Sidebar

02
Вт, март

Николай Первый

Персоны

25 июня 1796 года родился будущий император и самодержец всероссийский Николай Павлович Романов, он же Николай Первый.

В отечественной историографии это фигура весьма спорная, незаслуженно превознесенная при жизни, а затем имперским официозом, но и столь же незаслуженно охаянная в советский период. Его попрекали то смертью Пушкина и Грибоедова, то «свинцовым гнетом» общественной жизни и созданием из России полицейского государства, то напрасно начатой и проигранной Крымской войной, то вообще династическими войнами и территориальными захватами, не оправданными национальным интересом.

Упреки порой бывали справедливы, а порой – нет. Между тем время правления Николая Первого стало в целом эпохой укрепления России, ее стабилизации, расширения ее границ. Победы над Персией (Туркменчайский мирный договор 1828 г.) и Турцией (Адрианопольский мирный договор 1929 г.), успешное ведение Кавказской войны привели к присоединения к России большей части территории Кавказа и Закавказья… Единственное поражение нашей страны – в Крымской войне – было обусловлено стремлением всей Европы, напуганной ростом российского могущества, «наказать» Россию за ее победы и успехи, ради чего европейцы не только позабыли былую вражду между собой, но даже объединились с искони враждебной для них мусульманской Турцией (это ничего не напоминает нашему читателю сегодня?).

Попробуем систематически рассмотреть основные итоги правления Николая Первого, столь неоднозначно оцениваемые современниками и потомками.

* * *

Важнейшим направлением деятельности царя с самого начала стала внутренняя политика. Поскольку первый же день его царствования ознаменовался потрясением основ в ходе восстания 14 декабря 1825 года. В этот роковой час новый государь проявил себя с лучшей стороны как человек и офицер, он не проявил и малейшей слабины, четко, умно и мужественно организавал усмирение бунта, не дал стране скатиться в кровавый хаос. С этого момента укрепление строя и государства стало его главной жизненной задачей, и с нею, надо сказать, он справился. Не только кровавые и жестокие народные бунты (холерный, голодный, польский националистический), но и тайные противоправительственные общества («кирилло-мефодиевское братство», университетские кружки, «петрашевцы» и т.п.) пресекались им железною рукой в корне.

Понятно, эта важная и нужная усмирительная деятельность российского государя немало критиковалась как внутренними, так и внешними противниками. Из которых на первом месте среди внутренних оппонентов, конечно, стоит Александр Герцен (собственно, он один со своим «Колоколом» и стал рупором всех недовольных, развернув, по словам Ленина, «революционную агитацию»), а среди внешних – множество критиков, начиная от дипломатов и журналистов, и кончая таким величайшим карикатуристом своего времени, как Оноре Домье. Но ничто не могло заставить русского царя отклониться от избранного курса, который он считал единственно верным.

Надо по справедливости отдать царю должное: он не только не дал развиться в России революционному движению, но и в значительной мере ослабил его в Европе. Основная идея Николая о необходимости борьбы с "революционной заразой" - во многом определяла его внешнеполитический курс. Традиционно ориентируясь на Австрию и Пруссию, Николай пытался реанимировать Священный союз, в 1849 году поддержал интервенцию против венгерской революции и т.д. Именно в царствование Николая I Россия заслужила прозвание «жандарма Европы».

III отделение Собственной его императорского величества канцелярии имело обширную сеть тайных агентов по всей России. В 40-х годах оно создает тайную агентуру также и за рубежом для слежки за русской эмиграцией и, как теперь бы сказали, для мониторинга политической ситуации.

Превращение Собственной его императорского величества канцелярии в важнейший орган государственной власти было связано, прежде всего, с тем, что император привык держать под личным контролем все заслуживающее внимания. Его работоспособность поражала окружающих. В семь часов утра он уже начинал трудиться в своем скромном кабинете Зимнего дворца, вникая во все мелочи жизни огромной империи, требуя подробных сведений обо всем случившемся. Считая идеалом бытия военную службу, он и жил в быту скромно, как солдат: спал на походной армейской койке, укрывшись шинелью. На этой же койке и умер. Его заветная мысль выразилась в таких словах: «Я смотрю на человеческую жизнь только как на службу, так как каждый должен служить». Так он сам и жил, так завещал жить и детям, которые смолоду привыкали к военной службе.

