Sidebar

03
Ср, март

Новые мехи для нового вина

Рецензии, полемика, анонсы

Сергей Сергеев. Пришествие нации? Книга статей. – М., Скименъ, 2010. – 304 с.

Наши непосредственные ближние – не «бедные всего мира» и
не европейские «белые братья», а рядом живущие русские люди.

С. Сергеев

В русском движении наметился важный поворот, которого мне лично пришлось ждать долго – добрых пятнадцать лет. Он совершался незаметно, постепенно, но необратимо. И вот теперь мы можем взять в руки несомненное свидетельство совершившегося – небольшой томик: сборник статей историка, докторанта МПГУ Сергея Сергеева «Пришествие нации?». Почему такое невзрачное, на первый взгляд, событие (мало ли книг выходит ежедневно, в том числе по русской тематике) я считаю рубежным?

Во-первых, потому что сам автор биографически соотносим с русским движением, синхронен ему: он вываривался в толще движения с начала 1990-х, жил его надеждами и иллюзиями, болел его болезнями, функционировал как его частица, словом – был, что называется, в системе. Именно поэтому тотальная ревизия классического идейного наследия, предпринятая Сергеевым, есть не вызов одиночки, а симптом состояния системы как таковой1.

Во-вторых, потому что выросший в общем контексте движения Сергеев, благодаря природным способностям и профессиональному ревнованию историка, далеко обогнал движение в развитии и получил способность судить о нем не свысока (ибо сам таким был), но с высоты новых умственных достижений и открывшихся интеллектуальных далей. Он, будем надеяться, останется своим для большинства вчерашних единомышленников (хотя уже расплатился за «ересь» редакторским креслом в журнале «Москва»), а значит, послужит примером, маяком. Его авторитетное слово поведет многих и многих к свежим идеям. А его переход из слабеющего сектора традиционалистов-консерваторов в набирающий силу сектор новых единомышленников авангардного склада серьезно усилит наши позиции.

В-третьих... Но для того, чтобы сформулировать это «в-третьих», надо обратиться к текстам.

В небольшую книгу вместилось очень много мысли. Упрощая, я бы выделил три направления: 1) полемика (как со «своими» – русскими национал-патриотами, так и с «чужаками» – либералами, конструктивистами и др.); 2) теоретические опыты о нации и национализме; 3) эссе на темы культуры и биографические очерки. Этот третий раздел не требует специального анализа, поэтому сосредоточусь на первых двух.

Десять заповедей Сергеева

Сразу оговорюсь, что вся книга в целом очень обаятельна – обаянием высокой профессиональной и общей культуры и непритворной русской интеллигентской интонации (тон рассудительный, деликатный и самоироничный). Главное достоинство: автор поразительно много прочел в своей жизни, причем в самых разных сферах и – с пониманием, что важно. Если филологи, знающие историю, – не редкость, ибо литературу иначе не понять, то историки, знающие литературу, как Сергеев2, единичны (я лично, кроме Эйдельмана, с такими и не был знаком). Отсюда не только уместное цитирование широкого круга авторов XIX-XX вв., но и хороший язык, чувство стиля, общая филологическая и библиографическая культура. Книгу приятно читать, она возвышает не только до политических, но и до важных философских проблем.

Основная проблема самой книги, однако, имеет более прикладной характер. Хотя автор позиционируется как архи-традиционалист, «для которого традиция – не экзотическое блюдо, а экзистенциальный центр бытия» (с. 38), на деле он внимательно пересматривает одну за другой все, так сказать, несущие конструкции русского традиционализма и не оставляет от них камня на камне. И что с того, если он причисляет их не к традиционализму, а к «политически бесплодному» консерватизму? Игра в слова не обманет вдумчивого читателя: перед нами давно чаемый русский бунт, осмысленный и беспощадный, ибо это бунт завтрашнего дня против дня вчерашнего3.

Против чего взбунтовался историк и русский националист Сергей Сергеев:

1) против знаменитой уваровской триады «православие – самодержавие – народность», считавшейся провиденциальной формулой России лет эдак более полутораста и остающейся краеугольным камнем для национал-патриотов «первой волны»4. Автор предлагает тотальный размен: православия (правда, сохранив его как «ядро») – на русскую классическую культуру; самодержавия – на просто сильную государственность; народности – на русский национализм (с. 40). Комментарии излишни, кроме одного. Отвечая своим критикам, Сергеев, задетый упреком в «отказе от Православия», выдвигает контраргумент: «создание атмосферы подлинного и деятельного братства внутри русского общества – чем не великая христианская задача?». О, не просто великая – величайшая! Вот только – не христианская: «ибо и грешники дают взаймы грешникам, чтобы получить обратно столько же. Но вы любите врагов ваших» (Лк, 6, 34-35). Если и есть на Земле какой отдельный народ, благом которого Иисус Христос озабочен специально, то это уж во всяком случае не русские;

2) против классической русской философии, в том числе религиозной, которой Сергеев без обиняков выдает блестящее резюме: «В том-то и состоит главный “грех” русской религиозной философии, что она слишком мало анализировала эмпири­ческую действительность, предпочитая предаваться меч­там и фантазиям. В результате у нас отсутствуют подлинно значительные национальные социологические и политоло­гические школы, на которые мы могли бы методологиче­ски опереться, зато имеется гигантский пласт талантливой и увлекательной национальной мифологии» (с. 56). Если добавить сюда достойную сборника избранных афоризмов сентенцию: «1917 год – это Страшный суд над русской религиозной философией» (с. 96), то тему можно считать закрытой;

