Sidebar

26
Пт, фев

Пушкин

Персоны

Имя Пушкина – веселое имя, как подметил Александр Блок – сразу радостно отзывается в каждом русском сердце. Оно – великолепная и очень весомая часть русского духа, русского мира, русской славы, русского величия.

Николай Гоголь: «При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте… Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».

Что ж, вот и впрямь минули искомые двести лет с пушкинских времен, так что пора, пожалуй, задуматься, вышли ли мы уже на достойный Пушкина уровень развития – или нам стоит еще поработать над собой для этого… Способны ли мы хотя бы вполне оценить доставшийся нам щедрый дар его таланта и извлечь добрые уроки из удивительной и поучительной судьбы нашего, русского национального гения?

* * *

За двести лет оценки Пушкина не раз менялись самым радикальным образом. Вот некоторые из них.

Владимир Одоевский, писатель: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!..».

Михаил Дондуков-Корсаков, председатель цензурного комитета: «К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека нечиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что это за выражения! «Солнце поэзии»! — Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался... в середине своего великого поприща!» — Какое это такое поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж?! Писать стишки не значит еще, как выразился Сергей Семенович [Уваров, министр народного просвещения], проходить великое поприще!».

Александр Герцен, революционер: «Одна лишь звонкая и широкая песнь Пушкина звучала в долинах рабства и мучений; эта песнь продолжала эпоху прошлую, наполняла мужественными звуками настоящее и посылала свой голос отдаленному будущему. Поэзия Пушкина была зовом будущего и утешением…».

Николай Добролюбов, критик: «Отсутствие определенного направления и серьезных убеждений… не давших ему глубже всмотреться в окружающую его действительность и отразить в своих поэтических созданиях еще более важные и существенные стороны жизни, нежели какие он изображал».

Дмитрий Писарев, критик, революционный демократ: «В так называемом великом поэте я показал моим читателям легкомысленного версификатора, погруженного в созерцание мелких личных ощущений и совершенно неспособного анализировать и понимать великие общественные и философские вопросы нашего века».

Аполлон Григорьев, поэт: «Пушкин – наше все».

Вскоре после Октября 1917 года возникла было попытка «сбросить» Пушкина «с корабля современности» как представителя дворянско-буржуазной культуры. Правда, большевики быстро спохватились и предпочли создать из поэта – революционера, борца с самодержавием. В ход пошли даже утверждения об участии царя Николая в некоем заговоре против вольнодумца Пушкина!

Академик Милица Васильевна Нечкина, исследовательница декабризма: «На долю Пушкина-поэта выпала роль одного из идейных организаторов системы революционных убеждений декабристов».

Советский учебник литературы: «Пушкин не вошел в состав тайного общества, но это не помешало ему стать по характеру творчества одним из виднейших вдохновителей декабристского движения».

В ходе горбачевской Перестройки и позднее на свет вышла противоположная версия – о Пушкине-реакционере, консерваторе, человеке, совершенно лояльном престолу и глубоко православном.

Митрополит Анастасий (Грибановский): «Русское национальное самосознание проникало его насквозь. И так как оно неотделимо от православного миропонимания, то естественно, что в нем осуществился органический союз той и другой стихии; чем более он был русским по душе, тем ярче в нем сквозило сияние нашей православной культуры. Дух последней отпечатлелся на нем гораздо глубже, чем, может быть, сознавал он сам и чем это казалось прежним его биографам. Наш поэт невольно излучал из себя ее аромат, как цветок, посылающий свое благоухание к небу».

Словом, как метко заметил преосвященный Антоний (Храповицкий) в своем слове перед панихидой о Пушкине, произнесенном еще в 1899 году: «Все литературные, философские и политические лагери стараются привлечь к себе имя Пушкина. С какой настойчивостью представители различных учений стараются найти в его сочинениях или, по крайней мере, в частных письмах какую-нибудь хотя маленькую оговорку в их пользу. Им кажется, что их убеждения, научные или общественные, сделаются как бы правдивее и убедительнее, если Пушкин хотя бы косвенно и случайно подтвердил их».

