Sidebar

03
Ср, март

Поучительная история Ганса Шлитте

Прочие статьи

1 Свергнув татарское иго и выходя из 250-летней вынужденной международной изоляции, Москва всецело убедилась в том, что сотрудничать с Европой было остро необходимо. Отстав в своем развитии почти на триста лет, Россия должна была осуществить цивилизационный прорыв, чтобы догнать передовые страны и при этом не стать для них легкой добычей. Именно позаимствовав некоторые европейские изобретения, русские смогли превзойти татар и сбросить, наконец, ненавистное ярмо. После чего единая централизованная Русь стала политически и экономически расти и распрямляться, как туго закрученная, но внезапно освобожденная пружина. Появились первые большие деньги, появилась мощная армия. Татарская проблема, однако, долго еще не сходила с повестки дня, а это тоже означало жизненную, стратегическую необходимость дальнейшей адаптации передовых технических изобретений.

Сотрудничество с европейскими народами в XV-XVI вв. Россия, вновь обретшая суверенитет под властью московского великого князя, начала с немцев и итальянцев. Ибо наряду с итальянцами, немцы проявили себя в истории как один из наиболее креативных народов, как великий народ-инвентор, изобретатель.

Это первая из причин, по которым русские самодержцы были вынуждены обращаться к тем и другим за наукой и технической поддержкой. Историкам хорошо известно о начатках западноевропейского воздействия на русскую культуру – об итальянских архитекторах и строителях, об итальянских и немецких инженерах, сведущих в военном деле, помогавших русским создавать огнестрельное оружие. Они приглашались Иваном Третьим, а затем и его сыном Василием.

То же делал и Иван Четвертый, судя по описанию взятия Казани, где участвовал обученный военному делу иностранный инженер, руководивший подкопами и подрывом стен. Там же, под Казанью, нашел в 1552 году свою смерть при штурме города Иван Аристотелев, правнук великого Фиораванти. Позднее, во время Ливонской войны, иностранные специалисты (преимущественно из немцев) использовались Грозным уже в довольно массовом количестве.

Вторая причина состоит в том, что долгие века отрезанная от всего мира, кроме приграничных стран, Россия не имела налаженных связей с Францией, Нидерландами, Испанией, Англией. А ее отношения с приграничными европейскими странами – Швецией, Ливонией, Литвой и Польшей, сознательно и последовательно веками осуществлявшими блокаду нашей страны, – оставляли желать много лучшего. От этих стран ждать помощи и поддержки не приходилось, если не считать тех русских по крови и, как правило, православных мастеров, которые жили на территориях бывшей Киевской Руси, а теперь оказались под властью католиков – поляков и литовцев, а потому не прочь были послужить русскому монарху.

Технологии, технологии и еще раз технологии – вот что было нужно России от далеко ушедшего вперед за триста лет внешнего мира. Россия не могла обращаться с подобными просьбами к не менее, чем европейцы, оснащенным и продвинутым туркам в силу как конфессиональной розни, так и геополитических взаимоисключающих претензий: Турция не собиралась делиться стратегическими ноу-хау с русскими, своими потенциальными (а порой и реальными) противниками. Но ровно то же самое можно сказать и про приграничные государства – Литву, Ливонию, Швецию, Польшу.

Основные надежды русским царям осталось возлагать на подданных «Священной Римской империи германской нации», как официально называлось главное срединное государство Европы, непосредственно не граничившее с Русью. А следовательно, нужно было налаживать отношения не только с Веной, но и с Римом, без санкции которого в католическом мире мало что делалось. Недаром в XVI веке первым и наиболее востребованным сочинением о России, переиздававшимся на разных языках, была «Книга о посольстве Василия, великого государя Московского, к папе Клименту VII» епископа Павла Йовия Новокомского, написанная по следам встреч и разговоров в Риме с гонцом великого князя Дмитрием Герасимовым в 1525 году. В том же году русское посольство князя И.И. Засекина было принято Карлом V в его главной резиденции в Испании. Посольства к Карлу V направлялись как до того (в 1524 году представитель Карла V Антоний де Конти посетил Москву, а русский посланник Яков Полушкин был принят в Вальядолиде), так и в дальнейшем.

