Sidebar

03
Ср, март

Илья Глазунов – Феномен «Иван-Гардизма»

Персоны

1 1950-1960-е годы в искусстве знаменуются следующими процессами, связанными с уходом из жизни Сталина, приходом на его место Хрущева и с радикальной сменой политического курса:

1) резкое прекращение строительства в стиле «сталинского классицизма», открытый реванш конструктивизма в архитектуре и связанных с нею сферах дизайна и прикладного искусства;

2) «ползучее» возвращение авангарда в советское изобразительное искусство, а также неудачная попытка с его стороны полного реванша, сорванная властью;

3) образование «художественного подполья» – андеграунда, авангардистского по форме и диссидентского по содержанию, фронтально противостоящего господствующему направлению соцреализма;

4) проникновение в СССР новых модернистских веяний с Запада в области искусства, их влияние на отечественных художников андеграунда;

5) выход художников андеграунда на западный арт-рынок;

6) мягкая трансформация соцреализма в двух направлениях: меньше реализма, меньше идеологии;

7) успешная атака поп-культуры (массовой культуры) в сфере музыки, дизайна, моды, образа жизни и т.д.

Если иметь в виду, что соцреализм был каким-никаким, но все же развитием русской национальной традиции, а авангардизм, напротив, ее отрицанием, то следует признать, что основным содержанием данного двадцатилетия была борьба за и против традиции, в которой авангардизм, в общем и целом, сильно потеснил противника.

На фоне этой борьбы возник поразительный феномен художника Ильи Глазунова, который умудрился пройти по лезвию ножа, одновременно разрушая и поддерживая традицию, чем нажил себе непримиримых врагов в обоих лагерях. «Двух станов не боец», – сказала когда-то о себе Марина Цветаева, имея в виду противников в Гражданской войне, красных и белых. «Двух станов боец», – мог бы сказать о себе Глазунов.

Этот дуализм природы его художественного дарования и его жизненной позиции, как правило, ускользает от критиков, трактующих этот феномен однобоко. Вот, например, как пишет о нем, так сказать, одна из сторон в процессе: «Первая выставка 26-летнего ленинградского студента Ильи Глазунова состоялась в начале февраля 1957 года в Центральном Доме работников искусств в Москве. Невиданный громоподобный успех, отозвавшийся волной публикаций в мировой прессе, возвещавшей о мощном ударе по социалистическому реализму, нанесенном молодым художником, поставил это событие в разряд исторических явлений».

Что говорить, с Советской властью у Глазунова, православного монархиста по убеждениям, всегда были противоречия. Убийства исторической России, любимой пламенно, художник большевикам простить не мог; не прощал и надругательства над Церковью (а у Хрущева по этой части – особые «заслуги»). Его книга жизни «Россия распятая» самым подробным образом изъясняет позицию, остававшуюся у Ильи Сергеевича неизменной. Были у Глазунова и, как говорится, «стилистические разногласия», эстетические расхождения с Советской властью – читай: с соцреализмом. И определенному новаторству, «модернистским штучкам» Глазунов был не чужд: использовал приемы, свойственные авангарду – например, инклюзии, коллаж и др.

Но главное: он всегда был и оставался до конца своих дней глубоко русским человеком и художником, убежденным националистом, люто ненавидевшим врагов России в любом обличьи – будь то татаро-монголы, гитлеровцы, большевики, Горбачев с Ельциным и Гайдаром и т.д. И разрушители русской культурной традиции, космополиты-западники – хоть бы те же авангардисты или неоконструктивисты, были для него такими же врагами, чего он и не скрывал.

Вместе с тем Глазунов как высокоодаренный художник прекрасно чувствовал те сильные стороны в искусстве авангарда, которые были способны преумножить художественный эффект его картин, расширить аудиторию. Да и «социальный заказ», незримо предъявляемый советской интеллигенцией второго поколения, был ему внятен. Поэтому он, начинавший когда-то как прекрасный традиционалист, способный писать пейзаж и портрет не хуже многих наших классиков, уже в 1950-е годы понял, что ему тесно в рамках традиции. И отважно выломился из этих рамок.

Сам он говорил в шутку, оправдывая такой синтез традиции и новаторства в своем творчестве, что авангардизм-де бывает разный: есть «иван-гардизм», а есть «абрам-гардизм», относя себя, естественно, к первому типу. Подобные шутки, однако, выходили ему боком: власть не могла простить ему форму, а диссидентская общественность, особенно собратья по цеху, – содержания его картин. Больше всего собратьев бесил не столько, может быть очевидный дар и чутье Глазунова, сколько именно то, что он не чуждался приемов, выработанных его противниками, используя, так сказать, их же оружие…

Для Глазунова «отцом родным» (своих мать и отца он потерял в блокаду) оказался очень влиятельный в советском истеблишменте поэт Сергей Михалков, который помог ему и с той нашумевшей выставкой в рамках Фестиваля 1957 года, помогал и в дальнейшем, прикрывая порой от больших неприятностей. Глазунов всю жизнь хранил признательность к нему. И сам, со своей стороны, неустанно поддерживал русских интеллигентов, если видел в них настоящих патриотов, и очень много делал для просвещения их в правильном направлении.