Николай Первый: «Здесь порядок, строгая безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого, никто не приказывает, прежде чем сам не научится повиноваться, все подчиняется одной определенной цели: все имеет одно назначение, потому-то мне так хорошо среди этих людей и потому я всегда буду держать в почете звание солдата».

* * *

В число наиболее заметных достижений внутренней политики Николая Первого входит краткая, но чеканная формулировка основ русского бытия, авторство которой принадлежит министру просвещения Сергею Уварову: «Православие, самодержавие, народность». В этих трех словах несколько поколений русских людей полагали самую сущность России как самобытной страны, отличающейся как от Запада, так и от Востока и Юга. Время показало справедливость этого мнения: ведь стоило только Николаю Второму нарушить эту формулу, отказавшись от престола, как рухнуло все – и страна вместе с ее государствообразующим народом покатилась в пропасть…

А вот его предок Николай Первый в годы своего правления лишь укреплял, как мог, все три составляющие российского могущества: и православие, и самодержавие, и народность. Об этом стоит сказать подробнее.

Несмотря на то, что по законам Российской империи было разрешено исповедовать любую религию, лишь бы она признавала царскую власть, Русская православная церковь, конечно, была в привилегированном положении, а переход в православие представителей другой веры всячески поощрялся. Напротив, переход в иную веру православных (особенно в христианское инославие) мог навлечь на русского отступника опалу, как это было, скажем, с окатоличившимся Чаадаевым. Сам царь, а за ним и весь двор, гвардия и армия неукоснительно соблюдали православную обрядность. Действовала церковная цензура, уличенных в еретичестве и иных церковных прегрешениях могла ждать монастырская тюрьма и церковное покаяние.

Именно при Николае Первом особенно процветает старчество, возникают религиозные наставники, провидцы, проповедники и праведники, среди которых наиболее прославился монах Саровской пустыни Серафим (1760—1833). Паломники шли к нему за советом и наставлением порой через всю страну, тысячи людей хотели духовной помощи святого.

Царь Николай заботился и о внешнем виде церквей, выделял на их строительство немалые средства. По его указанию выдающийся архитектор Константин Тон (им создан храм Христа Спасителя) выпустил целый альбом высочайше утвержденных типовых проектов, по которым строились церкви, так что храмы николаевской эпохи в духе русско-византийского стиля всегда легко отличить, их немало стоит по всей Руси, ведь и дворяне в своих усадьбах не смели тут выйти за однажды установленные рамки.

* * *

Делая все, чтобы духовная жизнь русского народа определялась православной церковью, а политическая — самодержавным строем, Николай Первый при этом много заботился о том, чтобы Россия стала правовым государством. Для чего впервые предпринял небывалое прежде дело. Призвав известного в его время законоведа и опытного государственного деятеля Михаила Сперанского, он поручил ему составление самого полного Российского законодательного кодекса.

Сперанский должен был собрать все известные законы, издать их в хронологическом порядке и выбрать из них действующие законы. Была проведена колоссальная работа по выявлению, сбору и публикации всех законов. В итоге было издано 45 томов «Полного собрания законов Российской империи», в которое вошло все законодательство, начиная с «Соборного уложения», принятого еще при Алексее Михайловиче Тишайшем Романове в 1649 г., и вплоть до 1825 года, а также еще 6 томов законов, принятых при самом Николае I (с 1825 по 1830 г.). И впоследствии ежегодно публиковались тома принятых законов.

Это свод законов России имел колоссальное значение для всей правовой системы страны, для развития прокуратуры, судопроизводства, для просвещения чиновничества. Эту великую инициативу подхватят наследники Николая; в 1881 г. будет издано второе, а в 1913 г. – третье собрание. Все три собрания составили в общей сложности 133 тома, в них вошли 132,5 тыс. законодательных актов. До наших дней это самый важный, капитальный источник по истории России за более чем два с половиной столетия.

Кроме того, в 1839 - 1840 гг. были изданы также подготовленные Сперанским 12 томов "Свода военных постановлений", "Свод законов Великого княжества Финляндского", своды законов для остзейских и западных губерний.

