Sidebar

25
Чт, фев

Протопоп Аввакум в русском континууме

Персоны

«Тело немощно, а дух – силен», – так говорили и исповедовали в Древней Руси.

Протопоп Аввакум, сожженный заживо за свою веру в Пустозерске 14 апреля 1682 года, – легендарная фигура в русской истории, живое воплощение вышеприведенного императива. Образец неподражаемого, уникального русского характера. Один из тех ярчайших типов нашей русской истории, которые навсегда останутся для всего мира примером и тайной. Несгибаемый духовный авторитет, учитель веры и учитель жизни, гениальный писатель, мастерски владевший русским словом, он воистину «глаголом жег сердца людей» и вел за собой, уча преодолевать страх смерти и лишений.

Его сочинения не проходят в школе, а зря, ибо если и есть, у кого учиться настоящему русскому языку, еще не испытавшему на себе двусмысленной «пользы» иностранных влияний, то это, конечно, Иван Грозный с его письмами да протопоп Аввакум со своим «Житием».

Протопоп Аввакýм Петров (в старой традиции ударение приходилось на вторую «а»: Авва́кум, и эта традиция сохраняется у старообрядцев) родился в селе Григорово Нижегородского уезда в 1620 году, протопоп города Юрьева-Повольского. Выступил как ярый противник церковной реформы Патриарха Никона, родоначальник т.н. «раскола». Ему приписывают 43 сочинения, в том числе: знаменитое «Житие», «Книга бесед», «Книга толкований», «Книга обличений» и др. Старообрядцы почитают Аввакума священномучеником и исповедником.

Происходивший из бедной семьи потомственного приходского священника (Петра, сына Кондратьева), который по его воспоминаниям «прилежаше пития хмельнова», в 15-летнем возрасте Аввакум уже лишился отца и рано познал тяготы бедности и сиротства. Ему зато повезло с матерью: Мария, во иночестве Марфа, была большая «постница и молитвеница» и «всегда учаше» сына «страху Божию». Посчастливилось ему и в выборе жены. Он женился семнадцати лет на обедневшей четырнадцатилетней сироте, дочери кузнеца Анастасии Марковне, которая стала ему истинной опорой и надеждой, «помощницей ко спасению», верным другом во всех его невзгодах.

Благодаря своей начитанности, строгому нраву и стремлению к истине, он рано стал известен как подвижник православия и, что немаловажно, успешный бесогон-экзорцист. В 1642 году Аввакум был рукоположен в диаконы, а в 1644-м —стал священником села Лопатицы Нижегородской губернии.

Уже в эти ранние годы проявился исключительный характер Аввакума, не позволявший малейших поблажек и отклонений от христианского идеала жизни ни себе, ни другим. Это качество доставило немало неудобств окружению и в том числе сильным мира сего, а самого протопопа довело до ссылки, Сибири и огнепальной смерти в Пустозерске. Но такова была сила его убеждений, сделавшая его, собственно, героем русской истории.

Вот характерные эпизоды ранней биографии протопопа, ярко показывающие, чего от него можно было ожидать в дальнейшем:

Однажды в Лопатицы (1648 год) пришли «плясовые медведи с бубнами и с домрами» – любимые увеселители древней Руси, и аскет Аввакум, «по Христе ревнуя изгнал их и хари и бубны изломал един у многих и медведей двух великих отнял – одного ушиб, а другого отпустил в поле».

Это ж надо: «ушибить» медведя!..

В это время по Волге мимо Лопатиц проплывал воевода Василий Петрович Шереметев. Ему пожаловались на самоуправство Аввакума. Шереметев призвал его к себе, попенял и хотел было уже отпустить, велев только на «прощание благословить сына своего Матвея, брадобрейца». Но приверженец старины, «видя блудоносный образ» молодого боярина, не убоялся гнева воеводы и наотрез отказался благословить боярича. Шереметев, взбешенный отказом Аввакума благословить его сына, бросил упрямца в Волгу, так что протопоп еле спасся от неминуемой гибели.

И это еще что! Бывало и хуже. К примеру «начальник», которого он обличил за то, что тот у вдовы дочь отнял, его сначала «до смерти задавил», так что он лежал «мертв полчаса и больше», затем «пришед в церковь бил и волочил за ноги по земле в ризах», палил «из пистола» и наконец «дом отнял и выбил, все ограбя».