Итак, Папская область и Священная Римская империя, с которыми России нечего было делить и которым она, напротив, могла быть весьма интересна в качестве союзника в борьбе с Турцией (Габсбурги также искали в Москве союзника в своей борбе с Ягеллонами, которые правили тогда в Польше, Литве, Чехии и Венгрии), стали первоочередным объектом русской дипломатии в поисках сотрудничества. Именно с Римом и Веной у Москвы возникли самые ранние и интенсивные дружественные межгосударственные контакты. Хотя конфессиональная рознь наводила свою тень и на них: ведь для Святой Руси вся католическая Европа была территорией «латинской ереси», на которую полагалось глядеть сурово-снисходительно, невзирая на все ее материально-техническое превосходство. В то же время Россия уже с середины XV века стала центром вселенского православия, а значит – была для католических пап и императоров объектом как конкуренции, так и вожделений. В данной связи не случайно именно турецкий и вероисповедный вопросы окажутся в центре всех дипломатических интриг русского XV и XVI века. Заигрывая с могущественными партнерами, Москва не раз намекала на возможность воссоединения церквей под папским омофором, хотя в реальности была бесконечно далека от этого.

Участие в работе Ферраро-Флорентийского собора (1438-1439) позволяло Московской Руси перекинуть дипломатический мостик к Ватикану, но митрополит Исидор (грек), опрометчиво признавший унию, был по возвращении в Москву низложен, а контакты с «римскими еретиками» прервались. Однако у Ватикана был свой интерес по отношению к Москве; согласовав свой план с Венецией, папа Павел II стал продвигать идею бракосочетания Ивана Третьего с Зоей (Софьей) Палеолог, за которой в качестве приданого они готовы были отдать всю Морею (владения Фомы Палеолога), а также все остальные территории бывшей Ромейской империи, если в роде Палеологов не будет наследников по прямой мужской линии. Цель проекта понятна: вовлечь Россию в борьбу с турецкой угрозой. Доменико Малипьери откровенно пишет об этом в «Венецианских анналах», где об Иване III сказано: «Предполагается, что этот король в скором времени направится на борьбу с турками, потому что он – зять деспота Фомы Палеолога, умершего в Риме»2. В итоге брак состоялся, и, хотя от войны с турками русские премудро воздержались, отношения Москвы с Римом и Венецией заметно улучшились. Этим во многом объясняется приоритетная роль итальянцев в развитии России на раннем этапе ее возрождения. Уже через три года после того, как Зоя стала московской великой княгиней, русский посол Семен Толбузин отправился в Венецию «для вызова мастеров» (1475), и позже, в 1493 и 1499 гг. в Венецию за мастерами выезжали еще два московских посольства3.

А с 1480-х гг. активизируются взаимоотношения Ивана Третьего с императором Фридрихом Третьим; впоследствии Василий Третий и Иван Четвертый также будут усиленно налаживать «дружбу» с империей, с Максимилианом Первым, Карлом Пятым, Фердинандом Первым, Максимилианом Вторым, Рудольфом Вторым...

Каковы были культурные последствия этих дипломатических усилий? Получила ли Россия от Европы то, что хотела?

Отчасти великим князьям удавалось привлечь на службу нужных людей. Вербовкой занимались русские послы (так, в австрийском Инсбруке в 1517 году дьяк В.С. Племянников щедро и притом тайно платил нанимаемым специалистам, снабжал их «подъемными» деньгами и охранными грамотами). А будущий царев тесть Михаил Глинский, перебежав из Литвы, распространял призывы среди своих бывших компатриотов и даже засылал эмиссара в Богемию, Силезию и Германию, откуда тот вывез на Русь многих специалистов. В результате, как замечает Т.В. Черникова: «К концу правления Ивана III число немцев на русской службе возрастает. По крайней мере, из сочинения Сигизмунда Герберштейна, побывавшего в Москве в 1517 г. в качестве посла императора Максимилиана и в 1526 г. вместе с Л. Нугаролой во главе посольства австрийского эрцгерцога Фердинанда, мы знаем, что в российской столице находились не только фрязи, но и множество немцев, то есть выходцев из разных западноевропейских стран помимо Италии. Так, в момент торжественной встречи австрийских послов в 1526 г. иностранные “всех родов наемники” заняли всю площадь от ворот Кремля до “палат государевых”. Среди фрязей и немцев Герберштейн увидел также немало литовцев и поляков. Причем практически все упомянутые Герберштейном иноземцы оказались связаны с военным делом. Очевидно, что в ходе военных экспедиций Василия III в Москве уже оценили преимущества западных военных и оружейных мастеров перед отечественными»4.