3) против мистицизма и клерикализма: «Русские сегодня нуждаются не в самоотречении во имя немыслимых мистических идеалов, а в здоровом национальном эгоизме, здоровой национальной демократии, здоровом наци­ональном либерализме» (с. 98-99); «Обилие людей в хра­мах (кстати, далеко не во всех, если брать масштаб России в целом) еще не есть общественное событие, а пока только внутрицерковное... Церковь теоретически могла бы возглавить подъем русского национализма, спо­собствуя необходимому сегодня самоструктурированию русской нации через систему приходов и братств, но и те, и другие до сих пор имеют только внутрицерковное значе­ние» (57);

4) против самой, может быть, страшной нашей «заразы»5 – извечной русской жертвенности и мессианства. Полемизируя с о. Александром Шумским, Сергеев пишет:

«Нация как целое, конеч­но, не только может, но и обязана жить исключительно для себя, в противном случае она будет жить для других наро­дов (например, для тех, представители которых ведут себя в отношении русских на исконно русской территории как завоеватели – см. книгу Д. Соколова-Митрича “Нетаджикские девочки. Нечеченские мальчики”). Если это и есть жертвенность, о которой говорит священник Шумский, то ее я, конечно, уразуметь и принять не смогу, на мой взгляд, это просто мазохизм и национальное самоунижение. Но и мой уважаемый оппонент против того, чтобы русские были народом-донором, народом-подстилкой. Так к какой жерт­венности тогда он призывает не отдельного русского человека, а русский народ в целом? Решительно непонятно. Все это, по-моему, отголоски русского мистического романтизма XIX – начала XX веков, от Чаадаева до Евгения Тру­бецкого с его сентиментальной мечтательностью, с неуем­ным желанием все время спасать какие-то другие народы, а то и весь мир, жертвовать Россией ради постоянно меняющихся интеллигентских химер» (с. 54).

Как профессионал-историк, специализировавшийся на славянофильстве, Сергеев знает и верно указывает, где зарыта собака:

«На пути к синтезу русской национальной мысли необхо­димо преодолеть слабости как западничества, так и славя­нофильства. В первую очередь, нужно окончательно из-жить общий для обоих направлений утопизм... Западнический утопизм заключается в идеализации Европы... Славянофильский утопизм грешил переоценкой поли­тического и духовного могущества России и предлагал ей уж слишком невероятно головокружительные мировые миссии... Варианты отличались разнообразием, но суть их сводилась к одному: Россия обязательно должна кого-то спасать. Минимум – Европу, максимум – человечество. Нет сомнений, что это настроение явилось одним из источников революционно­го мессианизма советской эпохи,.. глу­боко трагический опыт которой, казалось, навсегда излечил нас от глобально-мировых мечтаний. Но, как ни странно, мессианские настроения до сих пор бродят в некоторых патриотических головах» (с. 83-84).

Сергеев выборочно приводит в пример несколько русских неомессианских утопий и метким выстрелом приземляет их все разом: «Почему мессианисты-антиглобалисты увере­ны, что Россия поддержит их смелые дерзания? Насколько известно, все социологические опросы констатируют практически нулевой уровень мессианских настроений в нашем обществе (см., например, статью Леонтия Бызова в сен­тябрьском номере “Москвы” за 2006 год). Боюсь, труба­дуры ВВП (Великого Всечеловеческого Подвига) “страш­но далеки от народа”... Политика России обязана реализовывать не мессианские грезы запоздало романтических интеллектуалов, а прагма­тические интересы нашего народа, который по абсолют­но верному, на мой взгляд, наблюдению Валерия Соловья, “впервые в своей истории хочет жить для себя, а не для других” (см. его работу “Восстание русской этничности” в октябрьском номере “Москвы” за 2006 год). И нельзя не признать, что в целом это желание – вполне нормаль­ная и здоровая реакция на то катастрофическое состояние, в котором русские оказались» (с. 86-87).

Провозглашая подобные истины с середины 1990-х, я был подвергнут остракизму почти во всех русских национал-патриотических кружках6. Тем отраднее видеть, что здоровый прагматизм сегодня объединяет интеллектуальную верхушку Движения.

Сергеев совершенно верно резюмирует: миф об особом пути России (в чаадаевско-соловьевском смысле) «давно уже изжит нашим обществом... Все социологиче­ские опросы, да и сами общественные практики фиксиру­ют практически нулевой уровень мессианских настроений среди русских, особенно молодых поколений. Они не хотят спасать или обновлять мир, они хотят наконец-то просто обустроить свой дом» (с. 98-99).

Я так подробно остановился именно на данном пункте ввиду его чрезвычайной актуальности, первостепенной важности;

5) против фантома коллективизма, который в России – «государствнный, а не общинный – дьявольская разница!»; но также, заодно, и общинности: «Есть очень серьезные основания полагать, что и крестьянская община – “священная корова” славя­нофилов и их незаконных детей народников – также яв­ляется результатом целенаправленной политики Москвы и Петербурга. Во всяком случае, общинное самоуправле­ние было точно придумано графом П.Д. Киселевым в хо­де реформы быта государственных крестьян 1830-1840-х годов, а затем взято за образец и для бывших крепост­ных. Не мифическая община создавала в России армию и флот, заводы и ярмарки, университеты и больницы, театры и монументы – а государство, причем именно пе­тербургское, “западническое” государство (при некото­ром участии дворянства и купечества). В связи с этим, как оценить славянофильскую политологию, по выводам ко­торой государство-“власть” лишь нечто вроде необходи­мого зла для обеспечения внешней безопасности общины-“земли”? Как неумение видеть и интерпретировать факты или как невинную романтическую фантазию? И то, и дру­гое вряд ли пригодится современной русской мысли» (с. 73).

