиск на земли Новгорода и Пскова, неся при этом большие жертвы и потери. Ливонцы и ганзейцы не считали русских за равноправных партнеров, добивались односторонних выгод и преимуществ, нарушали договоры, десятилетиями не выплачивали долги Москве, осуществляли экономическую и культурную блокаду России и т.д.

Конкретным поводом для начала военных действий послужило, во-первых, принципиальное нежелание ливонцев выплатить Москве т.н. «юрьевскую дань», накопившуюся за полвека, с 1503 года, и составлявшую немалую сумму. Россия еще со времен Ивана Третьего состояла с Ливонской конфедерацией в перемирии, одним из условий которого была оная дань. В 1554 году Иван Четвертый предъявил, что называется, счет к оплате.

Во-вторых, в 1557 году Ливония в нарушение русско-ливонского договора 1554 года заключила с Польско-литовской унией т.н. Позвольский договор об оборонительно-наступательном союзе, что Москва справедливо расценила как нарушение обязательств и прямую угрозу. Открытое вмешательство Польши и Литвы в ливонские дела, начавшееся вследствие Позвольского договора, шло вразрез с русскими интересами и не могло быть терпимо. Наконец, последней каплей была, конечно же, история Ганса Шлитте, чью миссию по призыву в Россию сотен ремесленников и специалистов в разных областях инженерного, рудознатного, врачебного и др. мастерства успешно сорвали Ливония и Ганза.

Словом, ливонцы попросту напросились на сокрушение, нарвались на конфликт. Спровоцировать Россию на войну было тем легче, что ведя с нами себя крайне дерзко и враждебно, Ливония находилась в довольно жалком положении, представляя собой рыхлую конфедерацию из собственно Ливонского ордена и четырех княжеств-епископств, погрязшую в распрях и разногласиях (особенно между Орденом и Рижской архиепископией) и способную выставить не более 10 тысяч бойцов. Дни Ливонии были сочтены, соблазн толкнуть падающего был чрезвычайно велик, и вопрос был только в том, кто раньше и успешнее прочих это сделает: Дания, Швеция, Литва, Польша или Россия.

Ко всему прочему, русские никогда не забывали, на чьих землях привольно раскинулся Ливонский орден. В русских документах XVI века ливонские города фигурируют под старинными названиями, памятными с тех времен, когда ими владели русские князья: Юрьев (Дерпт), Колывань (Ревель), Ругодив (Нарва), Кесь (Венден), Алыст (Мариенбург), Куконос (Кокенгаузен). Эти земли по справедливости должны были разделить судьбу Литовской Руси, вернуться под руку русского царя.

Война началась в 1558 году, как только Россия развязала себе руки на юго-восточном, татарском направлении, разгромив, покорив и присоединив к себе Казань и Астрахань, Башкирию, Кабарду и Большую Ногайскую Орду, подчинив себе казаков. Реализовав этот «татарский проект», царь Иван Грозный посчитал татарский вопрос решенным и закрытым, поскольку в южном и восточном направлении России больше претендовать было не на что, дальнейшая экспансия преисполненной силою Москвы стала там невозможной. Ведь Крым уже находился под эгидой Турции, а осложнять русско-турецкие отношения Иван IV не мог и не желал. Наблюдая, как Турция погрузилась в нескончаемую вайну на Балканах, в Австрии и Венгрии (а мусульманскую периферию в Поволжье оставила, наконец, в стороне), Русь могла теперь сосредоточить свои усилия в направлении Запада. О том же, что Крым сам по себе представляет для Москвы страшную угрозу, царь, по всей видимости, просто не хотел задумываться в тот момент своего триумфа, откладывал подобные мысли в долгий ящик. Именно поэтому успешный и страшный удар, нанесенный в 1571 году Девлет-Гиреем, спалившим Москву, был обусловлен неожиданностью. И именно поэтому уже в следующем году Иван нанес Гирею такой еще намного более страшный контрудар, который надолго положил конец амбициям крымских ханов. Грозный в принципе с самого начала ощущал свое превосходство над татарами, поэтому и начал Ливонскую войну, повернувшись к ним спиной. Это была опасная ошибка, не ставшая, однако, роковой, а потому не могущая служить основанием для опорочивания выбранного царем направления новой русской экспансии. Вряд ли Ливонскую войну нужно трактовать как войну на два фронта, что нередко делают историки.

