Sidebar

26
Пт, фев

О русском факторе начистоту

Русский вопрос

«Сейчас наиболее яркой доминантой в обществе
является развитие патриотических, или, если хотите,
националистических настроений. На ближайшее время
можно с уверенностью прогнозировать именно этот вектор.
Вот что отличает наступивший период от прошедшего десятилетия».

Олег Добродеев, председатель ВГТРК.
Интервью С.Шаповалу («Фигуры и лица» 08.06.2000 г.)

Прежде всего я хотел бы поблагодарить всех, кто помог вывести тему русского национального фактора на уровень «большой» полемики. Давно пора поговорить о вещах серьезных – и не языком ликбеза.

Теория и практика

Поместив в «НГ-Сценариях» бок о бок научный доклад департамента политических проблем Фонда «Реформа» под руководством Андраника Миграняна, озаглавленный «Русский фактор в российской политике» (далее: доклад группы Миграняна) и мою статью «Не бойтесь неизбежного», редакция «НГ» поступила весьма остроумно. Ибо перед читателем предстали на одной полосе «сухая теория» и «живая практика» русской национальной политики.

Доклад хорош тем, что, во-первых, включает в себя историческую ретроспективу; историзм – достоинство, совершенно, как правило, незнакомое спекулятивной философии, пытающейся рассуждать о метафизике «русской идеи». Во-вторых, ощутим серьезный мониторинг русской проблемы за последнее десятилетие (хотя не упоминается ни одно имя, кроме Жириновского, не приводится ни одна цитата, из-за чего возникает привкус беспредметности). Это не случайное впечатление: некоторые авторы доклада давно отмечены добротными научными публикациями по русской теме. Так, например, В. Соловей – один из авторов замечательной, я бы даже сказал, рубежной, хотя и недооцененной критикой монографии «Русский народ: Историческая судьба в ХХ веке» (М., 1993. – Мой разбор этой книги см. в ст.: Русская перспектива. – «Наш современник», №7 1998).

Два вышеназванных достоинства обеспечили, в-третьих, научную достоверность ряда выводов, сформулированных на афористическом уровне. На правах активного участника русского движения, посвященного во «внутренние обстоятельства», я позволю себе апробировать следующие из них:

– «Ведущее положение русских в Российской Федерации объективно предопределено их численностью (85% населения страны), местом в социально-профессиональной структуре общества, исторической ролью в создании Российского государства (русские были и остаются его несущим стержнем), значительным влиянием русской культуры и распространенностью русского языка. Политическая стабильность России, ее настоящее и будущее в значительной мере зависят от самочувствия русского народа»;

– «На излете советской эпохи русский народ оказался наиболее денационализированным из всех крупных этносов СССР»;

– «СССР погиб во многом потому, что русские не захотели более его держать: бремя империи подточило жизненные силы русской нации, и она встретила ее разрушение не без горечи, но и без сопротивления»;

– «В правление Ельцина задача строительства полноценного национального государства так и не была решена; вплоть до сегодняшнего дня Россия, скорее, остается протогосударством»;

– «В большинстве своем русские предпочитают идентифицировать себя по этнонациональной принадлежности, а не по гражданству»;

– «Советская форма имперской идентичности русских переживает кризис при одновременном усилении этнонациональной идентичности»;

– «Почти для половины респондентов характерна этнизация строящегося государства, восприятие его прежде всего как русской России. 47% опрошенных (им противостоят 34%) согласны с тем, что «надо стремиться к созданию государства, в котором русские признаются главной нацией»… Можно четко констатировать, что превалирующие в русском массовом сознании тенденции составляют питательную почву для развития русского национализма»;

– «За последнее десятилетие число сторонников русского национализма в России выросло более чем наполовину: с 10-12% в середине 90-х гг. до 16-18% в конце 90-х.»;

– «Образно говоря, всякий русский националист – государственник, но не каждый российский государственник – русский националист».

Нетрудно заметить, что все перечисленные тезисы группы Миграняна почти дословно повторяют опорные мысли моих статей «Как и почему я стал националистом» и «Не бойтесь неизбежного», ставят на них, так сказать, пробу высшей учености. Но, как известно, бытие шагает впереди осмысляющего его сознания, и практика постоянно корректирует теорию. Вот и мне приходится не только благодарить авторов за грамотный и увлекательный доклад, но кое в чем и поспорить с ними – опять-таки на правах деятельного русского националиста (идеолога и политика), предложив иную трактовку фактов, выношенную внутри русского движения.

Славянская общинность и русский национализм

Объясняя денационализированность русского народа «на излете советской эпохи» тем, что в Российской империи русский этнический фактор не акцентировался, а в советской империи – подавлялся, авторы, конечно правы. Все это – тяжелое политическое наследство трехсотлетней истории, которое мы сегодня довольно успешно преодолеваем. Но есть обстоятельства и помимо политических, о которых они не сказали. Уж если «копать» историю – то, по возможности, на максимальную глубину.