Лучшего способа укрепить правовую основу российского самодержавия трудно было бы и придумать.

* * *

Но этим Николай не ограничился. Обжегшись на молоке, император дул на воду. Пережив потрясение 14 декабря 1825 года, он создал с охранительной целью (для политического сыска, проще говоря) знаменитое III отделение своей канцелярии во главе с генералом Бенкендорфом. В связи с этим был учрежден также отдельный корпус жандармов с разделением всей страны на пять, а затем и до восьми жандармских округов. Инструкция корпусу жандармов возлагала на них обязанность выяснять и пресекать злоупотребления, защищать обывателей от притеснений и вымогательств чиновничества, отыскивать и представлять к наградам «скромных вернослужащих» и даже «поселять в заблудших стремление к добру и выводить их на путь истинный». Известна легенда о платке, символически подаренном государем Бенкендорфу, дабы тот отирал им слезы вдов и сирот.

Из записок главы III отделения А. X. Бенкендорфа: «Император Николай стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления, и убедился из внезапно открытого заговора, обагрившего кровью первые минуты нового царствования, в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие; государь избрал меня для образования высшей полиции, которая бы покровительствовала утеснимым и наблюдала за злоупотреблениями и людьми, к ним склонными. Число последних возросло до ужасающей степени с тех пор, как множество французских искателей приключений, овладев у нас воспитанием юношества, занесли в Россию революционные начала своего отечества, и еще более со времени последней войны через сближение наших офицеров с либералами тех стран Европы, куда заводили нас наши победы».

III Отделение не только наблюдало за иностранными подданными в России, выявляло носителей «ложных слухов», занималось сбором статистических сведений и перлюстрацией частных писем, но и преследовало разного рода преступников, например взяточников или фальшивомонетчиков. В круг его обязанностей также входили проверка деятельности госаппарата, центральной и местной администрации, пресечение злоупотреблений при рекрутских наборах, защита невинно пострадавших вследствие незаконных судебных решений, а также привлечение виновных к судебной ответственности. Оно должно было следить за состоянием мест заключения, рассматривать поступавшие просьбы и жалобы населения…

Словом, хлопот хватало, и это были действительно необходимые для нормального функционирования государства хлопоты.

* * *

Естественно, многие либерально настроенные граждане видели в этом утеснение свобод и, как теперь сказали бы, прав человека. Тот же Герцен назвал III отделение «вооруженной инквизицией, полицейским масонством», поставленным «вне закона и над законом». Он и его единомышленники видели в Николае I лишь гасителя свободы и независимой мысли. Особенное недовольство вызывал Цензурный устав 1826 г., который современники прозвали «чугунным».

Николай, Бенкендорф и очень многие мыслящие представители правящей элиты понимали огромное значение идеологической войны в подготовке таких событий, каким стала Сенатская площадь в декабре 1825. А соответственно – значение печатного слова, книги, журналов, газет.

Точку зрения правящих кругов на то, какую идею должна была российская печать нести в массы, лучше всех выразил шеф жандармов Бенкендорф: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение».

Между тем, всю первую половину XIX века революционеры всех мастей время от времени будоражили Европу, включая сюда события в Италии и на Балканах, французскую революцию и польское восстание 1830 года, революции 1848 года одновременно во Франции и Германии …

Неудивительно, что российской цензуре приходилось смотреть в оба. В 1831 г. было прекращено издание "Литературной газеты" А.А. Дельвига (друга А. С. Пушкина), в 1832 г. - журнала "Европеец" П.В. Киреевского; в 1834 г. был запрещен "Московский телеграф" Н.А. Полевого в связи с публикацией отрицательной рецензии на ура-патриотическую драму Н.В. Кукольника "Рука Всевышнего отечество спасла"; а в 1836 г. "Телескоп" Н.И. Надеждина за публикацию "Философического письма" П.Я. Чаадаева. И т.д.