О том, что выбор нового, западного направления для очередной пробы русского могущества зависел исключительно от воли 28-летнего царя, от его решения, от его понимания русских целей и задач, свидетельствует судьба Избранной Рады и, прежде всего, попа Сильвестра, братьев Адашевых и князя Курбского, настаивавших, из личных соображений, на приоритетности восточного направления. Их неуместная, супротивная царю настойчивость плохо кончилась для каждого из них2. Есть основания полагать, что учреждение опричнины отчасти также было мотивировано изменением внешнеполитического курса, сменой вектора противостояния с Востока на Запад, что противоречило интересам значительной части правящего класса и военного сословия России. Эти влиятельные люди не могли с такой сменой примириться. Однако политика Ивана Грозного в отношении Востока и Запада – есть яркая демонстрация экзистенциального русского выбора, уходящая корнями в выбор и политику Александра Невского и нашедшая свое максимальное выражение в политике и выборе Петра Первого, завершившего в ходе Северной войны дело, начатое Иваном Грозным.

Начиная Ливонскую войну, Иван Грозный ничем особенно не рисковал. Избыток русской силы настоятельно требовал применения. Предстоящий России противник был слаб, и первые же годы наших блистательных военных успехов это подтвердили. Разгромленный, приведенный к покорности и/или замирению татарский тыл не сулил больших угроз (более того, значительное количество татар было мобилизовано на войну, и первый же русский разведывательный рейд 1558 года возглавлялся ханом Шигалеем как вассалом Москвы). Литва, устав вести счет потерям в русско-литовских войнах за минувшие 60 лет, боялась воевать с Россией. Польша не граничила напрямую с зоной конфликта, Швеция пока не обнаруживала стремления вступить в него. Благоприятных для русских условий было в ближайшей перспективе много, а противных – никаких.

Блистательные успехи русского войска в ближайшие же годы все это наглядно подтвердили. Уже в 1558 году были взяты Нарва и Дерпт; всего с мая по октябрь первого года войны русскими было взято 20 городов-крепостей, включая добровольно сдавшиеся. В январе 1559 года воевода князь Серебряный разгромил немцев при Тирзене (пало 400 рыцарей во главе с командующим). После чего, не встречая серьезного сопротивления, прошел с войском по всей Ливонии, захватив 11 городов и дойдя до Риги, где спалил на Дюнамюндском рейде рижский флот. Затем так же прошел через всю Курляндию вплоть до прусской границы и в феврале вернулся в Россию с огромной добычей и большим числом пленных.

По сути, в тот момент война была нами с блеском выиграна. Надо было только быстро и надежно закрепить этот результат. Но…

Ошеломительный русский успех встревожил не только разгромленного противника – Ливонскую конфедерацию и Ганзейский союз, но и все окрестные страны. России сразу же пришлось вести дополнительную войну со многими противниками – войну дипломатическую, которую она проиграла.

Московская Русь выскочила на театр европейской политики неожиданно для Европы, как чертик из табакерки, и это не принесло европейцам радости, а скорее озаботило, встревожило. Напуганные неожиданными и громкими успехами России, все стали хватать нас за руки – Польша и Литва, Швеция и Дания, и даже Крым и далекая Испания, где правил наследник габсбургского трона Филипп Второй. Уже с марта 1559 года литовские послы стали настойчиво добиваться от Ивана IV, угрожая вступлением в войну на стороне конфедерации, чтобы военные действия в Ливонии прекратились. Вскоре с аналогичными просьбами обратились датские и шведские послы (именно шведского короля, главным образом, донимали жалобами ревельские купцы как ближайшего возможного защитника). Польский король Сигизмунд II Август с тревогой отписывал английской королеве Елизавете I после падения Нарвы: «Московский государь ежедневно увеличивает своё могущество приобретением товаров, которые привозятся в Нарву, ибо сюда помимо прочего, привозится оружие, до сих пор ему не известное… приезжают военные специалисты, посредством которых он приобретает средства побеждать всех…».

Резкими успешными действиями в защиту законных русских прав и интересов царь Иван разворошил осиный улей. Что же произошло в результате? Локальный конфликт, начинавшийся как русская карательная экспедиция против злостных неплательщиков дани – ливонцев, стал постепенно превращаться в большую региональную Северо-Европейскую (Балтийскую) «войну за ливонское наследство» (В.В. Пенской). В каковой войне практически все заинтересованные стороны, кроме теряющей свое значение Дании, были объединены одной задачей: загнать Россию обратно, туда, откуда она неожиданно вылезла, наказать ее за успехи, за тот страх, который она нагнала на близлежащие народы.