Замечу для непосвященных, что тут наш бунтарь восстает уже не просто против очередной нелепости общественного мнения (которое, по выражению Поля Гаварни, есть глупость каждого, помноженная на глупость всех), но даже против любимого Учителя – профессора Аполлона Кузьмина, что говорит о глубине накопившихся противоречий с традицией;

6) против донельзя обрыдлого народопоклонства. Глубокий знаток творчества славянофилов имеет полное право утверждать: «Поистине роковой, непреднамеренно “данайский” дар славянофильства – “народопоклонство”, которое уна­следовало и вульгаризировало народничество и которое до сих пор продолжает одурманивать даже и светлые рус­ские головы, – убеждение в том, что только тот, кто зани­мается физическим производственным трудом и есть под­линный “народ”, а следовательно, только он и есть но­ситель национального духа; стоит же человеку получить высшее образование, – и он немедленно отрывается от “почвы”» (с. 74). Ошибочность подобных воззрений очевидна.

А между тем, как совершенно правильно постулирует Сергеев, время ориентирует русское движение совсем на другое: «Формирование национально мыслящей элиты – задача номер один для любого нормального государства, И если мы хотим ее успешно решить, то от апологии простонародности нужно отказываться в первую очередь» (с. 75);

7) против панславизма и даже против славянофильства (не только как конкретного исторического явления, контр-парного западничеству, но и как вообще направления мысли). Только «безнадежные оптимисты» (оцените интеллигентскую деликатность эвфемизма!), согласно Сергееву, еще способны верить в славянское братство (с. 75). «Славянофилы, как истинные романтики и к тому же истинные русские люди, без всяких оговорок сломали грань между мифом и эмпирической реальностью, сделав первый средством познания второй, что не могло не при­вести к эффекту “скверного анекдота”» (с. 76). Да уж! Чувствуется в этих словах, насколько надо было проникнуться славянофильством, а после разочароваться и изжить его в себе, чтобы формулировать так остроумно и точно. Вообще, данной теме в книге посвящена даже специальная глава «Ревизия славянофильства», и этим все сказано;

8) против евразийства, соблазнившего, особенно в дугинском варианте, порядочное количество малых сих: «Не спорю, евразийство эффектно, романтично, открывает вроде бы широкие политические перспективы. Одна только беда – оно основано на сплошных подтасовках, будучи “идеологией” в худшем смыс­ле, “умственным вывертом”, по точному определению И.А. Ильина. Оно реанимирует самые нелепые утверждения славянофильства, которые русская мысль к началу XX века как будто уже преодолела» (с. 81-82);

9) против имперской парадигмы, на смену которой должна придти идеология «сбережения народа», по Солженицыну (с. 42). Этому больному вопросу посвящена целая глава «Цена империи» (с. 170-188), соль которой – в очень мягкой, сдержанной, но бескомпромиссной формулировке Сергеева: «Российская империя являет собой самый очевидный антипод национального государства... Национальную политику самодержавия с русской национальной точки зрения нельзя признать удачной»7 (с. 186, 188);

10) против – венец всего! – вообще т.н. «русской идеи» как комплекса обветшалых, мешающих благоприятному развитию Движения представлений (наиглавнейшие из них перечислены выше): «Речь... о самом важном – о собственно физическом существовании нашего народа. Демографические прогнозы неутешительны: при нынешней динамике рождаемости и при планируемой правительством крупномасштабной миграции уже к концу нынешнего столетия русские в России превратятся в нац­меньшинство. При любом раскладе, захотят ли они этому исходу сопротивляться или предпочтут с ним смириться, установка “жить для себя” – неизбежна. В первом слу­чае она поможет мобилизовать волю к победе, во втором – будет способствовать выживанию в чрезвычайно пестром и агрессивном этническом котле. Мне кажется, “простой народ” лучше почувствовал весь трагизм ситуации, чем патриотическая интеллигенция, вcе еще пережевывающая жвачку “русской идеи”. Задача патриотов-интеллектуалов в том, чтобы рационализировать это интуитивное знание и сформулировать четко и ясно пути выхода из кризиса» (с. 87-88).

Жвачка «русской идеи»... Точнее, выразительнее и жестче не скажешь. И по большому счету – справедливей. Браво!

В общем, как итожит сам автор вышеизложенного фронтального отрицания изжившей себя парадигмы: «Двадцать с лишним лет я посвятил иссле­дованию и пропаганде наследия русского традиционализ­ма XIX-XX веков и, в конце концов, пришел к горькому разочарованию в возможности (да и в нужности тоже) це­лостного осуществления его идеалов в современной России» (с. 8).

* * *

Конечно, Сергеев не первый, кто возвысил голос против, казалось бы, железобетонных основ, на деле давно превратившихся в бочку с цементом, в коем по колено увязли и застыли ноги русского движения8. Но он провел «систематическое развенчание системы» так последовательно, с таким знанием дела и пониманием ситуации изнутри, так корректно и неоскорбительно, как вряд ли мог бы сделать кто-либо другой. Пусть все священные коровы русского традиционализма пали под рукой искусного мататдора, но это зрелище вызывает не ужас и отвращение, а восхищение и крики «Оле!».

Нам, русским националистам, давно пора научиться выговаривать свое, без оглядки на любые западные или отечественные традиции. А уж в случае успеха наши «предшественники» сами найдутся.

Граждане конструкторы, на выход, с вещами!

Сергеев мастерски расправляется не только с предрассудками и устаревшими взглядами дней минувших, но и с новомодными заблуждениями века сего, не менее враждебными идеям истинного национализма. И тут достается как западным идолам либерального идеализма, так и их доморощенным жрецам и апостолам.