Но ведь потребности новой России в иностранных специалистах не ограничивались только военными профессиями. Как обстояло дело с этим?

* * *

О деятельности итальянских архитекторов и строителей, начиная с именитого болонца Аристотеля Фиораванти и заканчивая Петром Фрязином, будет подробно рассказано в своем месте. Здесь же поговорим о попытке найма немецких мастеров.

Нужно заметить, что попасть на службу к великому князю Московскому было, конечно, престижно и выгодно: таких условий на родине итальянским или немецким мастерам не предлагалось. Но медаль имела оборотную сторону: уйти со службы по собственному желанию никакой иностранный мастер уже не мог – только бежать тайком, как бежал Петр Фрязин (он же Петрок Малый). А это было смертельно опасно.

Впрочем, и наняться на службу к московским государям бывало не менее опасно. Об этом свидетельствует трагическая и поучительная история Ганса Шлитте, взбудоражившая в свое время Запад. Она, помимо прочего, отразила в себе всю сложную международную коллизию, сложившуюся по поводу России, и послужила выразительным прологом к Ливонской войне.

Появление вообще немцев в Москве было связано прежде всего с самой острой проблемой – вооружением русской армии. Поэтому не вызывает удивления тот факт, что одним из первых немцев на русской службе отмечен некий Ян, который еще в XIV веке – около 1380 года – «преже всех зделал снасть вогненного бою – ручницы и самопалы, и пищали железные и медные». Как мы помним, первыми в Европе пушки стали делать немцы и итальянцы. Именно в таком порядке они и проявились в России, поскольку следующим организатором артиллерийского дела в Москве выступает уже Фиораванти. Вслед за ним появился француз Дебосис, отливший в 1488 своего знаменитого «Павлина», за ним – вновь итальянец Алевиз Старый (Алоизио да Карезано). Итальянцы на русской службе в дальнейшем периодически упоминаются в русских источниках времен Василия Третьего и регентши Елены Глинской; немцы – нет, если не считать наемных ландскнехтов. Это не значит, что их не было, но заметного следа не оставили.

Как бы то ни было, а юный семнадцатилетний Иван IV уже прекрасно понимал, в чем состоит первостепенная нужда вверенной ему Богом страны. Замечу, что Иван Грозный сам по себе – целая эпоха, растянувшаяся на полстолетия и определившая содержание почти всего русского XVI века. «Приемами не сладок, но разумом не хром», – отлично высказался о нем А.К. Толстой.

В апреле 1547 года Иван отправил к императору Карлу V некоего Ганса Шлитте, уроженца Саксонии и своего эмиссара, с важнейшей миссией: испросить дозволение на вербовку мастеров разных профессий на русскую службу. Кем был этот Шлитте, как попал в поле зрение московского царя, был ли он авантюристом или честно пытался найти свое счастье – мы не знаем. Но случившаяся с ним история очень важна и показательна5.

К этому времени приезд итальянцев в Россию, по всей видимости, уже прекратился. Помимо всего прочего это было связано и с обострением после 1507 года русско-крымскотатарских, а с 1541 года и русско-турецких отношений, ведь путь итальянцев лежал обычно через Крым и Молдавию, которые теперь были под контролем турок. Таким образом, с юга и юго-запада приезда иностранных мастеров ждать не приходилось. С западной стороны им путь в Россию преграждали враждебные нам Польша и Литва, с северо-запада и севера – ищущие только своих выгод Ливония, Ганза и Швеция. Прорвать эту блокаду своими силами мы еще не могли. Но если на турок, татар, поляков, литовцев и шведов император повлиять в этом плане никак не мог, то ливонцы и ганзейцы были обязаны подчиняться его решениям. Вот московский царь и обратился к нему с соответствующей просьбой и готов был за это обещать многое.