Этот исторический эпизод, как сегодня ясно, имел характер алгоритма, по которому потом не раз будут развиваться события. Сказанное касается как хронически повторяющейся ситуации, когда наши военные победы обесценивались затем нашими дипломатами (в результате Отечественной войны 1812 года, Балканских войн, Русско-Японской войны), так и стремления объединенного Запада «наказать» нас за выдающиеся военные достижения (Крымская война, Берлинский конгресс, первая Холодная война).

Главной допущенной Россией роковой ошибкой, точкой бифуркации, после которой ситуация развивалась чем дальше, тем больше не в нашу пользу, было перемирие, дарованное царем ливонцам по их мольбам с 1 мая (а фактически с марта) по 1 ноября 1559 года. За это короткое время Ливония успела политически переиграть Россию.

Увы, перемирие было дано не только по молениям ливонцев и под давлением иных держав (с этим, возможно, Иван Четвертый справился бы), но и в результате расхождения взглядов в русском руководстве, где еще очень сильны были позиции т.н. Избранной рады, а самодержавная тенденция еще не победила окончательно. Сегодня историки однозначно называют окольничего Алексея Адашева главным инициатором перемирия 1559 года, возлагая на него тем самым и главную ответственность за будущий проигрыш войны со всеми негативными последствиями этого. Адашев выразил интересы тех многих дворян, которые в ходе минувшего десятилетия приобрели состояния за счет побед на Востоке, а также тех, что имели свой интерес в отлаженных торговых отношениях с Западом. Все они хотели продолжения прежнего курса: а) воевать с мусульманами и налагать на них дани; б) мирно торговать с европейцами. Их не останавливала даже простая и очевидная мысль: продолжение войны с татарами (теперь уже только крымскими) неизбежно означало войну с Турцией, непосильную для России…

Это упорное нежелание влиятельных кругов понимать и принимать новые задачи, вставшие перед Россией в новых обстоятельствах, привело к трагическим последствиям. Верно, но слишком мягко сформулировал В.В. Пенской: «Одержав убедительную военную победу, Иван Грозный потерпел дипломатическую неудачу – новая успешная военная демонстрация не достигла своей главной политической цели. Война продолжалась, и по мере ее затягивания ситуация будет все более и более осложняться»3. На деле именно в перемирии 1559 года было заложена первая и главная предпосылка конечного проигрыша войны.

Главную опасность на нашем пути воздвигла ливонская дипломатия: новый и молодой магистр Ордена – Готхард Кетлер – умно воспользовался перемирием и принял неожиданное и нестандартное политическое решение. Часть ливонских земель и владения рижского архиепископа он передал по соглашению с королем Сигизмундом Августом под «клиентеллу и протекцию» Великого княжества Литовского4, а другая часть – Ревель и земли Эстляндии оказались под властью Швеции. При этом эзельский епископ за 30 тысяч талеров продал остров Эзель (Сааремаа) брату датского короля герцогу Магнусу.

В мгновение ока вся ситуация принципиально изменилась: отныне русским приходилось воевать за свои интересы в Прибалтике уже не с жалким, разложившимся и не способным на серьезное сопротивление Орденом, а с Литвой и Швецией. (Против аннексии Данией Эзеля Москва не возражала, о чем ею и был заключен мирный договор с Копенгагеном, по которому остальная Ливония доставалась вся России; в дальнейшем антишведски настроенная Дания выступала как наш союзник.)

Уверенная в своей теперешней безнаказанности, Ливонская конфедерация по своей инициативе возобновила войну за месяц до окончания перемирия, вероломно напав на русские войска в окрестностях Юрьева и перебив более тысячи человек. В ответ в 1560 году русские одержали ряд важных побед, в частности захватив Мариенбург и Феллин, где в плен был взят Фюрстенберг, бывший ливонский ландмейстер Тевтонского ордена. Но внешнеполитический расклад уже весь поменялся, и теперь Москве пришлось столкнуться с Варшавой и Стокгольмом, потребовавшими, чтобы русские войска удалились с их территории. Иван Грозный предсказуемо ответил отказом, и Россия автоматически оказалась в состоянии войны с коалицией Литвы и Швеции.

Ближайшие события показали, что Литва явно переоценила свои силы, бросив очередной дерзкий вызов России, противостоять которой она не могла. В феврале 1563 года русское войско взяло Полоцк; это была знатнейшая стратегическая победа над вековым противником, сравнимая лишь с взятием Смоленска полувеком ранее.