Живописные подробности, не правда ли? Однажды, читая отрывки из «Жития», включенные в «Историю» С. М. Соловьева, Лев Толстой был потрясен до слез. Личность протопопа Аввакума заняла в выписках Толстого немалое место.

Не случайно к образу этого подвижника не раз обращались историки, философы и писатели, ища разгадку непобедимости русского национального характера. Наибольшую известность, наверное, приобрел роман Д.Л. Мордовцева «Великий раскол», впервые был опубликованный в журнале «Русская мысль» (1880). Там в числе действующих героев романа выведены исторические лица – царьАлексей Михайлович, патриарх Никон, протопопАввакум, боярыня Феодосия Морозова и др. Их психологические портреты ярко и интригующе рисовали для русского читателя забытый и непонятный русский XVII век, русское позднее средневековье, допетровскую Русь.

Впоследствии к впечатляющему образу протопопа Аввакума чаще всего обращались поэты – Дмитрий Мережковский (поэма «Протопоп Аввакум», 1888), М.А. Волошин (поэма «Протопоп Аввакум»), Варлам Шаламов (поэма «Аввакум в Пустозерске», 1998) и т.д.

Вот цитата из поэмы властителя дум Серебряного века Дмитрия Мережклвского:

Горе вам, Никониане! Вы глумитесь над Христом, —

Утверждаете вы церковь пыткой, плахой да кнутом!

………………………………………………………….
Горе вам: полна слезами и стенаньями полна

Опозоренная вами наша бедная страна.

Но Господь за угнетенных в гневе праведном восстал,

И прольется над землею Божьей ярости фиал.

Нашу светлую Россию отдал дьяволу Господь:

Пусть же выкупят отчизну наши кости, кровь и плоть.

Знайте нас, Никониане! Мир погибший мы спасем;

Мы столетние вериги на плечах своих несем.

За Христа – в огонь и пытку!.. Братья, надо пострадать

За отчизну дорогую, за поруганную мать!

Цитата из поэмы Максимилиана Волошина, «столпа» русской культуры Серебряного века:

Как до нас положено отцами –

Так лежи оно во век веков!

Горе нам! Едина точка

Смущает богословию,

Единой буквой ересь вводится.

Не токмо лишь святые книги изменили,

Но вещи и пословицы, обычаи и ризы:

Исуса бо глаголят Иисусом,

Николу Чудотворца – Николаем,

Спасов образ пишут:

Лице – одутловато,

Уста – червонные, власы – кудрявы,

Брюхат и толст, как немчин учинен –

Только сабли при бедре не писано.

Еще злохитрый Дьявол

Из бездны вывел – мнихи:

Имеющие образ любодейный,

Подклейки женские и клобуки рогаты;

Расчешут волосы, чтоб бабы их любили,

По титькам препояшутся, что женка брюхатая

Ребенка в брюхе не извредить бы;

А в брюхе у него не меньше ребенка бабьего

Накладено еды той:

Мигдальных ягод, ренскова,

И романей, и водок, процеженных вином.

Не челобитьем тебе реку,

Не похвалой глаголю,

А истину несу:

Некому тебе ведь извещать,

Как строится твоя держава.

Вем, яко скорбно от докуки нашей,

Тебе, о Государь!

Да нам не сладко,

Когда ломают ребра, кнутьем мучат,

Да жгут огнем, да голодом томят.

Ведаю я разум твой:

Умеешь говорить ты языками многими.

Да что в том прибыли?

Ведь ты, Михайлович, русак – не грек.

Вздохни-ка ты по-старому – по-русски:

"Господи, помилуй мя грешного!"

А "Кирие-элейсон" ты оставь.

Возьми-ка ты никониан, латынников, жидов

Да пережги их – псов паршивых,

А нас природных – своих-то, распусти –

И будет хорошо.

Царь христианской, миленькой ты наш!"

Цитата из поэмы великого узника и певца ГУЛУГа В. Шаламова:

Нам рушили веру

В дела старины,

Без чести, без меры,

Без всякой вины.