Слабость и дефективность русской этнической самоидентификации уходит корнями очень далеко, по меньшей мере в VI-VIII века. Ибо в отличие от многих этносов, живущих замкнутой, иерархичной, культивирующей генеалогию и чувство “крови”, отрицающей всякую ассимиляцию кровнородственной общиной (таковы, например, чеченцы, евреи, викинги-норманны и др.), почти все славянские племена, как установлено, жили общиной территориальной (проф. А.Г.Кузьмин. Истоки русского национального характера. – В кн.: Русский народ: Историческая судьба в ХХ веке). Разница между двумя типами общин принципиальна и глубока.

Психологии людей, живущих той или другой формой общины, кардинально различаются. Племена у славян назывались по месту обитания, а не по имени предка, как, скажем, у германцев или евреев. Всякий, кто поселялся со славянами на одной территории, автоматически получал право включиться в общину, взять себе из нее жену. Славяне не выстраивали генеалогических лестниц (современные чеченцы могут порой насчитать до сорока предков, о евреях я уж и не говорю!), не придавали значения происхождению. Особо следует отметить, что своих рабов славяне держали в рабстве непродолжительное время, после чего им предлагалось либо за некоторый выкуп уехать домой, либо остаться у бывших хозяев на положении свободных людей, при чем предполагались и брачные союзы с бывшими рабами. (В кровнородственной общине это в принципе невозможно.) Развитию ассимилятивности как национального русского свойства способствовала полигамия, установившаяся у большинства славянских племен. Дети разных, в том числе по крови, жен были равны между собой.

Отсутствие генеалогического мышления, генеалогической иерархии предопределило и славянский демократизм, поскольку старейшины не наследовали свой сан, а избирались народом. В отношении большей части славян этот порядок отмечался византийскими хронистами уже с VI века. (Характерно, что особняком стояли одни поляне, организованные по принципу кровнородственной общины, – предки нынешних поляков и украинцев. У тех и других, как известно, с национализмом все в порядке.) Это значит, что никакие соображения “кровной чистоты” не могли быть препятствием для карьеры ассимилированных индивидуумов. Завоевав в VI-VII вв. большую часть Центральной Европы, славяне нигде не установили своего господства. Точно так же, как их потомки, дошедшие в ХVI-XIX вв. до Тихого океана.

Защита семьи, рода-племени не выдвигалась славянами в качестве отдельной задачи, уступая идее защиты “родной земли”. Патриотическая доминанта абсолютно превалировала над националистической. Обычай кровной мести отсутствовал. В то же время у многих народов древних и современных – скандинавов, корсиканцев, чеченцев, евреев, сицилийцев и др. – существуют законы и правила, предполагающие борьбу не на жизнь, а на смерть, когда нужно отстаивать интересы близких по крови лиц (степень близости может быть разной), существует и обычай кровной мести.

Все вышесказанное позволяет доктору исторических наук Аполлону Кузьмину сделать однозначный вывод: “Территориальная община и является объяснением колоссальной способности славян ассимилировать другие народы... и ассимилироваться самим”. До определенного момента это свойство положительно сказывалось на государственном строительстве России.

После взятия славянских племен под эгиду «руси» (ославяненных иллиро-венетских племен) и принятия христианства, этнический принцип консолидации по-прежнему мало присутствовал в русском обществе, хотя сама «русь» относится к кровнородственному типу общины. Преобладали принципы политические (признаешь власть «руси» – значит, русский; недаром этот этноним с точки зрения грамматики – не существительное, а притяжательное прилагательное), государственно-территориальные, наконец – конфессиональные («православный – значит, русский», хотя христианство в принципе интернационально).

Вплоть до XVII века, когда вчерне сложилась русская этнонация, высокая ассимилятивность русских играла позитивную роль, работая на адаптацию периферии по всему ареалу обитания русского народа и на расширение русской ойкумены. Это же свойство помогало русским в имперский период их развития.

Но данная фаза русской истории закончилась – и бесповоротно. Более того, в силу этнодемографических причин она обращается в свою противоположность. В новых условиях инерция высокой ассимилятивности русских – едва ли не главный тормоз строительства национального русского государства. Она вообще вряд ли совместима с выживанием русской нации. Приживление к русскому менталитету именно акцентированной этнической идентичности, а также максимальная редукция архаических типов русской идентичности, – вопрос жизни и смерти для нас. Речь идет не более не менее как о вынужденной полной смене «русской парадигмы». Но об этом – ниже.