Присоединение Полоцка к России определило всю перспективу русско-литовских отношений. Поскольку после этого Москвой был сформирован список из 92 городов, начиная с Киева, объявленных вотчиной Рюриковичей от Владимира Святого и его сына Ярослава Мудрого, как и вообще Волынская и Подольская земли. Которые-де отошли Литве только по причине противозаконного насилия. Стал окончательно ясен весь объем и, главное, принципы притязаний Русского государства, его идеальных границ, с точки зрения Ивана IV.

Литва вполне поняла теперь, что ее ждет. Но не смирилась перед Россией.

В декабре 1563 года царь Иван предложил Сигизмунду вариант раздела Ливонии, по которому Литве отходили города Динабург и Зелборх и вся Курляндия, а все остальное доставалось России. Но литовцы отказались даже обсуждать этот вариант. Война продолжалась – все так же несчастливо для литовцев, которые не могли защитить не только ливонские, но и собственные свои территории. Наконец, в 1566 году после ряда сражений, литовцы предложили перемирие на условиях оставления русским Полоцка и Озерищ с прилегающими землями, а Ливонию поделить по принципу «кто чем владеет». Сигизмунд был готов признать царский титул Грозного и даже предлагал совместно воевать со шведами, освобождая те земли Ливонии, где они тем временем укрепились. Однако на этот раз такого мира не захотел сам Иоанн. К сожалению, дипломатия России (точнее: царская дипломатия) не стояла на высоте русских военных достижений.

Дело в том, что по мере наших ошеломительных успехов к царю приходило понимание того, что призовой итог войны может многократно превосходить все первоначальные ожидания. Во время еды пришел огромный аппетит. В победной эйфории царь не сумел вовремя остановиться, как азартный, но неопытный игрок, поначалу сорвавший банк, а после все спустивший и проигравшийся дотла.

Резкое, скачкообразное усиление царского самодержавия, произошедшее как раз во время войны и в связи с нею, усугубило проблему. Как уже говорилось выше, направив экспансию русской мощи на запад вместо востока и юга, царь Иван вошел в противоречие со значительной частью боярства и дворянства, чьи интересы требовали обратного. В результате им были начаты репрессии, вызванные подозрениями в измене. Бегство в Ливонию и Литву фактического военачальника западной группы войск А.М. Курбского, последнего видного участника Избранной рады, закономерно опасавшегося за свою жизнь, утвердило Ивана Грозного в его худших подозрениях насчет крамолы. Царь нашел радикальное решение этой проблемы: учреждение опричнины и связанный с этим террор. Но лекарство оказалось опаснее болезни. Отныне никто попросту не смел противоречить царской воле, стремясь угадать ее и не оглядываясь при этом на доводы рассудка.

Вот почему, когда в 1566 году в Москву прибыло литовское посольство, предложившее произвести раздел Ливонии на основании существовавшего на тот момент положения, созванный для принятия решения Земский собор угодливо поддержал идею царя воевать до победного конца – до захвата Риги.

Это была вторая роковая ошибка. Мы переоценили свои силы, недооценили противника. Возможность с честью и выгодой окончить войну вновь оказалась упущена. На этот раз виноват был лично царь, его безрассудный волюнтаризм, противоречить которому в условиях опричнины Собор попросту не посмел, заявив, что ради полного завоевания Ливонии можно идти на любые жертвы. (Смело выступивший за перемирие «недобитый» член Избранной рады дьяк Иван Висковатый впоследствии поплатился страшной казнью.) Шкурные соображения запуганных террором участников Собора перевесили государственный интерес.

Таким образом, судьбу Ливонской войны решили вовсе не бедность ресурсов (которые как раз в XV-XVI вв. выросли неимоверно) и не техническая отсталость России (стоявшей в военно-техническом отношении уж никак не ниже громимых ею соседей), а главным образом субъективные факторы, относящихся к личности царя и других заметных акторов русской (и не только) истории. Два роковых димпломатических промаха с нашей стороны определили исход войны: перемирие 1569 года, сочиненное Алексеем Адашевым, и продавленный царем Иваном отказ от заключения почетного и выгодного мира в 1566 году.

Такое понимание сути дела отличает сочинения реально мыслящих историков от авторов фантазий на русские темы, полагающих, вслед за не по заслугам популярным у нас Дж. Хоскингом, будто «молодое Московское царство надорвалось в попытке поднять оказавшийся неподъемным для себя груз».