* * *

Каким же Пушкин был на самом деле?

Революционером? Реакционером? Республиканцем? Монархистом?

Или же он за свою недолгую жизнь успел проделать трудную эволюцию, пройдя тернистым путем познания и суровых испытаний, чтобы оставить нам в наследство свой опыт, воплощенный в гениальных произведениях?

Для того, чтобы правильно понять этот бесценный опыт, необходимо разобраться, каким был Пушкин в начале пути – и каким стал в конце.

В годы первой молодости Пушкин был сослан царем Александром Первым в Молдавию за «возмутительные» стихи, взывавшие к свободе и правам. В период этого изгнания Пушкин попадает в имение Каменку на Украине, где в то время находился один из центров будущих декабристов. Там немало его друзей и почитателей, он принят радушно, но… друзья скрывают от него существование тайного общества. Он мучается догадками, расспрашивает, ему хочется раскрыть тайну, влиться в ряды заговорщиков. Однако их общее решение сурово, хотя и морально оправдано: Пушкин – гений, его нельзя втягивать в революционное подполье, он слишком ценен для России, его следует беречь – ведь он и так уже пострадал за свои стихи, попал в реестр неблагонадежных и «в места не столь отдаленные»…

Пушкин возвращается в Кишинев, так и не получив твердой уверенности в наличии заговора, мучимый сомнениями, жестоко уязвленный недоверием, как ему кажется, со стороны приятелей и единомышленников…

В Кишиневе Пушкин знакомится с Пестелем. Из дневника Пушкина 9 апреля 1821 г.: «Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова… Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю».

Впрочем, и на Юге, у Пестеля, и на Севере, в Петербурге деятельность тайных обществ продолжалась. Несмотря на то, что противоречия и разногласия в среде декабристов только множились и нарастали, сама по себе революционная агитация не прекращалась. Как скажет со временем в восьмой главе «Онегина» сам Пушкин, «узлы» вязались «к узлам», покрывая Россию «сетью тайной».

Кто знает, чем бы обернулось это все для поэта, но тут вмешалась судьба, определившая его в новую ссылку – в родовое поместье Ганнибалов, в село Михайловское Псковской губернии. Пушкин попал туда в 1824 году, всего за полтора года до восстания. От своего ближайшего друга Ивана Пущина, посетившего поэта в изгнании в январе 1825 года, он узнал, наконец, правду о тайных обществах, но… находясь под надзором, принять в них участие не мог бы, даже если б захотел.

Тем временем, узел, завязанный, с одной стороны – правительством, а с другой – революционерами, затягивался все туже. Ужасно то, что обе стороны чувствовали свою обреченность, но продолжали двигаться навстречу гибельным событиям.

С одной стороны, Александр был прекрасно осведомлен о готовящейся революции (у него на столе лежали уже три независимых донесения). Но царь, угнетенный памятью о собственном своем участии в перевороте 1801 года, закончившемся гибелью его отца, Павла Первого, не смел обрушить репрессии на тайных бунтовщиков. «Не мне их судить», – говорил он отстраненно, не в силах исполнить свой прямой долг.

С другой стороны, все дальше заходя в своих замыслах, лучшие из революционных умов все больше понимали их несвоевременность и невыполнимость. Еще немного – и сам Пестель, отчаявшись, собрался было идти с повинной к Александру Павловичу, понимая в душе, что все пропало и что у дворянской революционности нет никаких перспектив.

Пестель так и не успел принести покаяние… Роковая судьба свершилась. 14 декабря 1825 года на Сенатской площади произошла катастрофа, наше национальное несчастье, определившее трагический путь России на века вперед.