Что в детстве любили,

Что славили мы,

Внезапно разбили

Служители тьмы.

В святительском платье,

В больших клобуках,

С холодным распятьем

В холодных руках

Нас гнали на плаху,

Тащили в тюрьму,

Покорствуя страху

В душе своему.

Наш спор – не духовный

О возрасте книг.

Наш спор – не церковный

О пользе вериг.

Наш спор – о свободе,

О праве дышать,

О воле Господней

Вязать и решать.

Крестьянский поэт Николай Клюев называл Аввакума своим «прадедом», именуя самого себя его «жгучим отпрыском».

«Аввакумовские» следы обнаруживаются у многих писателей советской эпохи – Ольги Берггольц, Федора Гладкова, Константина Федина, Константина Тренева, Михаила Пришвина, Леонида Леонова...

В наши дни образ Аввакума, да и и сам раскол как явление были превознесены и популяризированы уже дважды. Прежде всего, в романе писателя Владимира Личутина «Раскол», удостоенный премии «Ясная Поляна» в 2009 году.

Одновременно на основе прославленного романа Мордовцева «Великий раскол» была создана и опубликована Игуменом Самуилом (Верным) «историко-богословская повесть «Великое падение» (2011), в которой, по словам автора, он «исправил заблуждения и неверные догматы, на основании которых тогда произошел великий раскол, или, сказать прямо, захват иудейской ересью Русской Православной Церкви, приведший к духовному падению Святой Руси».

* * *

Отстаивая идеал Святой Руси, Аввакум сильнейшим образом выражал не только свой личный, но и общественный протест. Причем протест одновременно социальный, национальный и религиозный.

Для Аввакума внешний вид человека есть символический знак его духовной сущности – равно в жизни или в изображении: «размышляя о “божественном”, Аввакум замечал, что “существо и естество и образ едино есть”». И вот что Аввакум пишет о своих церковных и политических противниках, усматривая в них «знак злобы рас­тленного их жития»: «сам Никон был “брюхатым” и все его приближенные были “тушны гораздо, брюхаты”, а были “брюха-те у них толсты, что у коров”. “Горе да толко с вами, с толстыми быками”, – восклицал Аввакум… “Никонианин”, лицемерно “воздыхая, яко горою, брюхом колеблет”… Иерархи государственной церкви “вид имеют от главы и до ног корпуса своего насыщенной, и дебелой, и упитанной в толстоте плоти их сыростной ... шеи у них, яко у телцов в день пира упитанны...”. Точно такими же признаками отличалась, по Аввакуму, внешность светского богача: было у него “брюхо-то толстое”, потому что он “любил вино и мед пить, и жареные лебеди, и гуси, и рафленые куры” есть»1.

Аввакум многократно пояснял, что никониане были “плотолюбцы”, они “возлюбиша толстоту плотскую” и поэтому были целиком поглощены заботами “плотиугодия”, а следовательно, исполнены и “плотолюбивых” помыслов… Все мысли их сообразны их жизни, вкусам, облику: “дебелы суть и толсты размышления грешных о небесных красотах, не достизают умом своим толце духовнаго жития”».

Отрицательному образу сильного мира сего, никонианина, Аввакум находит антипод: положительный образ святого угодника – и притом находит его имено в старинной иконописи. «Обличая современных князей церкви, он восклицает саркастически: “Посмотри-тко на рожу ту, на брюхо-то, никониянин окаянный, – толст ведь ты!”. И продолжает: “Воззри на святые иконы и виждь угодившия Богу, како добрые изуграфы подобие их описуют: лице, и руце, и нозе, и вся чувства тончава и измождала от поста, и труда, и всякия им находящия скорби”».