О наших предшественниках

Несмотря на то, что неэтнические компоненты русской идентичности превалировали в нашем менталитете до недавнего времени, неверно полагать, как это делает группа Миграняна, что «имперская составляющая русского сознания оформилась быстрее, чем у русских возникло осознание этнической принадлежности к единому народу». Говоря так, докладчики вычеркивают весьма значительный период, когда русские блистательно вели победные войны в XVIII-XIX вв., что привело к бурному развитию русского этнонационализма при Екатерине Великой, Александре Благословенном и Николае Первом. (Апофеозом этого периода были, конечно, разгром Наполеона и взятие Парижа, но он продолжался и далее: усмирение Варшавы, взятие Эрзерума, разгром персов, турок, пленение Шамиля и т.п.) Уместно вспомнить восклицание Александра Суворова: «Мы русские – какой восторг!» или его же отповедь Павлу Первому: «Пудра не порох, коса – не тесак, а я, Ваше Величество, не немец, а природный русак!». Естественным, само собой разумеющимся был русский национализм Кутузова, Растопчина, Дениса Давыдова и т.д. Богатый русско-националистический материал дают ежегодные сочинения учеников Московского благородного университетского пансиона (где учились Жуковский и первый декабрист Николай Тургенев). Необходимо сказать о яром русском национализме декабристов вообще (в «Русской правде» Пестеля предполагалось, что в будущей России все будут «русскими» и православными), а также писателей пушкинского круга (и особенно самого Пушкина), Грибоедова, Гоголя, Лермонтова, etc., etc. Несмотря на то, что и Суворов, и Жуковский, и Пушкин, и Пестель, и Гоголь, и Лермонтов имели не только русские корни, их национализм был в первую очередь именно русским этническим, а вовсе не только российско-государственным или этноконфессиональным. Ибо практически непрерывный вековой воинский подвиг был подвигом, в целом, именно русского народа, причастность к которому стала высоко престижной. Разгром декабристов (с последующей опорой Николая Первого на инородцев) и поражение в Крымской войне положили пределы русским националистическим настроениям, а присоединение Кавказа и Туркестана усилили, в противовес этнической, ту самую «имперскую составляющую», о которой говорят докладчики. Но это отнюдь не дезавуирует указанный факт.

«Черная сотня» не была казенной

Новая вспышка русского национализма, действительно, как пишут докладчики, происходит в конце XIX века как реакция «на растущий национализм нерусских народов» и «расшатывание государства». Но «черная сотня», вопреки мнению группы Миграняна, увы, расхожему, вовсе не «пользовалась монаршим покровительством». Напротив, в отличие от своего отца, Александра Третьего, Николай Второй был носителем не русского, а лишь имперского сознания, а русский национализм при нем состоял, скорее, в оппозиции. Деятельность «черной сотни» в наши дни детально исследована историком Вадимом Кожиновым, к книгам которого я отсылаю читателя (Загадочные страницы истории ХХ века. «Черносотенцы» и революция. – М., 1995; Россия, век ХХ. Кн. 1. – М., 1999).

О границах радикализма

Докладчики пишут: «В целом можно согласиться с экспертными оценками, согласно которым поддержка радикального русского национализма не превышает 8% населения России». И аргументируют это, в частности, тем, что «только 8% этнических русских хотели бы, чтобы к власти в России пришел политик, «намеренный силой присоединить территории стран ближнего зарубежья, населенные преимущественно русскими». Как мне кажется, авторы неоправданно смешали здесь радикализм – с обычным идиотизмом. Я отношу себя к радикальным русским националистам, но я никогда не пропагандировал силовое решение вопроса, хотя и настаиваю на воссоединении разделенной русской нации (см. мои работы «Итоги ХХ века для России» отдельным изданием [М., 2000] и на сайте «www.nazionalism.net» и «О разделенной русской нации и ее праве на воссоединение в кн.: «Русский проект» [М., 1998]).

Казус ЛДПР

Переходя от истории к современности, должен сказать, что мне показалось необъективным заявление докладчиков о том, что «прогнозам о лавинообразном развитии русского национализма и мобилизации русской этничности в постсоветской России не суждено было сбыться». Приводимые ими же цифры, подчеркивающие стремительную динамику роста русского национализма, резко противоречат этому заявлению. Но самым ярким опровержением являются парламентские выборы 1993 года, на которых ЛДПР (в ней большинство еще не успевших ни в чем разобраться русских людей увидели выразителя своих интересов) набрала более 20% голосов, шокировав всех экспертов. При том, что фигура самого Жириновского уже тогда выглядела сомнительной: было видно, что, как пишут докладчики, «главным защитником русских интересов фактически был назначен эксцентричный «сын юриста». (Я, например, за него не голосовал никогда.)

Напомню, что в тот год других общественных объединений, открыто претендовавших на русский электорат, еще не было. И русские проголосовали за ЛДПР так триумфально не потому, что она хороша, а потому, что больше было не за кого.