Самое интересное для нас содержится в подлинной грамоте московского царя, подтверждающей полномочия и задание Шлитте, которую тот мог предъявить германскому императору. В ней – весьма полный перечень потребных для России профессионалов, который точно отражает, во-первых, насущные проблемы, которые нас одолевали даже через 70 лет после обретения суверенитета, а во-вторых – высокую степень их осознания царем и его советниками (Избранной радой). Привожу данный текст целиком.

«Мы, великий господин Иван, Божией милостию Царь и Господин всех, Великий князь Владимирский и пр. Мы желаем, чтобы ты, Ганс Шлитте, привел в нашу страну следующих людей: мастеров и докторов, которые могут распознавать болезни и их исцелять, людей, сведущих в шрифтах, понимающих немецкие и латинские алфавиты, мастеров, умеющих делать латы и панцыри, горных мастеров, знающих, как разрабатывать золотые, серебряные, оловянные и свинцовые рудники, людей, которые могут искать в воде жемчуг и драгоценные камни, ювелиров, пушкарей, литейщиков колоколов, строительных мастеров, которые могут делать каменные и деревянные города, крепости и церкви, военных врачей, которые могут исцелять свежие раны и опытных в лекарствах, людей, знающих, как провести воду в замок, и мастеров, делающих бумагу. Этих всех ты можешь к нам привести. Мы всех милостиво примем. Тех, которые захотят служить нам несколько лет, мы отпустим, когда пройдет их срок, с нашей большой милостию снова в их страну. Пожелавших нам служить всю жизнь, тех мы пожалуем самыми высокими милостями, обеспечив их жильем и жалованием пожизненно. Писано в нашем городе Москве. В год по русскому исчислению семь тысяч пятьдесят пятый, в апреле месяце».

Итак, перед нами список, в котором проявляются первостепенные стратегические нужды и потребности молодого русского государства: это медицина, в том числе военная; военное дело; архитектура и строительство; горное дело и обработка металлов; книжное дело в его главных составляющих (бумага и шрифты). Этот список, довольно краткий, свидетельствует: царь и его советники умели выделять в потоке постоянно текущих необходимостей самое главное. И это главное было связано, прежде всего, с тремя сферами жизни: 1) войной и обороной рубежей, 2) с просвещением, информацией и 3) здравоохранением. Особняком выделяются также ювелиры и добытчики ювелирного сырья, что связано, надо думать, с необходимостью заботиться о престиже свежеиспеченного участника «концерта мировых держав» и «вселенского центра православия».

Вот в чем в первую очередь остро нуждалась Россия середины XVI века, вот за чем она готова была идти на поклон к латинянам-еретикам. Особенно важно подчеркнуть первоначальное понимание Кремлем приоритетности, наравне с оборонными, задач информационного обеспечения страны, без которого не может быть прогресса. Увы, в реальной жизни это понимание впоследствии сильно забуксует и не выполнит своей миссии. Положение начнет радикально меняться только при Петре с возникновением книги русской гражданской печати.

Итак, цели были определены, и уже в 1548 году ловкому Шлитте удалось не только передать царскую грамоту императору Карлу, но и дождаться положительной резолюции рейхстага. 30 января разрешительная грамота была подписана императором. Она крайне любопытна, поскольку, в свою очередь, откровенно выдает стратегический интерес империи. Наиболее важные места я выделил курсивом: «Нижеследующим мы милостиво дозволяем и разрешаем Гансу Шлиттену… что он может повсюду в Священной империи, подвластных ей территориях и в наших наследственных княжествах, землях, владениях и областях отыскивать и набирать такого рода образованных людей, а именно докторов, магистров всех свободных искусств, литейщиков колоколов, рудознатцев, ювелиров… а также плотников и камнерезов, особенно таких, которые умеют строить изящные церкви, мастеров, которые умеют копать колодцы, бумагоделателей и врачей и тому подобных мастеров, сведущих в разных искусствах, и вывозил бы их вышеназванному князю в Россию, памятуя о любезности и доброй воле, которую так щедро выказывал его благородный отец Василий, великий князь русский, да будет благословенна его память, нашему предшественнику и нам и которые вновь избранный князь в той же мере все еще испытывает по отношению к нам, в чем мы имеем возможность убедиться, и мы имеем возможность достоверно убедиться в том, что они оба, и отец и сын, хотят предаться латинской церкви, но с тем, чтобы те люди, которых он намерен привезти к себе в пределы России, не возжелали бы отправиться в Турцию, Татарию или другую страну неверных, где бы они могли обучить этих неверных своему искусству, дабы те не использовали эти знания против нас или наших союзников».