Груз, во всяком случае в 1550-1570-е гг., был как раз-таки вполне по плечу России. О чем свидетельствует тот однозначный факт, что в 1572 году нами была уничтожена армия Девлет-Гирея и ликвидирована угроза больших набегов крымских татар. Это совершенно неопровержимо доказывает, что Москва не ошиблась в направлении главного удара, не переоценила свои силы в этом смысле. Не на юг, а на запад можно и нужно было смело двигаться, коль скоро даже в такой трудный момент мы смогли окоротить Крым и стоявшую за ним могущественнейшую Турцию.

Более того. В 1570 г. между Москвой и Вильной был-таки заключен договор, подведший черту под первой Ливонской войной, окончившейся в пользу Москвы, получившей Полоцк и Нарву, контроль над рядом балтийских земель. Если бы за этим последовал реальный мир, можно было бы считать Ливонскую войну успешной, победоносной для нас – и славить в веках победителей во главе с царем Иваном Четвертым.

Увы… Годом ранее произошло событие, вполне роковое для России, сделавшее в итоге невозможным такой идеальный вариант истории.

Как мы видели, дела Литвы были очень плохи как на военном (несмотря на отдельные успехи вроде битвы под Улой в 1564 г.), так и на дипломатическом поприще. Знаток вопроса историк А.И. Филюшкин отмечает: «Литовские магнаты все время жаловались королю, что им не по силам заставить своих подданных воевать, что русские слишком сильный противник и не по зубам Великому княжеству Литовскому… Паны убежденно верили, что Литве в одиночку не справиться с восточным врагом»5. Россия железной рукой буквально загоняла ВКЛ под польское верховенство. Это все кончилось Люблинской унией 1569 г. и созданием Речи Посполитой. В которой Литва шаг за шагом теряла свою самостоятельность и значение, а Польша, напротив, усиливалась.

Устремления литовцев и поляков не совпадали: для первых речь шла о выживании, вторые мечтали об экспансии и росте могущества. Филюшкин подчеркивает: «Для Литвы смыслом и целью унии было привлечение польской армии для войны против Московии… Целью Ягеллонов являлось присоединение Ливонии… Для реализации проекта “Польской Прибалтики” требовалось окончательное объединение двух государств в единую державу»6.

О вынужденном для Литвы характере унии уже написано выше7. Ярче всего о нем свидетельствует тот факт, что уния сопровождалась открытой аннексией Польшей литовских земель, причем не только Волыни и Подляшья, из-за которых стороны пролили столько крови, но и Киевской, Винницкой и Брацлавской земель, «возвращенных» Польше указами Сигизмунда.

Речь Посполитая просуществовала всего 226 лет; перспектива ее оказалась плачевна для обеих участниц. Но в конкретной ситуации Ливонской войны это политическое решение было чрезвычайно удачным и привело к триумфу Польши во всей Восточной Европе. Выигранная ею война обернулась, в частности, господством поляков в Прибалтике и временным подорванием сил России, а в перспективе – разорением Смутного времени. В свою очередь, ослабление России, ее военно-политический надлом повлекли за собой усиление Швеции с последующим ее превращением в наиболее грозную силу в регионе вплоть до окончания Северной войны в 1721 году.

Между тем, не знавший удержу царь Иван Грозный совершил еще одну, третью роковую политическую ошибку. Не удовлетворившись итогами мира 1570 года, он начал очередную военную кампанию, захватив в 1576 году все бывшее ливонское побережье, кроме Риги и Ревеля. Успех вновь сопутствовал московскому государю. Убежденный в конечной победе Иван даже начал уже строить в Вологде морской военный флот, чтобы потом перебросить его на Балтику и властно действовать там, обеспечивая русские интересы.

Положим, у русского царя были известные основания для самообольщения и для самонадеянности. Не он один полагал Россию того времени несокрушимой сверхдержавой. Интересно, что в 1574 году император Максимилан Второй предложил Ивану вновь разделить объединенную Речь Посполитую, чтобы польская часть досталась Священной Римской империи, а литовская – России (увы, в 1576 году император умер). Кандидатуры Ивана и его сына Федора на польский престол рассматривались в ходе династического кризиса 1572-1576 гг. А видный крымско-османский военный и политический деятель Мегмет-паша предостерегал чуть позже Стефана Батория, собравшегося идти войной против России: «Король берет на себя трудное дело; велика сила московитов, и, за исключением моего повелителя, нет на земле более могущественного государя».