Дело в том, что в мае 1968 в Новгороде прошла организованная Всесоюзным обществом охраны памятников истории и культуры (ВООПИК) конференция «Тысячелетние корни русской культуры», на которой выступили десятки видных деятелей гуманитарной сферы. После чего при ВООПИК была создана секция по комплексному изучению русской истории и культуры, получившая не­гласное название «Русский клуб».

По всей стране быстро возникла сеть русских клубов, ведших колоссальную работу по возрождению русского национального сознания посред­ством лекций и диспутов о русской культуре и истории. Эти клубы или кружки были практически во всех крупных городах с преимущественно русским населением. Неполитическая по своему статусу, эта клубная сеть на деле мобилизовала русскую национально мыслящую интеллигенцию и вела, по сути, политическую пропаганду, направленную против космополитическо-интернационалисти­ческого воспитания, против целенаправленного вытаптывания русских духовных начал. Это была здоровая и естественная реакция русского общества в том числе и на хрущевскую Оттепель, отогревшую русофобов от литературы, архитектуры и искусства.

Так вот, в Москве как раз вокруг Ильи Глазунова в те годы и сложился подобный кружок, в его огромной студии-мастерской под крышей «дома Моссельпрома» на Арбате. Свидетельствует известный критик Владимир Бондаренко, у которого автор этих строк брал интервью в 2011 году: «Ведь вначале русские клубы… Солоухин, естественно, много сделал. Илья Глазунов, конечно же. Кстати говоря, Илья Сергеевич – фигура сложная, и характер у него, мягко говоря, нелегкий. Но то, что в те годы он был одним из тех, кто начинал… он всех притягивал! Только где-нибудь повеяло, кто-то русское слово сказал – Илья Сергеевич его сразу к себе. И начинает раскручивать. Литературу там, прочее… А у него литература такая белогвардейская крутая там шла! – я уж не знаю, какими каналами. И он щедро это раздаривал. И вскормил многих. Я уверен, что даже многие его нынешние оппоненты в патриотическом пространстве начинали-то у него… Я не скрываю, что как только я появился в Москве и заявил свои первые национальные русские позиции, Илья вышел на меня сам. Не то, что я его искал – он сам меня нашел! И – я в мастерской его… Кстати, и ВСХОН Лени Бородина2 тоже же в чем-то вскормил Илья Сергеевич. Одними из зачинателей русского движения были, конечно, Леонид Леонов, Илья Глазунов».

Конечно, для Советской власти Глазунов с его несоветскими убеждениями, с его несоцреалистическим искусством был, как бельмо на глазу. Его всемирная известность, его сотрудничество со многими первыми лицами разных стран, чьи портреты он писал, его популярность в народе заставляли считаться с ним, не позволяли «прижать к ногтю»; художнику многое дозволялось, в том числе периодические персональные выставки. (Хотя в 1977 году имела место принудительная командировка его на БАМ, трехлетняя ссылка, по сути, за картину «Мистерия ХХ века».) Возможно, «модернистские штучки» раздражали художественное, да и политическое начальство. Но народ любил и любит Глазунова не за это, а за верность тому самому народу, за верность России. И народ готов был стоять в очереди, тройным витком опоясывавшей весь огромный Манеж, чтобы попасть на одну из таких выставок. Я свидетельствую это, потому что и сам там стоял.

Так что к тем семи пунктам, перечисляющим особенности художественного бытия СССР в 1950-1960 гг., следует добавить восьмой: появление феномена Ильи Глазунова, восхождение его звезды на небосклоне советского искусства.

Следует сказать и о подвижнических трудах Ильи Глазунова, чья роль как общественного деятеля и педагога никак не меньше его значения как живописца. Ему довелось не только отреставрировать Кремль, это сердце России, придав извечной резиденции наших правителей новый блеск, но бережно сохранив при этом всю историческую прелесть и подлинность. Едва ли не главный подвиг жизни великого мастера – в создании Российской Академии живописи, ваяния и зодчества, вобравшей в себя традиции ряда исторических учебных художественных заведений. А собранные Глазуновым грандиозные, не знающие себе равных коллекции русского и древнерусского искусства, в том числе прикладного и народного! По распоряжению художника в дар народу передано свыше семисот произведений искусства, составивших целый «Музей сословий России».

Низкий поклон Илье Сергеевичу за его жизнь и дела.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Российское искусство Новейшего времени» (М., Самотека, 2019).

2 Леонид Бородин – диссидент и деятель русского православного движения, проведший за свои убеждения шесть лет в мордовских лагерях, в дальнейшем главный редактор журнала «Москва». Был осужден по делу Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа (ВСХСОН) – подпольной антикоммунистической организации, созданной в Ленинграде в 1964 году.

Яндекс.Метрика