Из этой грамоты следует, прежде всего, что Карл рассматривал Россию как страну, которая вот-вот перейдет под эгиду папского Рима и, соответственно, станет частью его личного глобального проекта. Частью той всемирной католической державы, создание которой он широковещательно объявил главной задачей своей жизни. Трудно сказать, какие основания для такого убеждения предъявил Карлу посланец царя Ивана – и насколько полномочно он в данном случае действовал. Нам неизвестно, что должен был поиметь с этого грандиозного предприятия сам Ганс Шлитте, но надо думать, вознаграждение ему грезилось немалое, если он прибег к столь беззастенчивому обману. Ведь представить себе, что в обмен на сотню-другую добрых специалистов Иван Четвертый перекрестил бы Русь в католичество – совершенно невозможно. Тем более непредставимо, что он умышленно решил обвести вокруг пальца своего высокочтимого партнера. Почему опытный политик Карл вдруг поверил совершенно несбыточным басням Шлитте (который, видимо, обещал ему также участие России в антитурецкой коалиции)? Видимо, очень хотелось верить, во-первых, а во-вторых – великий князь Василий Третий, как следует думать, предварительно хорошо подготовил почву, не раз направляя щедрые подарки Вене. О том, как это могло выглядеть, мы судим по гравюре Йоста Аммана, на которой русское посольство в Регенсбурге предстает как вереница вельмож, в руках каждого из которых связки по сороку соболей… Ну, как после этого откажешь московиту в малой просьбишке? Император Карл даже обратился ко всем чинам своей империи с призывом оказывать Гансу Шлитте содействие и не препятствовать вывозу мастеров.

В результате уже к лету 1548 года саксонец собрал внушительную команду из 123 человек разных нужных специальностей, причем формально мог вербовать их даже в Испании и Нидерландах, подвластных Карлу. Изумляет разительный по тем временам масштаб инициативы предприимчивого Шлитте, сумевшего подготовить беспрецедентный десант квалифицированных мастеров, а с ним – транзит высоких европейских технологий в Россию. Если бы его замысел состоялся, польза для нашей страны была бы немалая.

Однако дальше все пошло совсем не так, как было спланировано в Москве.

Дело в том, что провезти свою команду в Московию Шлитте мог только по Балтийскому морю через ганзейские порты – никак иначе. Ведь путь через Польшу и Литву, не ослаблявших блокаду России, был заведомо перекрыт. Шлитте выбрал Любек. Формально Ливонский орден, контролировавший указанный порт, подчинялся германскому императору. Но… есть немцы и немцы. И немцы Ливонского ордена были совсем иного мнения о московитах, их целях и задачах и о перспективе отношений с ними, нежели те венские немцы, что никогда не контактировали с русскими напрямую, тесно. В отличие от Карла Пятого, ливонские немцы никаких иллюзий не питали.

О том, что произошло далее, Шлитте поведал сам в письме-жалобе датскому королю Христиану III: он-де «хотел ехать морем к моему господину [Ивану IV], рассчитывая, что любчане как присягнувшие римскому цесарскому величеству… [будут] споспешествовать… и за деньги снабдят меня и моих кораблями и другим необходимым через море», однако «они набросились… безо всякой причины меня задержали, не захотели пропустить ни по какому пути, в виду чего вышесказанные люди должны были разбежаться… Меня посадили в жестокую… тюрьму, притом отняли силою некоторые подлинные цесарские опасные грамоты, наказ и что я имел при себе… почти полтора года держали меня в заключении».