А тем временем положение вещей радикально изменилось. Окончившая т.н. Семилетнюю Северную войну (Польша, Дания и Любек в 1563-1570 гг. совместно воевали со Швецией) и преодолевшая династический кризис Речь Посполитая во главе с королем Стефаном Баторием, выдающимся полководцем своего времени, сумела договориться с изменившим Грозному союзником – датским герцогом Магнусом, который в итоге перешел на ее сторону. Всех перепугавшая и настроившая против себя Россия осталась в одиночестве на политической арене. А консолидированная и солидарная, обновившая свою армию, спаянная общей целью исторического реванша за все протори и убытки, нанесенные Россией за сто лет, польско-литовская держава превратилась в главную силу времени и места, противостоять которой Россия не смогла.

Для России настало время испытаний, из которых тяжелейшим была сдача Полоцка. Пришло время пожалеть – с безнадежным опозданием – об упущенных мирных возможностях. Польские и литовские отряды грабили и разоряли Смоленщину, Северскую землю, Рязанщину, Черниговщину, юго-запад Новгородчины и другие русские земли вплоть до верховьев Волги и окрестностей Ярославля. Вывозили ценности, уводили полон.

Теперь уже Иван Грозный предлагал отдать Польше всю Ливонию, за исключением четырех городов. Но упоенный успехом Баторий на это не согласился и потребовал все ливонские города, а в придачу Себеж и уплаты 400.000 венгерских золотых за военные издержки. Это возмутило Грозного – и мир не состоялся ни в 1580 году, ни еще в течение двух лет, несмотря на посредничество папы римского, к которому был вынужден обратиться Иван Четвертый.

Война, официально объявленная Баторием в 1579 году, но начавшаяся по факту двумя годами ранее, носила со стороны поляков характер войны на уничтожение, крайне жестокой и беспощадной, в худших традициях батыева нашествия: русские гарнизоны во взятых крепостях и городах уничтожались под корень, вырезались нередко даже старики, женщины и дети (так в Великих Луках поляками было истреблено полностью все население, около 7 тысяч человек). Зверствовали как поляки, так и многочисленные европейские наемники, нанятые Баторием за деньги.

Важно отметить, что при этом Баторий развернул сильную пропагандистскую работу (при нем действовала походная типография, печатавшая листовки) – и сразу в двух направлениях. С одной стороны, листовки предназначались для подданных царя Ивана, которых следовало склонить к переходу под знамена Речи Посполитой ради «борьбы с тираном» (прием, предвосхитивший пропаганду Наполеона и Гитлера). С другой стороны, листовки, расписывавшие русские зверства, печатались для формирования европейского общественного мнения. Первые успеха, как правило, не достигали: связь русского народа с монархом была черезчур сакральна для этого. А вот вторые…

Антирусские «страшилки» были популярны в эту эпоху и до Батория. Не только Речь Посполитая как непосредственный участник событий распространяла русофобскую пропаганду: тем же отличались и другие европейские страны, в особенности германоязычные. Как заметил историк В. Саулкин, «в царствование Грозного Царя на Западе была развернута первая информационная война против России. И затем во всех информационных кампаниях против Российской Империи и Советского Союза на протяжении веков методично повторялись русофобские мифы, придуманные во время этой первой информационной войны ХVI столетия… В годы Ливонской войны европейцев впервые стали запугивать нашествием диких орд “русских варваров”… В Европе распространяли сочинения, в которых красочно описывали зверства “свирепых московитов”. Сочинители, похоже, соревновались в том, кто придумает более ужасные пытки и казни, которыми “русские варвары” истребляли мирных жителей ливонских городов. В Европе в это время расходятся листовки, в которых с безудержной фантазией описывают зверства московитов, распускают слухи о диких насилиях, грабежах и убийствах, что творят русские в Прибалтике»8. Не случайно в 1567 году, в разгар русских успехов, при очередном переиздании «Записок о Московии» Сигизмунда Герберштейна в его тексте появилась такая вставка: «Вследствие столь многочисленных походов и славных деяний имя московитов стало предметом великих страхов для всех соседних народов и даже в немецких землях, так что возникает опасение, что господь по великим нашим грехам и преступлениям, если не обратимся к нему с искренним раскаянием, подвергнет нас тяжким испытаниям от московитов, турок или каких-либо других великих монархов и строго покарает нас».

С подобной информационной войной русские столкнулись впервые, реагировать равноценным образом на это мы тогда еще не умели, передвижных типографий при русской армии не держали. Информационная война была проиграна нами, как и вся в целом Ливонская война. Значит ли это, что ее не стоило и начинать? Конечно, нет.