Николай I успевал сам читать многое, и если находил в статьях и рецензиях, помещенных журналах и газетах, пропаганду "крамольных" идей и нападки на произведения, проповедовавшие "официальную народность", то беспечных, небдительных цензоров могли ждать неприятности: их сажали на гауптвахту, отрешали от должности, могли отправить в ссылку. Им приходилось стараться из всех сил. Ну, а в народе ведь недаром говорят: пошли дурака богу молиться, он себе лоб разобьет. И если бы только свой…

Неудивительно, что в итоге наступила эпоха "цензурного террора", когда взысканиям подвергалась даже благонамеренная газета Греча и Булгарина "Северная пчела". Салтыков-Щедрин был сослан в Вятку за повесть "Запутанное дело". И.С. Тургенева за похвальный некролог о Н.В. Гоголе в 1852 г. сначала посадили в полицейскую часть, затем сослали под надзор в его орловское имение. Федор Достоевский пострадал (прошел через имитацию расстрела и был сослан в каторгу) только за чтение известного письма Белинского к Гоголю…

Понятно в свете сказанного, что имел в виду Герцен, когда писал, будто после поражения декабристов «умственная температура в России понизилась... развитие было прервано, все передовое, энергичное вычеркнуто из жизни». Так оно, в какой-то мере, и было.

Стремление контролировать умы подданных было у самодержца вполне подстать его сану – неограниченным. И порой приводило к оригинальным решениям. Например, желая смягчить впечатление от расправы над декабристами, он вызволил опального поэта Пушкина из михайловской ссылки и публично с ним «замирился», но… сам при этом стал его личным цензором. Вряд ли Пушкин был так уж рад тем указаниям, что ему доводилось получать от Николая насчет текстов его драм и прозы. Однако покровительство царя в тот момент было для поэта благом, и он отвечал венценосцу стихами, полными признательности и надежды на лучшее будущее.

* * *

Цензура – цензурой, а царь Николай, между тем, сам отлично видел и сознавал необходимость перемен и исправлений в российской жизни. Контролируя каждое следственное действие по делу декабристов и знакомясь со всеми материалами, письмами, документами, император Николай I убедился, что в Российской империи многое обстоит неблагополучно, и что стремление обшества к переменам и реформам имело глубокие основания. Зная высокий интеллект историка-декабриста Александра Корниловича, император воспользовался талантами оппозиционера: сидя в крепости Корнилович сочинил около сорока критических записок «на высочайшее имя» о государственном устройстве, хозяйственном управлении, военном деле и т.д. Расправившись с бунтовщиками, Николай I затем сам взялся законным образом проводить реформы.

Параллельно укреплению двух главных основ государственного строя – «православия» и «самодержавия», царь Николай не забывал и о третьей, о «народности». Но что значило в те времена укрепить народность? Это означало попечительство в отношении, прежде всего, двух основных классов общества: крестьянства и дворянства.

Из выступления Николая I на заседании Государственного совета 30 марта 1842 г.: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло для всех ощутительное и очевидное; но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно, еще более гибельным. Император Александр I, в намерениях коего в начале его царствования было даровать свободу крепостным людям, впоследствии сам отклонился от сей мысли как еще совершенно преждевременной и невозможной в исполнении. Я также на сие никогда не решусь: если время, когда можно будет к тому приступить, вообще еще далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о сем был бы лишь преступным посягательством на общественное спокойствие и благо государства. Пугачевский бунт доказал, до чего может достигнуть буйство черни...».

Николай I понимал, что крепостное право в России тормозит развитие экономики и противоречит интересам государства. Опасаясь решительных, резких мер, он, однако издает ряд указов в направлении освобождении крестьян: по указу об обязанных крестьянах (1842 г.) помещик мог предоставить своим крепостным личную свободу, оставив землю в своей собственности, но часть земли обязан был передать освобожденным крестьянам в пользование на условиях отбывания ими повинностей. В 1847 г. в Киевском генерал-губернаторстве, где помещиками были в основном поляки-католики, а их крепостными — православные, была проведена «инвентарная реформа» – она определила твердые нормы барщины и оброка, которые ни один помещик нарушать не мог.

Во второй половине 1830-х годов была проведена реформа в отношении государственных крестьян: частичное переселение их из густонаселенных районов, увеличение земельных наделов, уменьшение подати. Но главным пунктом преобразований, осуществленных в 1837-1841 гг. под руководством члена Госсовета генерала П.Д. Киселева, явилось введение крестьянского самоуправления. В деревнях и селах стали создаваться школы и больницы.