Шлитте пытался отстаивать свою правоту, писал из тюрьмы письма Любекскому рату (городскому совету), подробно рассказывая о своем предприятии и упирая на покровительство императора. Порывался писать объяснения московскому царю, своему патрону. В свое оправдание (ливонцы обвиняли его в том, что он везет военных специалистов) Шлитте составил список завербованных профессионалов, в котором: 4 теолога (!), 5 переводчиков, 1 картограф, 1 книгопечатник, 1 делатель бумаги, 1 переплетчик, 4 врача, 8 лекарей (?), 4 аптекаря, 2 юриста, 2 горных инженера, 2 горных мастера, 1 специалист по серной руде, 1 промывщик руды, 2 гидромеханика, 1 водопроводчик, 2 мастера по подъемным механизмам, 1 оружейник, 1 медник, 1 кузнец, 4 ювелира, 1 мастер по золотой насечке, 1 пробирер, 2 архитектора, 3 плотника, 12 каменотесов, 1 формовщик (отливщик из гипса), 8 столяров, 2 слесаря, 2 часовщика, 2 колокольных мастера, 1 стеклодув, 1 гончар, 2 повара, 1 виноградарь, 1 пивовар, 1 разводитель хмеля, 1 солевар, 1 делатель квасцов, 1 изготовитель пряностей, 1 садовник, 2 экипажных дел мастера, 2 аугсбургских каретных дел мастера, 1 маслобой, 1 певец, 1 органный мастер, 1 прядильщик, 1 сокольничий, 8 парикмахеров (!), 1 ткач, 1 скорняк и 1 портной. Как видим, в этом списке (вопреки заказу Москвы) военспецов почти нет, если не предположить, что таковые скрываются под именем парикмахеров или теологов. Наибольшее же число специалистов связано с архитектурой и строительством.

Всем этим людям сильно не повезло. Оставшись в Любеке, как стадо овец без пастыря-работодателя, наемные работники «обовшивели и разбежались». Еще хуже пришлось другой группе, отправившейся через Пруссию на Лифляндию: когда шведы отправили их в Москву сухим путем, то в Гольдингене (Курляндия) они были арестованы и пять лет протомились в местной тюрьме.

В чем была причина такого антироссийского ожесточения ганзейского города Любека и Ливонского ордена, на территории которого тот расположен? Никаких военных действий, непосредственно предшествовавших конфликту, не велось, хотя, конечно, память о былых поражениях присутствовала у ливонцев, так сказать, генетически. Это и поражение под Раковором (1268), нанесенное новгородцами в союзе с другими русскими землями, и основание напротив немецкой Нарвы русского Ивангорода (1492) для воспрепятствования дальнейшей ливонской экспансии, это и разгром Ордена в битве под Гельмедом около Дерпта (1501). В 1500 году Орден заключил договор с Литвой против Москвы, которую обе стороны воспринимали как врага (типичная позиция немецкого пришельца на землях Прибалтики). Однако это все были дела весьма давние.

Все объясняет хранящееся в Любекском архиве обращение от 19 июня 1548 года (т.е. еще до появления в Любеке Шлитте и набранных им людей), направленное от городского совета Ревеля, где известие о миссии саксонца вызвало паническую реакцию. По всей видимости, это письмо и послужило главной причиной преследований Шлитте и краха его предприятия. В то время Ревель входил в Ганзейский союз и находился в подчинении Ливонского ордена, т.е. был частью немецкого мира – и частью, хорошо знакомой с русским миром. Поэтому Ревельский рат прежде всего начисто отвергал и опровергал версию о готовности Московской Руси перейти в католичество и признать духовное главенство Рима и светское – Вены (таков был основной аргумент, чтобы оправдаться за неповиновение перед цесарем). А дальше – ревельцы смотрели в самую суть дела, указывая и разъясняя, что русских ни в коем случае нельзя знакомить с достижениями европейской культуры и цивилизации, поскольку это представляет большую угрозу для всей немецкой нации, а наоборот, Россию надо блокировать и никаких европейских специалистов в нее не допускать. Собственно, ревельцы лишь выразили, четко и сжато, всю суть традиционной немецкой политики со времен завоевания Прибалтики и образования Ганзейского союза; их обращение в Любек, бывший неформальным центром Ганзы, было неслучайным, выверенным. Ревельцы были прекрасно осведомлены о всей подоплеке дела (в их письме есть скрытая цитата из императорского рескрипта), их паника имела все основания.

Ливонцы и поляки и до того всеми силами препятствовали проникновению специалистов из Европы на Русь. Так, еще в 1530-е годы некий немец Александр пытался наладить транзит умельцев через Дерпт, но был схвачен людьми дерптского епископа и после допроса исчез неведомо куда. А некий чех Лада, откликнувшийся на призыв Глинского, был пойман на границе, отослан в Краков и казнен там. Так что определенное отношение наших западных соседей к такого рода волонтерам сложилось издавна6. А тут – попытка вывезти в Россию сразу свыше ста профессионалов всех сортов!