Начиная в 1558 году Ливонскую войну со слабым противником, царь Иван Грозный (да и никто в мире) не мог предвидеть, что она обернется для России тотальною войною за ливонское наследство со всей Северо-Западной Европой. В начале 1560-х гг. это, быть может, еще не было фатально. Но к концу 1570-х гг. уже не Ливония, а Россия, изнуренная войной, а вдобавок и опричниной, стала «больным человеком Европы», чтобы испытать на себе все бедствия и горечь поражений.

* * *

Оценивая итоги Ливонской войны на тот момент и в исторической перспективе, следует, на мой взгляд, избежать двух ошибок.

Во-первых, не нужно преуменьшать негативные для нас последствия войны. Нередко авторы утверждают, что война оказалась всего лишь «бесплодной», поскольку в итоге Россия-де просто вернулась к довоенным границам. На самом деле пошли прахом огромные русские труды, жертвы, затраты, подвиги и надежды. Были и конкретные немалые потери, помимо людских и денежных, ведь шведам отошли Ивангород, Ям и Копорье, а также прилегающие к ним территории. Огромен был моральный урон, русский дух надломился. Так что итог оказался для нас на тот момент не «нулевым», а «минусовым», резко отрицательным.

Главное же несчастье было не столько в том, что ослабла Россия, сколько в том, что весьма усилились, окрепли ее враги – польско-литовская конфедерация и шведское королевство. Ведь земли и богатства Ливонии, ради которых велась эта долгая и трудная война, достались им. А Россия, потеряв слабых противников – Ливонию и Литву, обрела вдруг сильных – Речь Посполитую и Швецию. Притом надолго. В Смутное время они будут жестоко терзать нашу страну и понадобится еще очень много лет, прежде чем русские смогут поставить их на место.

Во-вторых, не нужно думать, что Ливонская война вся от начала до конца была ошибочным, напрасным предприятием. Эта война во всей совокупности своих внешне- и внутриполитических проявлений выявила всю многогранную экзистенциальную суть вновь созданной России. В этом ее непреходящее значение. Попробую вкратце пояснить эту мысль.

Одно из важнейших значений Ливонской войны связано с ее международным характером, ведь ход войны и ее результаты затрагивали жизненные интересы многих северо-европейских стран и народов: русских, литовцев, поляков, немцев, шведов и датчан, не говоря уж о норвежцах, финнах, эстонцах и латышах, чья роль была чисто страдательной. С этого момента берет отсчет глобальное противостояние Европы и России.

В этих обстоятельствах Россия и русские впервые предстали перед прочими участниками событий как новая, неожиданная и мощная сила, всех поначалу ошеломившая и напугавшая. Такой ее дебют на международной арене Европы оказался прямо-таки роковым для прибалтийских немцев и литовцев. Война закончилась, а исторический шлейф от нее повлекся далеко в века. Поскольку с самого начала военные действия сопровождались также информационной войной, отчаянной антирусской пропагандой в виде многих сочинений и «листовочной войны», которую со знанием дела вели, в основном, поляки и немцы. Летучие листки с выразительными картинками и кратким текстом – предшественники первых европейских газет – во множестве расходились по Европе, разнося крайне негативный образ России и русских9. Такое «первое знакомство» с нами европейцев наложило свой отпечаток на всю последующую историю русско-европейских отношений. Ничего подобного не знала история ни Киевской, ни, тем более, Ордынской Руси: это стигмат новой России, Московской, закрепившийся притом вплоть до наших дней.

Теперь о внутренней, сугубо российской сути Ливонской войны. Блистательные победы русских в 1558-1577 гг., когда мы добились безраздельного превосходства в Прибалтике и на востоке Литвы, были убедительным свидетельством стремительного роста русской силы в условиях централизации Московского государства и становления абсолютизма. Трижды Россия могла бы заключить почетный мир по итогам своих успешных кампаний, победоносно завершив войну и взяв под свой контроль важные города и земли на балтийском побережье и в Литве. Но она трижды упускала такую возможность. Конечная неудача для нас связана с поистине фатальным обстоятельством: сильная на поле боя, Россия нередко бывает слаба на дипломатическом поприще, проигрывая за столом переговоров и в закулисных схватках то, чего добилась мечом. В этом проявились, в том числе, издержки того же абсолютизма – классический случай перехода достоинства в недостаток. Царь Иван Грозный, упоенный успехом, переоценил свои и недооценил вражеские возможности, не сумел вовремя остановиться. Чем и обусловил крах всей затеи. Сказались и иные факторы, как объективные (добровольный раздел Ливонии между Швецией и Литвой; образование Речи Посполитой и др.), так и субъективные (интриги Сильвестра и Адашева; смерть императора Максимилиана II; избрание на польский трон турецкого ставленника С. Батория и др.).