Бескомпромиссная «плебейско-аскетическая проповедь Аввакума» (Робинсон) была им глубоко осмыслена и обоснована, о чем свидетельствуют оставленные им памятники: беседы «Об иконном пи­сании» (1673-1675) и «О внешней мудрости», а также позднейшее послание к некоему отцу Ионе. Протопоп, как уже подчеркивалось, соединяет социальный протест с национальным, когда дает характеристику «новомодных икон с изображением юного Христа: “...пишут Спасов образ Еммануила, лице одут­ловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя...”. За этим следует саркастический вывод, подчеркивающий ино­странно-светский характер такого иконного изображения: “... и весь, яко немчин, брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано”… Избыток “телесности” вызывал у Аввакума в оценке того же распятия Христова ряд юмористи­чески окрашенных ассоциаций: теперь пишут “Христа на кресте раздутова: толстехунек миленькой стоит, и ноги-те у него, что стулчики”»2. Но уже не со смехом, а на полном серьезе гневно обличает он новую моду: «Иные Христов образ и Богородичен пишут непо­добно, но тело бо – тело: и тучно, и волосат, и яко немчин...»; «Якоже фрязи (вариант: «фрязи поганыя») пишут образ благовещения пресвятыя Бого­родицы, чреватую, брюхо на колени висит…».

Робинсон справедливо резюмирует: «Все эти размышления об иконном писании вызвали в душе Аввакума огромный по значению и горестный для него вопрос, обращенный, по существу, ко всей современной ему (предпетровской) эпохе: “Ох, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося не­мецких поступков и обычаев?”»3.

Что ожидало бы церковную и художественную жизнь русского народа, если бы в противостоянии Аввакума и Никона верх одержал не патриарх, а протопоп, заручившийся соответствующими полномочиями и властно и рьяно взявшийся за контрреформу? Можно только воображать себе в мечтах последствия этого в быту, обиходе горожан и селян всех сословий, от пахотника до бархатника… Вспоминается, по аналогии, краткий период полновластия Саваноролы во Флоренции, а равно и трагический финал этого неистового проповедника, столь схожего по темпераменту с Аввакумом…

* * *

Мы вплотную подошли к теме весьма щекотливой и непростой, доныне болезненно отзывающейся в русском национальном сознании.

К теме раскола.

Поначалу все складывалось неплохо. Движимые благочестивым рвением, наиболее ученые священники и монахи под руководством паториарха Иосифа занялись так называемой «книжной справой», то есть сверкой русских богослужебных печатных книг с греческими оригиналами. С 1651 года в этой работе принимал участие и Аввакум, бежавший в Москву от собственной своей паствы, возненавидевшей своего попа за неподкупную строгость нрава (в городе Юрьеве, его «среди улицы били батожьем и топтали» и грозились совсем убить «вора, бля..на сына, да и тело собакам в ров бросить»)

Однако патриарх Иосиф скончался в 1652 году, а новый патриарх Никон, некогда приятель Аввакума, заменил прежних московских справщиков украинскими книжниками во главе с Арсением Греком, знавшими греческий язык. Сегодня мы усматриваем в этом тяжелые издержки воссоединения Великой и Малой Руси, поскольку все малороссийские священники, будучи православными, ориентировались, однако, не на русские печатные богослужебные книги, а на греческие источники, ибо Киев уже веками духовно подчинялся не Москве, а Константинополю, исповедовал константинопольский канон. Пересмотр и сверка русских книг были в немалой степени связаны с необходимостью беспроблемной адаптации малороссийского священства (а с ним и его паствы) к московскому вероисповедному и богослужебному канону.

Стремление потрафить малороссам привело к трагедии: расколу великороссов. Причиной послужила разность подходов к реформе: если Аввакум, Иван Неронов, Стефан Вонифатьев и другие русские выступали за исправление церковных книг по древнерусским православным рукописям, то Никон собирался сделать это, опираясь на греческие богослужебные книги. Ему, мордвину по национальности, собственно русская традиция была не ближе и не дороже любой другой.

Дело было, конечно, вовсе не в мелких деталях и подробностях канона. Они лишь маскировали глубинную суть происходящего.

Как теперь выясняется, реальной правоты не было ни за Аввакумом – поскольку искажения древнего византийского (греческого) канона таки имели место быть, ни за Никоном – поскольку исправлять огрехи он предписывал по итальянским перепечаткам и новым греческим изданиям, в свою очередь не аутентичным по отношению к византийским первоисточникам. Кроме того, доказано (в частности, Евгением Голубинским – самым авторитетным историком Церкви), что русские вовсе не исказили обряд и что в Киеве при князе Владимире крестились двумя перстами – точно так же, как крестились в Москве до середины XVII в. Но просто в самой Византии существовало два канона: двое– и троеперстный, из которых к XVII веку в России закрепился первый, а в Греции и Малороссии – второй.