Однако тем временем Ливонский орден был вынужден оправдываться перед императором Карлом, чье прямое предписание он так грубо нарушил. Понятно, что всю аргументацию Ревельского рата ливонцы повторили и многократно усилили, даже обвинив Шлитте в том, что он под видом мирных специалистов вывозит сотни опытных наемников-ландскнехтов, а это представляет собой прямую угрозу для Ливонии. Их клевета и ложь возымели свое действие, и 12 октября 1549 года (Шлитте еще сидел в тюрьме) император письменно обязал магистра Ордена: «Повелеваем тебе со всей серьезностью, несмотря на наличие у кого бы то ни было наших паспортов, буде эти лица из Священной империи в Москву либо в иные страны выехать вознамерятся, им этого нисколько не дозволять и в оном ничуть не способствовать». Ливонский орден мог торжествовать: его цель была достигнута – цивилизационная блокада России началась официально.

Для Москвы это стало тяжелым ударом. Блокада – не шутка; об этом свидетельствует история некоего пушечных дел мастера Ганса, который вопреки воле императора попытался пробраться в Россию за «длинным рублем», но был пойман в Шваненбурге и посажен в тюрьму, а когда через четыре года бежал и возобновил попытку эмиграции – то был вновь пойман и на этот раз обезглавлен. В 1550 году из любекской тюрьмы удалось бежать и Гансу Шлитте; в 1555 он снова хотел податься в Москву, занимал под это деньги и в конечном счете в 1557 году достиг-таки желанных пределов. Дальнейшую его судьбу мы не знаем, но факт остается фактом: его размашистый цивилизаторский проект рухнул, едва не придавив его самого.

Ливонский орден продолжал жестко держать интеллектуально-технологическую блокаду и в дальнейшем, сильно раздражая этим Москву и вынуждая жестко реагировать. В 1551 году Иван Грозный на переговорах обвинил ливонцев в том, что те задерживают торговлю и не пропускают в Россию иностранцев; он даже впервые пригрозил войной за это. История повторилась и в 1554 году, когда Орден снова не пропустил неких мастеров на Русь. Послы оправдывались указанием императора, вопреки воле которого не может действовать магистр, и указывали на то, что многие государи и графы подверглись на последнем рейхстаге строгим карам за нарушение запрета. Они лукаво предлагали Грозному вновь «испросить у римского императора свободный пропуск для иностранцев», но ясно, что второй раз такой дипломатический трюк русским уже не удался бы…

Однако возникшая государственная потребность была насущной и ее следовало так или иначе удовлетворить. Царю приходилось искать обходных путей. Одним из них стало использование нового канала доставки специалистов – через Данию, которая не находилась в юрисдикции цесаря, но имела свой флот на Балтике. А много позже, уже в 1567 году, во время оживленных контактов с Лондоном, царь писал английской королеве Елизавете 16 сентября 1567 года: «Послали мы к тебе нашу жалованную грамоту для таких, которые захотят прибыть сюда служить нам, и для таких, которые захотят послужить нам по годам, как те, которые прибыли в прошлом годе, и для таких, которые захотят служить нам навсегда… чтобы всякого рода твои люди архитекторы, доктора и аптекари по сей нашей грамоте приезжали служить нам»7. И т.д. В итоге немецкие, английские и иных национальностей специалисты попадали-таки на Русь, как, например, личный царский врач и маг Елисей Бомелий, или уже поминавшийся ранее пушечный мастер Кашпир Ганс, учитель Андрея Чохова, или загадочный «немец» (возможно, просто иностранец) Розмысл, сапер-взрывотехник, чье участие во взятии Казани было весьма велико, и др. Накануне Ливонской войны венецианский посланник Марко Фоскарино сообщал, что русский царь «обладает теперь многочисленной артиллерией на итальянский образец, которая ежедневно пополняется немецкими служащими, выписанными сюда на жалование», а сам Иван Грозный «часто советуется с немецкими капитанами и польскими изгнанниками». А другой итальянец, купец Рафаэль Барберини, посетивший Москву с рекомендательным письмом английской королевы, писал, что в 1565 году, в разгар Ливонской войны, на пиру у Ивана Грозного среди прочих гостей и приближенных присутствовало «около двадцати немецких дворян, которые находятся ныне в службе у него»8. Мало того, в ходе войны Грозным был взят среди ливонцев огромный полон, и в русской столице образовалась довольно многочисленная колония европейцев разного звания – и воины, и ремесленники, и врачи, и инженеры, и все те, кого когда-то Орден не пропустил на Русь добром. Москва полностью отыгралась за весьма унизительную и прискорбную историю с Гансом Шлитте, одержала крутой реванш.