Насущность этой критики велика. С одной стороны, далеко не случайно антирусский режим специально пригревает и всячески продвигает проповедников конструктивизма, демонстративно и напористо берущих под сомнение объективность расы, этноса, нации (понятия базовые). И вот уже Валерий Тишков9 введен в Общественную палату и возглавляет там комиссию по межнациональным отношениям и свободе совести; а монография Владимира Малахова «Национализм как политическая идеология» рекомендована в качестве учебного посообия для вузов. Претендующие на роль хозяев этнополитического дискурса, чиновники от науки вводят в заблуждение неискушенную публику, порождая в общественном сознании один фантом, вроде мертворожденной «российской нации», за другим.

С другой стороны, проснувшийся интерес молодежи к национальной теме искусно направляется (как можно видеть на примере учебника по национализму, изданного ВШЭ в 2006) по адресу «прогрессивных», «продвинутых» западных исследователей, якобы «глубоко» изучивших вопрос. Преимущественно, разумеется, конструктивистов. В результате в интеллектуально девственной среде массово вызревает «синдром Дугина», когда слабый мозг оказывается не в состоянии справиться с собственной эрудицией и критически осмыслить сильные, но легковесные идеи дутых зарубежных авторитетов, таких как Э. Геллнер, Б. Андерсен, Э. Хобсбаум и др. И русские доверчивые неофиты, вместо того, чтобы биться с теорией «воображаемых сообществ» и «изобретенных наций» как научно ошибочной и политически вредной для дела национализма, восхищенно и трепетно транслируют ее в еще менее просвещенные массы, иногда даже как бы против своей воли, в упор не видя ее кричащих противоречий или не вполне отдавая себе отчет в содеянном10.

Актуальной критике конструктивистских концепций нации и национализма у Сергеева посвящены главки «Организм или конструкт?» и «Миф о гражданской нации». Основные аргументы весьма достойны внимания:

во-первых, Сергеев наблюдательно отмечает: «Ныне в мировом научном сообществе конструктивизм явно занимает ведущие позиции, что на мой взгляд, от­нюдь не свидетельствует об его истинности, а скорее — о серьезной болезни современной западной мысли, окончательно утратившей способность к онтологическому видению бытия и с маразматическим восторгом погрузившейся в субъективистское своеволие» (с. 133). Воистину так, субъективный идеализм давно утвердился в качестве ведущего метода науки Запада, все тупики и ловушки которой проистекают из данного факта11. И вот уже «наиболее последовательный конструктивист – английский исследователь12 Эрнст Геллнер договорился до того, что не нации порождают национализм, а наоборот, последний сам “изобретает нации”» (с. 132);

во-вторых, Сергеев не без ехидства задает риторический вопрос: «Конструктивисты, отрицая этническую природу наций, не могут объяснить, почему для их «изобретения» понадобилась апелляция именно к чувству этнического родства, а не, скажем, к простой со­циальной солидарности или к экономическим интересам. Значит, этническая мобилизация более действенна, чем абстрактно-социальная. Не потому ли, что этничность представляет собой некое онтологическое свойство че­ловеческой природы?» (с. 133). Ответ слишком ясен;

в-третьих, развенчивая адептов «гражданской нации» (упомянутого Тишкова и иже с ним), Сергеев с историческими фактами в руках пытается обосновать именно этническую первооснову даже таких сложносоставных наций, как французы, англичане и американцы13, завершая свой экскурс эффектным выводом: «Приходится с грустью констатировать, что “гражданских наций” в природе не существует, их место обитания – головы либеральных идеологов» (с. 148). Я бы предложил публике совсем другие примеры и аргументы, но вывод готов подтвердить.

Врачу, исцелися сам

Что ж, стройплощадка для возведения здания новой русской идеи расчищена, новые мехи для заполнения их новым русским вином изготовлены. Каким оно будет?

Здесь наши с Сергеевым взгляды совпадают пока далеко не во всем. Если в своих представлениях о том, чего нам, русским, не нужно брать с собою в завтрашний день, Сергеев за протекшие пятнадцать лет догнал меня (и даже местами существенно перегнал в плане основательности суждений), то в смысле постулатов, дефиниций и прогнозов нам еще необходимо доспорить.

Это касается, в первую очередь, основных тем: что есть нация и национализм.

Как нельзя безнаказанно играть с нечистой силой, так, видимо, возня с идеалистами-конструктивистами, даже критическая, не проходит без последствий. В результате той необходимой и важной работы, что была сделана Сергеевым по разгрому оппонентов, кое-что из добросовестно растоптанного им наследия налипло, все же, критику на ботинки. Это касается ложного и/или поверхностного представления о нации как о предмете некоего договора и представления о национализме исключительно как об идеологии. В то время как нация не есть что-то такое, о чем можно договориться с кем бы то ни было – с Богом или людьми. Генезис нации и национализма залегает и шифруется гораздо глубже верхушечной рациональной надстройки – там, где коренится самая природа человека, управляемая отнюдь не разумом, не корой головного мозга, а инстинктами, как у всего живого на Земле.

1. Об этом договориться нельзя

Обидно, однако констатирую: Сергеев привел в своей книге практически идеальное и полностью соответствующее современному дискурсу определение нации, но принадлежит оно не ему, а известному правоведу XIX века А.Д. Градовскому, который еще в 1873 году отчеканил: «Совокупность лиц, связанных единством происхождения, языка, цивилизации и исторического прошлого», которая при этом «имеет образовывать особую политическую единицу, то есть государство». Если закрыть глаза на то, что Градовский пользовался русским термином «народность» вместо малоупотребительной тогда латинской «нации», тут ни убавить, ни прибавить: нация вся как есть. Причем в самом актуальном смысле слова – достаточно сравнить это определение с тем, что ныне дают коллеги Градовского – юристы-цивилисты, профессора СПбГУ П.А. Оль и Р.А. Ромашов 14, которые пришли к выводу, что нация есть такая фаза развития этноса, в которой он обретает свой суверенитет, выражающийся в собственной государственности. (И – более краткое, но равнозначное определение: нация – это государствообразующий этнос). В ходе работы над монографией «Этнос и нация» мне пришлось досконально разбираться с хитросплетениями нациеведения, и я присягаю: более совершенной формулировки на сегодня не существует.