Русская дворянская оппозиция была обезглавлена: сотни людей прошли через следствие, попали под подозрение, 115 лучших представителей дворянской интеллигенции отправились кто в Сибирь, кто на Кавказ, кто под надзор в свои имения. Пятеро были повешены. Горько думать о том несостоявшемся подъеме России, которого мы лишились в результате этого, увы, неизбежного урона…

В России установилась суровая цензура, было учреждено Третье отделение Собственной Е.И.В. канцелярии (политический сыск), создан жандармский корпус. Всеобщая подозрительность, доносительство надолго стали нормой жизни; подданные наперебой принялись доказывать свою благонамеренность. Резкое изменение общественной атмосферы в последекабрьской России трагически сказалось в творчестве Гоголя, Лер­монтова. Кровно ощущал трагедию и Пушкин, разом потерявший множество друзей…

Одним из наиболее тяжелых последствий несчастливого восстания стало то, что под подозрение попало русское дворянство как таковое, а новый царь Николай Первый взял за правило опираться на верноподданных немцев: Бенкендорфа, Нессельроде, Канкрина – имя им легион. «Русские дворяне служат России, а немецкие – династии», – объяснял свой выбор император.

Что ж, молодого самодержца можно было понять: его родные отец и дед были убиты дворянскими оппозиционерами в ходе переворотов, он сам чудом уцелел 14 декабря… Он обязан был предотвратить хаос во вверенном ему Богом государстве, он обязан был обеспечить безопасность собственной семьи (ведь среди планов некоторых декабристов было и уничтожение всей династии, и он об этом хорошо знал).

Но тридцатилетний император российский был достаточно умен, однако, чтобы понимать: необходимо не только подавить всякое бунтовское поползновение, надо еще и успокоить общественное мнение, обнадежить его, дать ему повод для примирения с карающей властью.

Публичное и широковещательное решение вернуть «исправившегося» Пушкина из ссылки – идеально соответствовало такой задаче.

Пушкин лишь чудом оказался не замешан в восстании: он накануне собрался было «контрабандой» посетить Петербург, презрев запреты, но… по пути ему встретился поп, да заяц перебежал дорогу – дурные приметы. Суеверные предрассудки, к счастью, удержали его от поездки, и поэт оказался жив и на свободе.

Однако в разговоре один на один с царем честно признался, что, оказавшись в Петербурге, был бы на Сенатской площади вместе со своими друзьями. И разумеется, с ними бы и погиб для света и для творчества. И тогда сегодня мы бы обсуждали только Пушкина-революционера.

Но так или иначе, а соглашение поэта и царя состоялось.

Пушкин заверил Николая в своей лояльности, Николай ответил проявлением высшего доверия, вызволив поэта из ссылки и обещав стать его личным цензором, чтобы избавить того от объяснений со штатной цензурой…

После трехчасовой беседы с глазу на глаз царь вывел поэта со словами «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин»…

* * *

Началась новая страница взаимоотношений поэта и верховной власти. Но и она не была так однозначна и прямолинейна, как нам порой представляют.

Эту тему Пушкин не оставит и в дальнейшем. В 1835 году, когда, казалось бы, никаких надежд на прощение и освобождение декабристов уже не было и быть не могло, он снова обращается – косвенно, конечно, но все понимали! – к Николаю:

ПИР ПЕТРА ПЕРВОГО.

Что пирует царь великий
В Питербурге-городке?..

…Он с подданным мирится;
Виноватому вину
Отпуская, веселится;
Кружку пенит с ним одну;
И в чело его цалует,
Светел сердцем и лицом;
И прощенье торжествует,
Как победу над врагом.

Оправдываясь затем перед читателями в своих верноподданных изъявлениях, он пишет о царе:


Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами…

Вместе с тем, в стихотворении 1827 года «Арион», описав в аллегорической форме сокрушительную политическую катастрофу, поразившую современников, он уверяет:

…Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный...
Погиб и кормщик и пловец! —
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою…

Нет, он не стал слепым в своем патриотическом и верноподданическом порыве. Вслед за Петром Чаадаевым он мог бы сказать: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы».

Не потому ли, отвечая тому же Чаадаеву, Пушкин писал: «Надо признаться, что наше общественное существование представляет грустное явление. Это отсутствие общественного мнения, равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью, истиной, это циничное презрение к мысли и достоинству человека – воистину приводят в отчаяние…».