Для того чтобы обезопасить крестьян от неурожая, было решено оставить часть земли на «общественную запашку». На этих участках крестьяне работали сообща и пользовались плодами общего труда. Именно на таких общественных наделах насильно заставляли сажать картофель, что привело в начале 40-х гг. к «картофельным бунтам». Но со временем картошка превратилась во «второй хлеб» народа.

Реформа Киселева коснулась вековых устоев крепостничества: была запрещена продажа крепостных за долги; запрещалась также «розничная» продажа членов одной семьи. В 1842 г. был принят указ об «обязанных» крестьянах. По нему помещики могли освобождать крестьян при заключении с ними договора о предоставлении им земельных наделов в наследственное владение. Тогда же помещикам было дано разрешение освобождать крепостных без земли. 

Все эти нововведения постепенно подготавливали Россию к отмене крепостного права, но – без опасных потрясений. По легенде, Николай перед смертью взял слово со своего сына, будущего императора Александра II, довести это великое дело до конца.

* * *

А вот с дворянством было не все так просто. Вопреки известной периодизации российского революционного движения, данной Лениным, нам следует ясно понимать, что восстание декабристов было не началом его, а напротив – кульминацией дворянской фронды и ее трагическим финалом, крушением.

Когда-то реформы Петра Первого заложили основы строя, именуемого дворянской империей. Именно русское дворянство, причем не только родовитое, стало вершителем судеб страны. Оно весь XVIII век властно распоряжалось судьбами российских самодержцев, устраняя или направляя неугодных. Оно посадило на трон Анну Иоанновну, но оно же свергло затем Бирона и Брауншвейгскую династию, посадив на трон Елизавету Петровну. Оно свернуло шею Петру Третьему, когда тот предательски отверг все завоеванные русской кровью и мужеством трофеи Семилетней войны, – и посадило на трон Екатерину Вторую. Оно добилось права не служить (Манифест о вольности дворянства), а там и других многих прав и свобод (Жалованная грамота дворянству). Оно убило и Павла, когда тот начал тотальную ревизию екатерининских порядков – и посадило на трон Александра, который первым делом заявил, что при нем «все будет, как при бабушке»…

Николаю Первому, сыну и внуку двух российских императоров, убитых русскими дворянами, подобным образом «откорректировавшими» политический курс страны, в самый же первый день царствования пришлось столкнуться с дворянским бунтом. Он подавил его и продолжал затем додавливать уже его призраки во все продолжение своего царствования.

Образно говоря, русское дворянство сломало себе становой хребет на Сенатской площади в 1825 году. Оно все в целом как класс потерпело историческое поражение, было отодвинуто с авансцены истории, откуда его стали вытеснять, во-первых, разночинцы (особенно в бюрократическом аппарате), а во-вторых, дворяне-инородцы, немцы и поляки в первую очередь. В тех и других российский самодержец вполне справедливо видел для себя и своей семьи более надежную опору. «Русские дворяне служат России, а немецкие – династии Романовых», – такую мысль высказывал император, а он знал, о чем говорил.

Кстати, подобную политику начал еще Александр Первый, засилие остзейского баронства при котором достигло такой степени, что бешеную популярность получила известная шутка героического Алексея Ермолова, который в ответ на слова государя «Проси, чего хочешь!» заявил во всеуслышание: «Государь, произведите меня в немцы!».

При Николае разыгралась история почище: известный писатель и общественный деятель-славянофил Юрий Самарин был в 1849 году поса­жен на две недели в Петропавловскую крепость за распространение своих «Писем из Риги», где он обвинял правительство за его политику в Остзейских провинциях, за покровительство немцам. Вызвав его, хорошенько напуганного, для беседы, Николай распек его так: «Вы прямо метили в правительство, вы хотели сказать, что со времени императора Петра I и до меня мы все окружены немцами и потому сами немцы. Понимаете, к чему вы пришли: вы поднимали обществен­ное мнение против правительства; это готовилось повторение 14 декабря… Ваша книга ведет к худшему, чем 14 декабря, так как она стремится подорвать доверие к правительству и связь его с наро­дом, обвиняя правительство в том, что оно национальные инте­ресы русского народа приносит в жертву немцам. Вас следовало отдать под суд, и вас судили бы как преступника против слу­жебных обязанностей ваших, против присяги, вами данной, про­тив правительства...».