К сожалению, Сергеев прошел мимо им же самим обнаруженного перла Градовского и встал на зыбкую почву самодеятельного словотворчества. Между тем, современное нациеведение уже непредставимо без книги А.Й. Элеза «Критика этнологии», ссылки на которую я у Сергеева не нашел. Да и в моей упомянутой выше монографии можно было бы найти небесполезную историю вопроса. Такой труд сэкономил бы Сергееву усилия и предостерег от излишнего пафоса первооткрывателя.

Что же такое нация по Сергееву? Дважды он повторяет в разных разделах полюбившуюся ему формулировку: «Нация – это форма, которую этнос приобретает в условиях современного общества, главная ее особенность – выдвижение на первый план проблемы политического и культурного единства» (с. 133, 164)15.

Казалось бы – довольно близко к формуле, созданной русскими юристами, но: 1) феномен «политического и культурного единства» покрывается одним термином «суверенитет», а оно, в свою очередь, раскрывается в слове «государственность», от которого, таким образом, никак нельзя уйти в дефиниции; 2) суверенитет и государственность народов – примета не только Нового времени, а следовательно нации, причем именно этнонации, были и ранее (к примеру, римская нация республиканского периода, еврейская нация эпохи Израильского царства и др.).

Чувствуя несовершенство своей формулировки, Сергеев в главке «Нация в русской истории» пытается уточнить – и... срывается в типичный конструктивистский идеализм: «Нация – это культурно-политическая общность, постулирующая в качестве основания своего бытия собственные суверенность и самоценность» (с. 164-165).

Из этой уточненной, «усовершенствованной» дефиниции исчезли, как видим, естественно-биологическое основание нации (этнос), а также идея развития, эволюции, становления, стадиальности. Зато появился, выпятился и пожрал объективную суть предмета – субъективно-идеалистический фактор: нация, оказывается, должна что-то о себе самой постулировать (кто именно это должен делать от лица нации, не указано).

Чем такое определение (нация есть то, что она сама о себе думает) лучше соловьевского (нация есть то, что думает о ней Бог) – я, право, понять не в силах. Зато я понимаю отлично, что любой объект является самим собой независимо от того, кто и что о нем думает (в т.ч. он сам), и задача историка – как раз выявить эту объективную суть16. Остроумно критикуя Вл. Соловьева именно за указанную несуразицу, Сергеев забыл подставить себе то же зеркало.

Эта неосторожность дорого обошлась автору. Коготок увяз... Сергеев делает уступку за уступкой своим же оппонентам, которых только что разнес в пух и прах. От условного «пусть (согласимся на минуту) нация как единое целое – идеологическая фикция, но национальное чувство, которому подвержены миллионы... никак не может быть названо фиктивным» (с. 166) – до откровенно капитулянтского: «Мысль конструктивиста Э. Геллнера о том, что национализм предшествует нациям, имеет вполне рациональное зерно, во всяком случае, национализм точно предшествует оформлению нации в пределах всего на­селения той или иной страны, так сказать, “большую на­цию” конструирует “малая нация” в лице политической и культурной элиты» (с. 163). Как тут не вспомнить отца философского идеализма Платона, учившего, что идея стола предшествовала в мире появлению стола как такового.

Дело, однако, в том, что бывают нации и «нации». В одном случае мы имеем дело с мононуклеарной структурой, выращенной из общего этнического ядра (немцы, русские, евреи и т.д.), а в другом – со структурой комбинированной, представляющей собой этнический конгломерат (французы, итальянцы, англичане), в отношении которого пресловутая сентенция Ренана о нации как ежедневном плебисците не так уж бессмысленна. Мононуклеарная нация, те же русские, не требует никаких манифестаций, она просто есть – и все тут; а вот конгломерат может осуществиться как «нация» только через умственное насилие (вариант: плебисцит). Однако, является ли он воистину нацией – вот вопрос!

Пример французов, уже вырождающихся, но так и не успевших ею стать (отчаянная попытка Ренана подвести теорию под этот факт не помогла), говорит: нет, не является. Конгломерат – он и есть конгломерат: сегодня в нем десять компонентов, завтра сто, но сколько еще ни добавляй, а его суть от того не изменится. Беда в том, что рано или поздно возросшие этнические компоненты перестают ассимилироваться и норовят создавать анклавы, после чего распад такой «нации» – лишь дело времени, как свидетельствует судьба Рима, Византии и др.

Вышеприведенное «капитулянтское» заявление Сергеева обязывает возразить с позиций не только нациеведения, но и этнополитики. Однако не менее важное расхождение с автором ждет впереди. Он заявил:

«Мне представляется совершенно верным тезис о принципиальной новизне наций Нового времени по отношению к досовременным этносам. Нация в сравнении со средневековым обществом поражает своей социальной, политической и культурной гомогенностью. В нации преодолеваются сословные и прочие групповые разделения, образуется единое для всех ее членов социальное, политическое, правовое, экономическое и культурное поле. Нация едина социально (ни одна социальная группа формально не являет­ся привилегированной), политически (она живет в одном суверенном государстве, не предполагающем внутри себя никаких других политических образований), юридически (в этом государстве действует единое и обязательное для всех законодательство), экономически (внутренний национальный рынок, национальное разделение труда, государственная банковская система) и культурно (все сверху донизу должны знать, кто такие Данте, Шекспир или Гете и относиться к ним с благоговением)» (с. 163-164).