Однако Пушкин всегда имел в себе достаточно внутренней силы и зоркости, чтобы уметь подняться не только над злобой дня, но и вообще над соблазном тотального критиканства и отрицания. Хрестоматийными стали его строки из того же письма: «Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя. Как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».

И разъяснял: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие».

Впрочем, критический взгляд на общественную жизнь в России Пушкин вполне сохранил. С тою только разницей, что теперь его критика обрушивалась не столько на правительство, сколько на собственных современников и на эпохальные обстоятельства – «ужасный век, ужасные сердца».

О правительстве он писал, скорее, снисходительно: «Правительство все еще
единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было,
от него зависело бы стать во сто раз хуже».

Зато никакого снисхождения не получали от него предтечи нынешних либералов, запечатленные Пушкиным в классическом образе интеллигента-русофоба:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды чистый лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил

И мудро свой возненавидел.

Не был Пушкин снисходителен и к общему ходу жизни. Удивительно современными и прозорливыми кажутся его строки, обращенные к американской демократии:

«С изумлением увидели мы демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую – подавлено неумолимым эгоизмом и страстию к довольству».

Здесь Пушкин как будто заглянул на двести лет вперед, пытаясь предостеречь Россию от повторения ужасного опыта по ту сторону океана, а теперь уже и Запада вообще, подпавшего под власть деспотических меньшинств, диктующих свою волю нормальному большинству…

Возможно, под влиянием столь жестокого разочарования от «передового» опыта бегущих «впереди прогресса» американцев, Пушкин, незадолго до своей гибели, написал удивительные строки (удивительные прежде всего потому, что они вышли из-под пера столь яростного борца с деспотизмом, каким он был на заре своей жизни):

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.


Все это, видите ль, слова, слова, слова
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.


Вот счастье! вот права...

* * *

Многогранное, многомерное творчество Пушкина в разное время привлекало разного читателя разными гранями, порой противоположными. Иногда отношение к великому поэту разъединяло русскую публику, а иногда – объединяло.

Интеллигенцию вообще чрезвычайно трудно, а то и невозможно объединить вокруг неких принципов, идей и идеалов.

Но однажды такая попытка произошла и почти увенчалась успехом – в 1880 году в Москве – и именно на Пушкинских торжествах. Но чем она кончилась?

К этому моменту русская интелигенция была весьма основательно (ну, прямо как в наши дни) разделена на различные идейно-политические группы, вполне непримиримо друг к другу относящи­еся. Либералы, консерваторы, революционные демократы, славянофилы – все они взаимно друг друга терпеть не могли.

Но на какое-то время показалось, что свершилось чудо: старые распри были забыты, идейные враги вдруг обнялись под сенью пушкинского гения, на один день все почувствовали взаим­ную любовь и понимание. Забрезжил призрак Общего Дела. До­шло даже до того, что министр просвещения Андрей Сабуров публично облобызался с опальным писателем Иваном Тургеневым (за что впоследствии был лишен портфеля).

Однако уже назавтра начался легкий обмен колкостями, который пошел крещендо, и гости разъехались с праздника еще большими врагами, чем приехали.

Александр Сергеевич Пушкин прожил очень мало, но успел продумать, перечувствовать и творчески воплотить чрезвычайно много. Столько, что нам, его благодарным наследникам, еще осмысливать и осмысливать.

Не менее достоин осознания и сам его путь мыслителя – историка и историософа. От романтических свободолюбивых, но неосновательных мечтаний юности он, в итоге своей жизни пришел к глубоко и лично выстраданному наблюдению:

«Лучшие и прочнейшие изменения, – написал он незадолго до смерти в неопубликованной статье, известной под названием "Мысли на дороге", – суть те, которые происходят от одного улучшения нравов без насильственных потрясений политических, страшных для человечества».

Это – великая мудрость, к которой нечего добавить. Поистине завещание нашего великого соплеменника.

Сможем ли мы сегодня под сенью пушкинского гения ощутить, хоть ненадолго, русское национальное единство?

Это зависит, в первую очередь, от того, насколько близко к сердцу мы примем его завет.

Яндекс.Метрика