* * *

Во всей этой истории для нашего повествования важны два момента.

Во-первых, настойчивое стремление России приобщиться к достижениям европейской цивилизации, от которой она оказалась искусственно отторгнута на четверть тысячелетия, диктовалось острой жизненной необходимостью. Но натолкнулось на столь же настойчивое нежелание в целом Европы делиться с нею своими достижениями и тем самым принимать Россию в свою семью. Необходимо помнить об этом, особенно в контексте неизбежного разговора о Ливонской войне, из-за которой многие обвиняют царя Ивана Грозного в экзистенциальном разрыве с Европой и во всем дальнейшем противостоянии с нею, принявшем роковой, неизбывный характер. Этот экзистенциальный разрыв, как мы видим, целиком на совести противной стороны, недружественной рукой пресекшей нашу попытку дружески тянуться к братьям по расе в простодушной надежде подучиться у них полезному, нужному, важному. Ну, а Ливонская война уже раз навсегда определила репутацию России у европейцев и научила их бояться русских, при этом так и не научив считаться с нашими интересами.

Во-вторых, следует отметить сугубо прагматический, технократический характер нашей тяги к европейскому, к Западу в широком смысле слова. Все, что мы хотели в эпоху Ивана IV получить от Запада, имело очень важное цивилизационное значение: оборона, строительство, в первую очередь военное, здравоохранение, горнорудное дело. Но не касалось собственно культуры и искусства. (Если не считать запроса на ювелиров, что, как мне кажется, связано исключительно с представительскими потребностями двора.)

При этом, как справедливо отмечает Т.В. Черникова, «европеизация Московии и при Иване III, и при его внуке Иване IV представляла собой процесс поверхностный. Заимствование западного опыта носило явно механический характер, никак не влияло на социокультурные основы русской жизни… По мере знакомства русского мира и западноевропейской цивилизации они осознали степень обоюдных различий и малую совместимость их внутренних социокультурных систем»9.

Эта несовместимость была явно онтологической, экзистенциальной. Благодаря ей Россия, собственно, и сохранила свою самобытность, а с нею – выдающееся, особое значение в мире. Пример Литвы, избравшей принципиально иной путь и пришедшей, растеряв все свое былое могущество, к принципиально иному результату, говорит о спасительности для нас этой несовместимости.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Золотой век русского искусства – от Ивана Грозного до Петра Великого. В поисках русской идентичности» (в печати, 2021).

2 Скржинская Е.Ч. Русь, Италия и Византия в средневековье. СПб., 2000. С. 281.

3 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках. – М., МГИМО-Университет, 2012. – С. 46.

4 Черникова Т.В. Там же, с. 106-107.

5 Коллизия, сложившаяся вокруг посольства предприимчивого саксонца Ганса Шлитте, полнее и последовательнее всего изложена в книге: Баталов А.Л. Собор Покрова Божьей Матери на Рву: История и иконография архитектуры (М., Лингва-Ф, 2016. – Сс. 282-298), глава «История Ганса Шлитте, или Поиск западных мастеров в царствование Ивана IV». По данному поводу я широко ею пользуюсь; в ней имеются все необходимые ссылки.

6 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках… – С. 110-112.

7 Толстой Ю.В. Первые сорок лет сношений между Россией и Англией (1553-1593 гг.). – СПб., 1875. С. 36.

8 Алексей Волынец. Иностранный легион русских царей. – http://rusplt.ru/society/society_15753.html

9 Черникова Т.В. Европеизация России во второй половине XV – XVII веках… – С. 206.

Яндекс.Метрика