На мой взгляд, такой подход излишне усложняет простую и ясную сущность нации как этноса, развившегося до стадии собственного государства. После такой решительной нотации остается, однако, совершенно неясным, почему, собственно, нация обязательно должна быть гомогенной? Кто это сказал, доказал? Где такую гомогенную нацию можно видеть? Да, подобные декларации порой звучат, но доказательной силы не имеют.

Возьмем, к примеру, самое яркое проявление нации в Новейшее время, а именно, немцев образца 1933-1945 гг. На поверхности мы видим идею тотального единства: одна нация, одна партия, один вождь и т.д. Но были ли преодолены «сословные и прочие групповые разделения», образовалось ли «единое для всех ее членов социальное, политическое, правовое, экономическое и культурное поле» и т.д.? Нет, никакой гомогенности тут не было и в помине. Перед нами – очень жестко структурированное, разбитое на классы, сословия, корпорации и иные группы с весьма стабильными границами общество, в котором еще и действовал, играя не последнюю роль во всех сферах жизни, вовсе закрытый орден национальной суперэлиты – СС. А между тем, в плане национальной сплоченности, солидарности, идейно-политического единства немцам тех лет можно только остро завидовать (если отвлечься от финала, конечно). Уровень национальной консолидации – недостижимый для нас сегодняшних.

Итак, вооружимся «бритвой Оккама» и освободимся от «лишних сущностей», в данном случае – фантомных предикатов нации. Интересно, что против явно надуманного тезиса об обязательной гомогенности нации резко возражает не кто иной как Виссарион Белинский, которого сам же Сергеев цитирует с пиететом: «Под "народом" всег­да разумеют массу народонаселения, самый низший и основной слой государства. Под "нацией" разумеют весь народ, все сословия, от низшего до высшего, составляющие государственное тело» (с. 192). Понятно, бывает что-либо одно из двух: либо гомогенность, либо – высшие и низшие сословия. Пример социально однородного общества в истории зафиксирован лишь однажды: советский народ, если верить Леониду Брежневу.

Почему столь эрудированный, умный, проницательный и скептический автор попал в простую ловушку? Потому что сам себе ее и выстроил, поддавшись обаянию интеллектуальных баек конструктивистов? Потому что признал, вслед за ними: «Нельзя делать вид, что не было гигантских рукотворных усилий по формированию современных наций со стороны интеллек­туалов и правительств» (с. 161)? Загадка. Характерно, однако, что в пример таких усилий Сергеев приводит лишь известные мистификации этнических эпосов, состряпанные Макферсоном и Ганкой, которые имели (и могли иметь) успех единственно потому, что для этого была подлинная материальная – биологическая! – основа: кровь, этнос, шотландский и чешский. Других аргументов нет. Но я готов побиться об заклад, что кто бы ни разработал, по примеру названных, мифологию хоббитов, купно с их псевдо-эпосом, хоббитанская нация в результате от этого не возникнет. Напротив того, есть вполне известные нации (исландцы, норвежцы, киргизы, финны и др.), чьи немистифицированные эпосы тоже вполне известны («Круг Земной» Снорри Стурлусона, «Манас», «Калевала»» и др.). Считать подобные литературные памятники, по образцу коих творятся мистификации, «рукотворными усилиями по формированию наций», мне кажется довольно нелепым и анахроничным. Такой уступки идеализму делать нельзя, особенно раздолбав (и справедливо!) перед этим наш родной, русский традиционный идеализм.

Поистине, идеецентризм для историка противопоказан в принципе, особенно если он – историк идей. Не стоит забывать, что сознание вторично, а первична – материя.

Экстраполируя свой теоретический посыл в Россию, Сергеев, на мой взгляд, закономерно ошибается, считая, что сегодня происходит «первое пришествие русской нации» (с. 155). Но ведь русское национальное государство у нас уже было17! Следовательно, русские имели суверенитет, а с ним и статус нации еще во времена Земских соборов, но затем, по мере усиления имперской и династической тенденций, постепенно его утратили. И сейчас остро стоит вопрос: сумеем ли вернуть? Такая трактовка проблемы, мне кажется, менее располагает к опасному благодушию и носит более мобилизующий характер.

2. Опасная логика

Между тем, идеалистическое понимание нации, само собой, ведет к идеалистическому пониманию национализма – и тоже в конструктивистском духе.

Конечно, национализм проявляет себя (именно проявляет!) в том числе в форме идеологии. Однако трактовать национализм исключительно как идеологию, а не как чувство и/или врожденный инстинкт, означает выдавать проявление сущности за саму сущность. Такова родовая травма типового конструктивиста. Она обусловлена именно пониманием нации как интеллектуального, идеологического продукта; связь этих понятий самая прямая: сказал «А», изволь сказать и «Б». Как это делает тот же Малахов в своем учебном пособии. Мне уже приходилось критиковать такой подход18, не стану повторяться, но лишь покажу, куда он может завести.

Вначале Сергеев просто именует национализм идеологией (с. 48, 59), придавая ей положительное значение и мобилизационный потенциал. Но дальше происходит странная редукция этого важного понятия. Автор риторически спрашивает: «Большой и сложный вопрос: является ли национализм особой идеологией?». И отвечает: «Есть серезные основания считать его служебным идейно-эмоциональным комплексом, который могут использовать в своих целях любые идеологии» (с. 166).

Конструктивисты «отдыхают»!

Увы, стоит отнестись к национализму как к идеологии, то есть как к инструменту, а не как к движителю, который сам располагает обширным инструментарием, дойдешь и до такой мысли. Чтобы далее опуститься еще ступенью ниже: «Национализм сам по себе не выдвигает какого-то особого, одно­му ему присущего проекта общественно-политического устройства, ему волей-неволей приходится “вписываться” в подобные проекты, содержащиеся в традициона­лизме, либерализме или социализме. С этой точки зрения национализм есть лишь “субидеология”, важный, но не единственный элемент всякой влиятельной идеологии» (с. 168).