Правда потом он смилостивился и отпустил Самарина подобру-поздорову, но логику своего поведения в отношении русского и нерусского дворянства не изменил. Хотя и заставлял частенько свою супругу Александру Федоровну (она же дочь прусского короля принцесса Шарлотта) появляться на светских балах и маскарадах в русском кокошнике, расшитом драгоценностями, как запечатлел ее придворный художник Крюгер и донесли до нас многочисленные гравюры и литографии, расходившиеся в народе и служившие к популярности династии в массах…

Засилие нерусского дворянства самым трагическим образом скажется потом в эпоху революций. К тому времени в армии, МИДе, при царском дворе оно настолько бросалось в глаза, что приводило к максимальному отчуждению уже и природных русских дворян от русского народа. Их стали воспринимать как элемент чуждый и враждебный не только в социальном, но и в национальном, в том числе культурно-цивилизационном плане. Российское дворянство в роковой час оказалось расколотым, неспособным к консолидации, оно не смогло сплотиться и справиться с революцией, как справилось со своей немецкое дворянство, немецкое офицерство в 1919 году.

Но при жизни Николая Первого в отношении дворянства было сделано и немало полезного.

Николая I беспокоило обнищание части дворянства, начавшееся еще при Александре I. Для противодействия этому в России стала широко вводиться майоратная система, когда крупные имения (не менее 400 крестьянских дворов) не могли быть раздроблены и передавались в порядке наследования старшему в роде.

С 1828 г. в средние и высшие учебные заведения могли приниматься только дети дворян и чиновников. Было запрещено принимать крепостных крестьян в средние и высшие учебные заведения, ограничив их образование приходскими училищами с одним классом обучения. Министр народного просвещения Уваров, сам бывший истинным светочем образованности, заявил по этому поводу: «Если мне удастся отодвинуть Россию на 50 лет от того, что говорят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно». Он с лихвой перекрыл свои обязательства.

В результате принятых Николаем мер авторитет и роль дворянства в жизни страны заметно возросли.

* * *

Николая I нередко представляли как этакого солдафона, как некую «самодовольную посредственность с кругозором ротного командира». Но это совершенно не так ни в личном, ни в государственном масштабе. Хорошо образованный для своего времени, волевой и прагматически мыслящий, он, конечно, более всего знал военно-инженерное дело и дипломатию, но любил также литературу и искусство, неплохо понимал архитектуру и сам участвовал в проектах многих общественных зданий. При нем в России был проложена первая железная дорога («сухопутный пароход» – так называли тогда паровозы).

Достаточно сказать, что великий век русской культуры, когда творили Пушкин и Лермонтов, Тургенев, Некрасов и Толстой, Брюллов, Иванов и Айвазовский, Глинка и Даргомыжский, состоялся именно при нем. И так называемый «гнет цензуры» вовсе не мешал появлению подлинных шедевров, а быть может и придавал им особую силу и уж точно – общественное значение. Поскольку на литературу и искусство естественно ложились задачи осмысления наиболее животрепещущих проблем бытия, которые не допускались на страницы дешевых массовых изданий.

Будучи по крови немцем, Николай Первый, однако, хорошо сознавал значение русского национального и культурного фактора, русской самобытности во внутренней политике и всячески старался его поддерживать, поощряя русское искусство. В свете и в армии предпочитал говорить по-русски, хотя хорошо знал европейские языки.

Характерен эпизод, случившийся во время посещения императором в Риме мастерской художника Александра Иванова работавшего над гигантским полотном, где Иисус Христос представал группе новообращенных евреев, крещеных в Иордане Иоанном Предтечей. Николай поддержал Иванова похвалой и деньгами, но негласно передал ему, что лучше бы тот обратился к теме крещения Руси князем Владимиром Святым в Днепре… Увы, Иванов к высочайшему совету не прислушался.