При этом поражают два факта: 1) в условиях даже крайне неблагоприятных русским удалось нанести решающее поражение крымским татарам (усиленным помощью турок и всего мусульманского «подбрюшья» России); 2) на исходе войны, будучи в крайне тяжелом положении, русские невероятным напряжением сил сумели удержать Псков и тем заставить Батория пойти на заключение такого мира, который, хотя и обратил в прах наши успехи, но не нанес России непоправимого ущерба. То и другое – свидетельство огромного потенциала, который успела накопить за какие-то сто лет освободившаяся от татарского ига, централизованная и самодержавная Россия. И огромной же витальной силы русского народа той поры.

Таким образом, первая проба русских сил на европейском направлении – Ливонская война – оказалась весьма успешной и вполне своевременной. Россия вне всяких сомнений превратилась в мощный политический фактор, не считаться с которым уже было нельзя. В дальнейшем она только укрепится в данной роли. Вектор расширения русской земли, заданный царем Иваном Грозным, оказался «долгоиграющим»: он обеспечил имперский период русской истории, обернувшись уже при Петре Первом не только долгожданным приобретением «ливонского наследства» – Лифляндии и Эстляндии, но и основанием Петербурга и последующим закреплением на Балтике. Что лишний раз позволяет подчеркнуть: вектор был задан правильно, время апробировало царский выбор и триумфально завершило Ливонскую войну.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Золотой век русского искусства – от Ивана Грозного до Петра Великого. В поисках русской идентичности» (в печати, 2021).

2 Поп Сильвестр, ведший вместе с сыном обширную торговлю с Западом, в 1560 году был сослан в Кирилло-Белозерский, а затем в Соловецкий монастырь. Алексей Адашев отправился на Ливонскую войну, но был вскоре арестован и умер в дерптской тюрьме в том же 1560 году. Его брат военачальник Данила Адашев в 1561 году был обезглавлен вместе со своим сыном. Князь Курбский бежал в 1564 году в Ливонию и в дальнейшем воевал на стороне литовцев.

3 Пенской В.В. Ливонская война 1558–1561 гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. – 2014. – Специальный выпуск II. Лекции по военной истории XVI-XIX вв. – Ч. I. – C. 177 <http://www.milhist.info/2014/11/28/penskoy_7> (28.11.2014).

4 Чуть позже, в 1561 году, в результате т.н. Виленской унии в составе ВКЛ будет образовано герцогство Курляндия и Семигалия из бывших ливонских земель.

5 Филюшкин А.И. Русско-литовская война 1561–1570 и датско-шведская война 1563–1570 гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. – 2015. – Специальный выпуск II. Лекции по военной истории XVI-XIX вв. – Ч. II. – C. 273, 278 <http://www.milhist.info/2015/02/10/filychkin_1> (10.02.2015)

6 Там же, с. 274-275.

7 Выдающийся польский исторический художник Ян Матейко на огромном полотне, посвященном заключению Люблинской унии, недаром разместил в левой стороне довольных и торжествующих польских светских и духовных элитариев, а в правой – литовских: скорбящих, негодующих и проливающих слезы…

8 http://www.mccvu.ru/article/. – Разумеется, война – не увеселительная прогулка, и зверств со всех сторон хватало, но информационные войны вовсе не имеют своей целью донести до потребителя чистую, хоть и неприглядную правду. Пример оголтелой и лживой антирусской пропаганды представляет собой история магистра ливонского ордена Вильгельма Фюрстенберга, которого, как писали в Европе, вместе с остальными пленными ливонцами «жестоко забили железными палками» (всего насчитывается до 15 версий страшных казней, которыми Иоанн Ужасный якобы замучил магистра). На деле же старик Фюрстенберг был переселен Грозным в Подмосковье и спокойно жил и умер в своем поместье в России, о чем писал даже польский историк и писатель К. Валишевский.

9 Подробнее см. в кн.: Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А.Ю. Шутова, А.А. Ширинянца. – М.: Издательство Московского университета, 2013.

Яндекс.Метрика