Даже не верится, что это написано в наши дни, когда лозунг «Даешь русское национальное государство!» объединил русских националистов всех мастей столь явно, столь наглядно19. (О конкретных проектах такого государства у нас, надеюсь, будет возможность поговорить на страницах ВН.)

Свою анти-апологию национализма Сергеев завершает так, что аплодисмент либерального лагеря начинает звучать в ушах с силой океанического прибоя: «Национализм – идеология очень своеобразная, чрезвычайно пластичная и на удивление небогатая в теоретическом плане» (с. 169). Уж не знаю, какого богатства искал автор, избалованный разнообразием русской идеалистической традиции (и как только он нашел в себе силы отказаться от этого изобилия, этой «цветущей сложности»?). Но позволю себе заметить, что удивляться вряд ли стоило, ведь это мифов бывает множество, а истина – одна, и она всегда, как мы знаем, конкретна. Одна. И впрямь, не богато.

Не случайно, как видно, Сергеев, удрученный этим небогатством, призывает к созданию «нового русского мифа» (с. 89). Боже упаси! Никаких мифов больше! А то как бы не пришлось историку XXII века разбирать завалы новой, националистической мифологии и проводить новую «ревизию аксиом», отыскивая причины очередного и окончательного провала русских националистов.

Недобитую традицию – добить!

Итак, Сергеев прекрасно подготовил для русского национализма новые мехи (за что ему большое спасибо), но ничего подходящего туда сам пока не влил. Несмотря на обилие блестящих мыслей, интереснейших фактов и наблюдений, будоражащих мысль гипотез, небогатая теория национализма не была им заметно обогащена.

Почему? В целом, ясно: идеализм русской традиции (в том числе, религиозно-философской), изучению и пропаганде которой автор, по его собственному признанию, посвятил двадцать лет, держит цепко, въедается в мозг. Это во-первых.

А во-вторых, Сергеев, проявивший себя незаурядным разрушителем традиций, чей внимательный, точный, вдумчивый исторический анализ разбивал на наших глазах один миф или предрассудок за другим, забыл разбить еще один такой, причем важнейший.

Он и сам это знает и прекрасно понимает: «Традиционная русская мысль всегда чуралась биологизаторских концепций нации (за исключением, пожалуй, на­ционализма начала прошлого века в лице М.О. Меньши­кова или П.И. Ковалевского)» (с. 153). Ну, я бы добавил сюда еще и Суворина, и, конечно же, Василия Розанова, и не только; да, русская дореволюционная мысль с роковым опозданием дозрела до биологизма, но какие имена! Один Меньшиков чего стоит...

Оправдывая, более для самого себя, это «чурание», Сергеев поясняет: «Не­возможно показать и объяснить трансформацию биоло­гических признаков этноса (тех же отпечатков пальцев) в культуру и социальность» (с. 154).

Ан, вот и нет! Во-первых, именно по отпечаткам пальцев на глиняных изделиях каменного века ученые делают совершенно неопровержимый и далеко идущий вывод о том, что мы, русские, – прямые потомки тех самых гончаров и наследники той самой культуры и социальности, которые существовали на нашей земле в весьма далекие времена.

А во-вторых – и это гораздо серьезнее – биологические различия этносов касаются не только дерматоглифических узоров (это лишь один из многих десятков этнодиагностических маркеров), но и устройства головного мозга. Расовые и даже племенные мозги – это объективная реальность, зафиксированная многими исследованиями. От этого уже так просто не отмахнешься. Связь соматики с самыми высшими проявлениями духовности есть медицинский факт, от которого никуда не спрятаться. Соматика же, как ни крути, носит расовый и этнический характер. Это тоже факт. Saрienti sat.

Меньшиков, Ковалевский, Розанов... Примкнувший к ним, не убоявшись, выдающийся историк Валерий Соловей... Чем плоха компания, Сергей Михайлович? Правда, придется потерпеть рядом еще и «записного националиста» Севастьянова, но на что не пойдешь ради общего дела!

* * *

В книге Сергеева много есть еще такого, о чем бы мне хотелось поговорить подробнее, поспорить, благо наши научные интересы, как выяснилось, слишком во многом совпадают. Но я не буду здесь обсуждать ни проблемы русской интеллигенции и среднего класса, на которого уповает автор (это сделано мной в другом месте20); ни проблемы словесности и культуры (это требует иной площадки); ни проблему русского характера21; ни трагическое заблуждение насчет принадлежности русских и России к Европе (быть европеоидом еще не значит быть европейцем); ни многого другого, повод к чему подает книга. И даже такой важный предмет для спора, как отношение русских националистов к режиму и Кремлю (Сергеев, на мой взгляд, питает здесь необоснованные надежды), оставлю для другого случая.

В заключение скажу кратко. Новые мехи русского движения ждут нового вина. Пожелаем всем нам – а Сергею Сергееву особо – успеха в его изготовлении.

1 В опорном для традиционалистов журнале «Москва», где Сергеев долгие годы работал, а с 2008 по 2010 гг. был главным редактором, на мое имя и творчество, по его собственному признанию, было наложено жесткое табу. Тем важнее было обнаружить почти полный свод своих заветных тезисов под обложкой новой книги (правда, при этом фигура умолчания перешла и в сборник). Такая трещина в стене дорогого стоит. Мне морально непросто анализировать книгу Сергеева, поскольку по очень многим вопросам, им поднимаемым, мною были опубликованы ранее статьи в центральной печати и даже книги. В чем-то (основном) наши позиции совпадают, а в чем-то – нет, но я старался судить непредвзято.

2 И, попутно замечу, кино, отечественное и мировое.