Николай Первый, не доверявший русским дворянам, что неудивительно, учитывая семейную историю и обстоятельства его восшествия на престол в день декабрьского восстания, всю жизнь осознанно приближал к трону остзейских баронов, вообще немцев, опирался на них. Это вызывало великое раздражение у русских дворян. Подчеркнутая ставка на внешние проявления русскости была поэтому необходима императору для «политического баланса». Но возможно, русофильство царя Николая Первого было отчасти искренним, поскольку именно в его царствование сложилась, отчеканилась нетленная триединая формула российского государственного строя: православие, самодержавие, народность, перевратившаяся в подлинную идейную доминанту эпохи. Она ко многому обязывала не только подданных, но и самого монарха. Следовало соответствовать ей не только придворным антуражем, но и вообще всей культурной политикой. Считая увлечение Западом одной из главных причин возникновения феномена декабризма, Николай полагал необходимым противопоставить этому русское национальное начало, а значит – русскую историю и традиционное русское искусство.

В одном из писем тех лет Пушкин метко пишет о «контрреволюции» Николая, противопоставляя его реформатору-революционеру и одержимому западнику Петру Первому. Сегодня можно подтвердить эту характеристику, ибо ясно, что именно в годы николаевского правления вчерне совершился и даже юридически оформился переход от европейского классицизма к начальному русскому Ренессансу. Чтобы это вполне понять, достаточно взять в руки две исторические вехи – два издания: тетради высочайше утвержденных архитектурных образцов для городской застройки (преимущественно церковной). Один комплект вышел в 1824 году и был утвержден еще Александром Первым, второй – в 1844 году, составленный К.А. Тоном, главным проводником русско-византийского стиля, и утвержденный Николаем Первым. Сравнивая эти тетради, мы видим, что век безраздельного торжества русского классицизма (ампира) заканчивается как раз с правлением старшего брата, Александра, а для младшего, Николая, исчерпанность данного направления стала уже очевидной и он «дал отмашку» национальному стилю. (В своих проектах К.А. Тон протежировал некоторым допетровским архитектурным формам, в том числе – ярусным колокольням, закомарам и шатрам, что важно.)

Специфика 1840-1850-х годов еще в том, что в данный период зарождается и оформляется движение славянофилов, для которых возрождение русского национального искусства – именно допетровского – осмыслялось как программная цель, охватывающая все отрасли культуры и даже быта. На этой идейной платформе возникала определенная смычка рафинированной дворянской интеллигенции и русского купечества преимущественно старообрядческого извода, также ориентированного на допетровскую Русь, допетровское культурное наследие. Идеология славянофилов приобрела значительную популярность благодаря умной, высококультурной пропаганде в столичных литературных салонах, книгах, журналах и газетах, она завоевывала позиции как в среде интеллигенции, так и в высшем свете.

В высшей степени характерно, что мастера искусств второй четверти XIX века инстинктивно тянутся к воспроизведению русской жизни XVI-XVII вв., именно к русскому Золотому веку, чувствуя его непреходящее значение в истории своего народа. В архитектуре это проявилось, в частности, в 1838-1849 гг. при постройке Большого Кремлевского дворца и Оружейной палаты, создавая которые, К.А. Тон и его коллеги (Ф.Ф. Рихтер, Н.И. Чичагов, П.А. Герасимов, А.С. Каминский) используют килевидные кокошники, резные белокаменные колонны и двоящиеся наличники окон с гирьками и разорванными фронтонами во вкусе московского барокко XVII века.

Одновременно развивается русско-византийский стиль, произведения приверженцев которого казались современникам «возрожденной русской древностью». К числу наиболее ранних, рубежных памятников относятся храм Христа Спасителя (архитектор К.А. Тон) и собор в память крещения св. Владимира в Херсонесе (архитектор Д.И. Гримм).

В кругах высшей знати обеих столиц чутко улавливали сигналы, идущие с самой вершины общественной пирамиды, от престола.

* * *

Император и самодержец всероссийский Николай Первый правил в непростое время и сам был неоднозначной фигурой. Но нам, привыкшим к черно-белым изображениям правителей былых времен, пора отходить от этой дуалистической традиции, пора стремиться к более объективной, стереоскопической оценке наших исторических героев. И, говоря о «неудобозабываемом», по словам Герцена, царе Николае Первом, мы должны прежде всего помнить о том, что Россия при нем уцелела от потрясений и сохранила весь свой потенциал, который пышно расцвел уже при его внуке Александре Третьем. За что им сегодня – поклон от благодарных потомков.

Яндекс.Метрика