Но, повторюсь, дело было не в деталях.

Речь шла, на самом деле, о выборе исторического пути, перед которым встала Великая Русь после объединения с Русью Малой. Ведь с этого момента ее роль как ведущей православной державы мира, роль, поколебленная, было, Смутой, вновь воссияла как глобальная задача.

Аввакум и его сторонники стояли на интравертном, изоляционистском концепте «Святой Руси», согласно которому сами они и весь русский народ – наследник и адепт истинного православия – должны был спастись, а весь остальной прочий мир, погрязший во зле, ереси и мраке, – погибнуть по заслугам (и пусть, не жалко!). Своеобразный, чисто-русский, отстоявшийся в веках «домашний» вариант православия как нельзя лучше отвечал этой задаче. Спасение было просто неизбежно: лишь бы только не отступать ни на шаг от веры отцов и дедов, от «древлего благочестия».

Верно заметил историк Лев Гумилев: «С точки зрения Аввакума, православие украинцев, сербов, греков было неполноценным. Иначе за что же Бог покарал их, отдав под власть иноверцев?.. Представители этих народов рассматривались старообрядцами лишь как жертвы заблуждения, нуждавшиеся в переучивании. Разумеется, такая перспектива ни у кого не вызвала бы искренней симпатии и желания объединиться с Москвой. И царь, и патриарх прекрасно понимали сию тонкость».

Патриарх Никон, а с ним и царь Алексей Михайлович Тишайший, исповедовали, в противоположность Аввакуму, экстравертный, универсалистский концепт «Москва – третий Рим», в котором Великой Руси предназначалась великая же миссия не только спастись самой, но и, будучи лидером всего православного мира, осуществить чудо вселенского прозелитизма. «Мы и сами спасемся – и всех вас спасем, последовавших за нами!» – вот в чем была великая претензия новой, объединенной Руси. Но для этого «домашний» вариант чисто-русского православия совершенно не годился, необходимо было канонизированное и признанное как минимум Всемирным собором универсальное «вселенское православие», изготовлением которого и озаботился Патриарх Никон. Честолюбие царя и патриарха оказались вместе на чаше весов истории – и перевесили чашу сторонников Святой Руси.

* * *

Жребий был брошен, путь России как вселенского светоча православия избран, и тем самым участь протопопа Аввакума оказалась печально предрешена.

Аввакум занял одно из первых мест в ряду приверженцев старины и был одной из первых жертв преследования, которому подверглись противники Никона. В сентябре 1653 года его бросили в подвал Андрониевского монастыря, где он просидел 3 дня и 3 ночи «не евши и не пивши», а затем стали увещевать принять «новые книги», однако безуспешно. Не таков был протопоп, чтобы отступиться от того, что считал он истиной. «Журят мне», – писал он, – «что патриарху не покорился, а я от писания его браню, да лаю», «за волосы дерут, и под бока толкают, и за чепь торгают, и в глаза плюют». Не покорился и после этого протопоп, и Никон велел расстричь его. Но царь заступился, и Аввакум Петрович был сослан в Тобольск.

Но это было лишь начало скорбного пути. Непокорившийся протопоп продолжал вести себя уже известным способом, в результате чего его били и отправили за Лену, а после – к воеводе Афанасию Пашкову, посланному для завоевания Даурской земли. Вот там-то Аввакум с супругой и двумя малыми детьми хлебнули лиха!

Написав Пашкову послание, полное укоризн, он подверг себя новым мучениям. Рассвирепевший воевода сначала сам избил его, а затем приказал дать ему 72 удара кнутом и потом бросить в Братский острог. Сидел Аввакум немало времени в «студеной башне: там зима в те поры живет, да Бог грел и без платья! Что собачка в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было: я их скуфьею бил – и батошка не дадут! Все на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей было много». Поколебался было протопоп: «хотел на Пашкова кричать: прости!», но «сила Божия возбранила – велено терпеть». Два маленьких сына его «с прочими скитающеся по горам и острому камению, наги и босы, травою и кореньемъ перебивающеся» умерли «в нуждах тех». Так велики и страшны были эти «нужды», что мощный и телом и духом протопоп одно время «от немощи и от глада великого изнемог в правиле своем», и только бывшие ему знамения и видения удержали его от малодушия.