3 О многом говорят одни даже заглавия разделов, глав и главок: «Ревизия славянофильства», «Ревизия аксиом», «Русский традиционализм: переоценка ценностей». Ключевые слова – ревизия, переоценка – свидетельство главного направления мысли ученого. «Работа над ошибками» отняла у него более десяти лет, но дело того стоило.

4 Классификация Сергеева: «Прочерчу схему трех волн. “Русизм” 60-80-х ставил во главу угла русский вопрос и решал его, опираясь на восхищенно открываемую в те годы русскую религиозную философию. “Евразийство” 90-х растворяло русский вопрос в лево-правой имперскости, используя те или иные актуальные концепции социально-политического знания. “Русизм” 2000-х вернулся к русскому вопросу как центральному, переняв и преумножив аналитический инструментарий предыдущей волны» (с. 249-250).

5 Термин XVIII века, означает: «рана», «ущерб» (от глагола «разить»).

6 Какую бурю негодования в среде, казалось бы, единомышленников вызвал такой, например, мой тезис: «Нужно ясно понимать: вообще любой глобализационный проект, включая наши собственные, гибелен сегодня для русского народа» (Политическая программа РНОД, 2002).

7 Прекрасно, что подобные идеи сегодня постепенно становятся общим местом в воззрениях русских националистов, благодаря, в том числе, резонансным работам историков Валерия и Татьяны Соловей, историка и публициста Александра Самоварова и других. Между тем, сравнительно еще недавно, каких-то 10-15 лет тому назад, антиимперская аргументация воспринималась чуть ли не как измена Родине. Помню, какое негодование, в частности, вызвала глава «Империя: цель и цена» (обращу внимание на перекличку Сергеева с этим названием) из моей книги «Чего от нас хотят евреи» (1999).

8 С искренним возмущением доктор философии, редактор «НГ-сценариев» Сергей Королев еще десять лет назад честил меня за неожиданный (для него) отказ от изживших себя «фундаментальных констант». «Севастьянов выступает против тысячелетней логики российской истории», – негодовал он. А я тогда же отвечал: «Да, был у нас такой замечательно интересный этап духовного развития, но – в прошлом. И выводы и рекомендации эти блестящие философы давали в прошлом очень интересные и замечательные. А вот в настоящем от них приходится решительно отказываться. Почему? Да потому, что веками развивавшиеся имперские тенденции русского этноса сегодня обернулись своей противоположностью. И вся русская классическая философия, аккумулировавшая вековой русский опыт и оформлявшая в духовной сфере указанные имперские тенденции (отсюда – концепции “всемирности”, “всечеловечности” русского человека), оказалась сегодня совершенно не ко двору. Она повисает в воздухе, лишенная почвы, болтая изящными ножками. Любоваться – можно; пользоваться – нет». Сколь отрадно мне сегодня читать аналогичные выводы Сергеева!

9 Директор Института этнологии и антропологии РАН и одновременно, парадоксальным образом, автор книг «Забыть о нации» и «Реквием по этносу».

10 За примерами ходить не далеко: Михаил Ремизов. Нация: конструкт или реальность? Пролегомены к критике конструктивизма в науке о нации. – ВН № 1, 2010; Александр Храмов. Национализм и модернизация. Теория и перспективы либерального национализма. – ВН № 2, 2010; и др.

11 Аналогичный упрек западной традиции нациеведения см. также в предыдущем очерке.

12 Еврей, как и Э. Хобсбаум, уточняет Сергеев на с. 138.

13 С моей точки зрения, сегодня эта этническая основа, если и была когда-то (насчет французов это особенно сомнительно), уже претерпела неприемлемый для идентичности ущерб, что ведет названные «нации» к этнической фрагментации и конечному распаду и гибели. Лидируют в этом трагическом процессе, естественно, французы, именно потому, что они и не были никогда настоящей нацией, а только этническим конгломератом, стиснутым в рамках согражданства. Но подобный конгломерат – всего лишь салат, в который сегодня добавили ананас, а завтра селедку; но только что ни добавляй, а нацией это не будет, и «кушать» такой «салат» нельзя, его ждет историческая помойка.

14 Оль П.А., Ромашов Р.А. Нация. (Генезис понятия и вопросы правосубъектности). – СПб, Изд-во Юридического ин-та, 2002.

15 Во втором эпизоде Сергеев счел нужным уточнить: этнос – это-де «естественная биологически-культурная общность». К сожалению, это лишь популярное заблуждение, ибо этносы существовали как биологические единицы, продукты дивергенции рас, уже тогда, когда никакой особой этнической культуры, кроме обще-неолитической (и даже, вероятно, палеолитической), еще не было.

16 Как человек, немало натрудившийся с проблемой дефиниций в социологии вообще, а в этнологии и антропологии в частности, должен заявить, что феномен нации невозможно постичь вне соотнесения с феноменом этноса, а сей – вне соотнесения с феноменом расы. От этой печки и приходится танцевать, если стремиться к истине. Боязнь биологизма – типичный предрассудок гуманитария-антропоцентриста. Но сегодня его с успехом преодолевают как историки (например, В.Д. Соловей), так и филологи (например, А.Н. Севастьянов). Надо дерзать!

17 Мавродин В.В. Образование русского национального государства. Издание второе. – М., ОГИЗ – Госполитиздат, 1941.

18 А.С. Русские: жить или умереть? // Размышления над книгой. – ВН № 3, 2010. – С. 67.

19 См.. об этом: Александр Севастьянов. Семнадцать мгновений истины, или Наш ответ Данилину. – Наш современник № 10, 2009.

20 Севастьянов А.Н. Диктатура интеллигенции против утопии среднего класса. – М., Книжный мир, 2009.

21 См. следующий очерк.

Яндекс.Метрика