Перипетии личной судьбы Аввакума еще раз привели его в русскую столицу, позволили взять передышку в долгих и тяжелейших испытаниях. Никон, попытавшийся поставить «священство выше царства», потерял всякое влияние при дворе, и в 1663 году Аввакум был возвращен в Москву. Но мира и покоя Аввакум не достиг, ибо не мог примириться с происходящим вокруг себя.

Через свою родню, боярина Стрешнева, царь посоветовал ему не критиковать церковную реформу, и поначалу Аввакум последовал совету: «И я потешил его: царь то есть от Бога учинен и добренек до мене», однако это продолжалось недолго. Вскоре его терпению пришел конец: «паки заворчал, написал царю многонько таки, чтобы он старое благочестие взыскал и мати нашу общую, святую церковь от ереси оборонил и на престол бы патриаршески пастыря православного учинил вместо волка и отступника Никона, злодея и еретика».

«Не любо стало, – прибавляет Аввакум, – как опять стал я говорить; любо им, как молчу, да мне так не сошлось».

Тут уж пришел конец и царскому терпению. В 1664 году Аввакум был сослан в Мезень, где он продолжал свою проповедь, именуя себя «протосингелом российской церкви».

В 1666 году протопоп был вновь привезен в Москву, где 13 мая после тщетных увещеваний на соборе, собравшемся для суда над Никоном, его расстригли и «опроклинали» в Успенском соборе за обедней, в ответ на что он тут же наложил анафему на архиереев («проклинал сопротив»).

После – заточение в Пафнутьевом Боровском монастыре и новые попытки заставить протопопа смириться с государственным выбором концепта и судьбы для православной Руси. Вновь уговаривали Аввакума уже перед лицом восточных патриархов в Чудовом монастыре.

Аввакуму ставили на вид вселенский опыт: «ты упрям; вся-де наша Палестина, и Серби, и Албансы, и Валахи, и Римляне, и Ляхи, все-де тремя персты крестятся; один-де ты стоишь на своем упорстве и крестишься двема персты; так не подобает». Но что для протопопа была вся вселенная с ее заблуждениями! Он твердо стоял на своем: «Вселенсии учителие! Рим давно упал и лежит невосклонно и ляхи с ним же погибли, до конца враги быша христианам, а у вас православие пестро; от насилия Турского Магмета немощни есте стали; и впредь приезжайте к нам учиться», «побранил их сколько мог» и, наконец, «последнее слово рек: Чист есмь аз и прах, прилепший от ног своих отрясаю пред вами, по писанному: лучше един, творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконных».

Говорить больше было не о чем. Соратников протопопа казнили. Аввакум же был наказан кнутом и сослан в Пустозерск на Печоре (1667 год).

14 лет он просидел на хлебе и воде в земляной тюрьме в Пустозерске, продолжая свою проповедь, непрерывно рассылая по всей стране грамоты и послания. Однажды он написал недопустимо резкое письмо новому царю Федору Алексеевичу, где жестко критиковал его отца.

Это решило окончательно участь и его, и его товарищей: все они были преданы сожжению в деревянном срубе.

Из той искры, что вечно горела в сердце Аввакума, всыхнул не только костер в Пустозерске, и не только пошли «гари» по всей Руси, особенно на Урале и в Сибири, где гибли сотни и тысячи самосожженцев-староверов, предпочитавших страшную смерть ради спасения души.

Принято считать, что инициатором самосожжения первым выступил именно Аввакум. Но это не так. Он рассматривал самосожжение лишь как одно из средств борьбы с никонианами. Причем человек должен был пойти на такой шаг исключительно добровольно.

Сама же идея самосожжения вышла из теории самоуморения старца Капитона (30-е годы XVII века). Согласно ей самоубийство объявлялось благостью. Таким образом, учение Капитона – это жизнеотрицающая ересь, не имеющая ничего общего с подлинным христианством.

* * *

Не прошло и ста лет после жуткой смерти протопопа, и уже к середине XVIII cтолетия Россия, разгромившая турок, а там и Фридриха Великого в Семилетней войне, достигла ослепительного расцвета. Вступившая на престол Екатерина Вторая уже не стояла перед задачей вывести страну на роль первой православной державы мира, покровительницы других православных стран – она ею уже была по факту. И задачи адаптировать украинскую церковь к московской тоже не стояло: она была решена. Концепт «Москва – третий Рим» восторжествовал явно в лице Российской Империи и не нуждался более в подавлении духовной оппозиции.

Ученица и собеседница европейских философов-просветителей, исповедующая идеалы гуманизма, Екатерина обратилась лицом в своим подданным и соотечественникам – старообрядцам.

Вскоре после восшествия на престол, Екатерина собрала совместную конференцию синода и сената, посвященную старообрядцам (раскольникам, как их тогда все называли). На которой произнесла всех шокировавшую речь, обрушившись и на патриарха Никона, и на решения Собора 1666-1667 гг.

Она, в частности, заявила неслыханное, невозможное: «Никон – личность возбуждающая во мне отвращение. Счастливее бы была, если бы не слыхала о его имени… Подчинить себе пытался Никон и государя: он хотел сделаться папой… Никон внес смуту и разделения в отечественную мирную до него и целостно единую церковь. Триперстие навязано нам греками при помощи проклятий, истязаний и смертельных казней… Никон из Алексея царя-отца сделал тирана и истязателя своего народа».

А вот – еще хлеще – о святом Соборе:

«Признаюсь, господа, этот момент и этот акт, и этот май, и это 13 число, и эти отцы в представлении моем приняли образ чудовища, зверя, адом, изрыгнутым на посрамление веры христианской, на посрамление человечества!»

По самому существу расхождений староверов и никонианцев, тому самому, за которое отдавались и забирались тысячи жизней, она выразилась беспредельно уничижительно:

«Гг. сенаторы! Вы сейчас встречаете великую скорбь, яко бы к небу вопиющия преступности нашей церкви против восточных патриархов были причиною раскола. Что до нас, то нам припомнилось путешествие Гуливера, попавшагося после крушения его корабля в одну страну, так называемую “лиллипуты”, в которой существуют люди величиною в 3 или 4 вершка. “Народ этой страны, – разсказывает Гуливер, – уже целые века подвергается страшному истязанию и смертельным казням за то, что он ослушивается определения верховной власти, чтобы разбить яйцо непременно с остраго конца; если же кто разобьет с тупого конца, тот безпощадно попадется на кол или костер.

Итак, все эти зазирания и осуждения греческими и киевскими отцами нашей отечественной обрядности, гг. сенаторы, и затем внутренние запреты и проклятия, истязания и казни не похожи ли на лиллипутские споры и междоусобия из-за того, с котораго конца разбивать яйцо, и не суть ли они внушения суетности, тщеславия и склонности греческих и киевских отцов учить и драть за ухо нашу отечественную церковь, а при этом обирать наших царей и народ, дескать, за науку, за яко бы спасительную для нас проповедь, словом – показать нам свое пред нами яко бы превосходство и нашу в них яко бы необходимость».

Итак, вся суть прений о вере не стоит выеденного яйца!

Какой же вывод делала мудрая и человеколюбивая императрица? Вполне естественный:

«По-моему, господа сенаторы, государю Алексию Михайловичу следовало бы всех этих греческих отцов выгнать из Москвы и навсегда запретить въезд в Россию, чтобы они не имели возможности затеивать у нас смуты, а киевских отцов просто разсылать по крепостям и монастырям на смирение».

Стремясь убедить свою правящую элиту отменить Соборный акт от 13 мая 1667 года, Екатерина нашла весьма сильные выражения:

«Клятвы и запреты! – против чего? Против предметов не только безвинных, не только честных, богоугодных и спасительных, но даже более осмысленных и более продуманных, чем указано соборне. Телесныя озлобления и смертельныя казнения, кнут, плети, резания языков, дыбы, виски, встряски, виселицы, топоры, костры, срубы – и все это против кого? Против людей, которые желают одного: остаться верными вере и обряду отцов! Преосвященные отцы! За что вам на них так звериться и сатаниться? Есть ли у вас хотя искра, хотя призрак человеческаго чувства, совести, смысла, страха Божия и страха людского? Святителей ли я вижу? Христиане ли предо мной зверятся и беснуются? Человеки или звери устремляются пред моими глазами на растерзание Христова стада и на колебание основ Провидением нам вверенной матери?!»

Но даже такие сильные выражения не могли сразу переломить позицию церковных иерархов, державшихся буквы своих постановлений. В результате жестоких прений на общей конференции сената и синода 15-го сентября 1763 года было вынесено решение:

«Тех, кои церкви Божией во всем повинуются, в церковь Божию ходят, отца духовнаго имеют и все обязанности христианския исполняют, а только двуперстным сложением крестятся, таинства ея не лишать, за раскольников не признавать и от двойного подушнаго оклада освобождать».

* * *

Так частично была решена проблема интеграции старообрядцев в российское гражданское общество. Впоследствии смягчение участи сторонников древлего благочестия прогрессировало. И вот уже при императоре Николае Втором последовал Именной высочайший Указ Сенату «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 года, который, в частности, гласил:

«Присвоить наименование старообрядцев, взамен ныне употребляемого названия раскольников, всем последователям толков и согласий, которые объемлют основные догматы Церкви Православной, но не признают некоторых принятых обрядов и отправляют свое богослужение по старопечатным книгам;

Признать, что сооружение молитвенных старообрядческих и сектантских домов, точно так же, как разрешение ремонта и их закрытие, должны происходить применительно к основаниям, которые существуют или будут постановлены для храмов инославных исповеданий».

В послереволюционой России последовало решительное преодоление самих основ раскола: «В целях уврачевания церковных разделений из-за старых обрядов и наибольшего успокоения совести употребляющих их в ограде русской православной церкви» синод при заместителе местоблюстителя патриаршего престола митрополите Сергии (Страгородском), впоследствии ставшем патриархом Московским и всея Руси, 23 апреля 1929 года признал старые обряды «спасительными», а клятвенные запреты соборов 1656 и 1667 гг. «отменил, яко не бывшие».

Наконец, Поместный собор РПЦ в 1971 году, созванный для избрания патриарха, специально рассмотрел вопрос о «клятвах на старые обряды и на придерживающихся их» и принял следующее решение:

Утвердить постановление патриаршего священного синода от 23 (10) апреля 1929 года о признании старых русских обрядов спасительными, как и новые обряды, и равночестными им.

Утвердить постановление патриаршего священного синода от 23 (10) апреля 1929 года об отвержении и вменении, яко не бывших, порицательных выражений, относящихся к старым обрядам и, в особенности, к двуперстию, где бы они ни встречались и кем бы они ни изрекались.

Утвердить постановление патриаршего священного синода от 23 (10) апреля 1929 года об упразднении клятв Московского собора 1656 года и Большого Московского собора 1667 года, наложенных ими на старые русские обряды и на придерживающихся их православноверующих христиан, и считать эти клятвы, яко не бывшие. Освященный поместный собор русской православной церкви любовию объемлет всех свято хранящих древние русские обряды, как членов нашей святой церкви, так и именующих себя старообрядцами, но свято исповедующих спасительную православную веру. Освященный поместный собор русской православной церкви свидетельствует, что спасительному значению обрядов не противоречит многообразие их внешнего выражения, которое всегда было присуще древней неразделенной Христовой церкви и которое не являлось в ней камнем преткновения и источником разделения.

В 1974 году аналогичное решение приняла и РПЦЗ.

Казалось бы, трагический инцидент, растянувшийся на четыреста пятьдесят лет, исчерпан… Но, видимо, старые раны не заживают так быстро, как нам бы хотелось, поскольку отмена клятв, увы, не привела пока что к возобновлению молитвенного общения между какой-либо крупной церковной юрисдикцией новообрядцев и старообрядцев.

Надеемся, что это у нас впереди.


1 Робинсон А.Н. Борьба идей в русской литературе XVII века. – М., 1977. – С. 281.

2 Там же. – С. 287.

3 Там же. – С. 306.

Яндекс.Метрика