Здесь уместно заметить, что национализм одновременно существует в двух фазах: латентной и активной. У него есть как ядро, так и периферия. В повседневной жизни заметно только ядро. Но в час политического обострения активизируется и обычно латентный национализм периферии, и тогда происходят такие общественно-политические «протуберанцы», как взлет ЛДПР в 1993 году.

С тех пор популярность этой партии падает от выборов к выборам. Не потому, что «вербальный радикализм ЛДПР сочетался, – как пишут авторы доклада, – с политическим конформизмом, что вообще характерно для политического русского национализма», а потому, что девальвировал лично Жириновский, олицетворяющий всю партию в целом. Во-первых, всем стало ясно, что он именно «назначен». Во-вторых, русские больше не считают возможным, чтобы их интересы представлял «сын юриста». В-третьих, он слишком нерационально эксплуатировал игровое начало в политике, проще говоря – «перешутовал». В-четвертых, он, подобно шулеру, проигрывающему «по маленькой», но регулярно срывающему крупный куш, эпатировал публику дешевым оппозиционерством, но во всех важных вопросах вел себя (а с ним вся партия) как покорная марионетка Кремля. В итоге Жириновский исчерпал кредит доверия и представляет ныне интерес только для инвесторов, вложивших в ЛДПР огромные деньги в дни ее взлета и заинтересованных в том, чтобы эти деньги «отбить»».

Нельзя не согласиться с докладчиками, что «эта партия, монополизировав на первых порах националистическую нишу российской политики, погасила импульсы радикального национализма и оказалась действенным средством его нейтрализации». Оттягивая голоса национал-патриотического электората у реальных русских организаций, ЛДПР, уже давно не имеющая никакого отношения к русскому национализму, закрывает им выход на открытую политическую арену. Но сказанное не означает, что латентный русский национализм исчерпал свой потенциал и больше не проявит себя в такой же полноте. Правда, ничего подобного с 1993 года не было, но не потому, что национализм пошел на убыль, а по иным – объективным и субъективным – причинам.

Как пример провала русских по чисто субъективной причине, можно вспомнить историю с Конгрессом русских общин, случившуюся в 1995 году. Версия, которую мне довелось узнать от весьма осведомленного и причастного к событиям источника, такова. Ельцин решил поменять не справившегося с работой Черномырдина на Юрия Скокова и дал «отмашку» КРО на выборах. Конгресс и его лидеров – Скокова, Лебедя, Рогозина – активно потянули на телевидение, к кампании КРО были подверстаны весьма крупные ресурсы, президент России прислал приветствие на съезд этой вроде бы оппозиционной организации, на местах резко активизировались электоральные массы и т.д. Все шло как по маслу, но… ослепленный тщеславием Скоков поторопился. Во время парадного визита в Америку он, ощущая уже себя победителем, чувствуя в кармане ельцинские гарантии, обмолвился, что на президентских выборах 1996 года он будет претендентом номер один. Стенограмма его выступления мгновенно легла на стол Черномырдину, а там и Ельцину. В результате КРО, реально набравший, по данной версии, более 7% голосов, официально удостоился лишь чуть более 4%.

Пример неудачи русского движения по объективным причинам дают выборы 1999 года. И здесь я вновь должен возразить группе Миграняна.

Что показали выборы-99

Докладчики пишут: «Как показали итоги последних общенациональных голосований, у других националистических организаций (как радикальных, так и умеренных) не хватило ни ресурсов, ни политического умения, ни воли, чтобы перехватить существенную часть националистической поддержки. Возможно, главное объяснение неудач русских националистов на выборах кроется в сравнительно небольших размерах «жесткого» националистического электората и, соответственно, в ограниченных возможностях «чистой» этнической мобилизации».

На деле это не совсем так. По нашим, полученным из хорошо информированных инстанций, сведениям, рейтинг «Спаса» колебался между 10 и 15%. Не случайно и ведущий ОРТ Павел Шеремет во время телеинтервью с Дмитрием Рогозиным обмолвился, что по его данным (а он тоже пользовался репрезентативными источниками информации) «Спас» набирает более 10% голосов. Между тем эта организация, соединившая в рамках избирательной кампании «слесарский» национализм Баркашова с «профессорским» национализмом Севастьянова, мобилизовала, несомненно, именно «жесткий» националистический электорат и задействовала именно «чистую» этническую мобилизацию. Мы шли на это сознательно и добились результата, протестировав таким образом общество.

Как известно, «Спас» не участвовал в выборах: таково было политическое решение Кремля. Из-за отсутствия истинного лидера русский электорат отчасти рассыпался по многим организациям, отчасти проголосовал «против всех», отчасти отошел к ЛДПР, отчасти – к «Единству». (Одной из причин упорного преследования «Спаса» властями и его снятия с дистанции послужила именно реальная конкуренция с «медведями».) В целом русское движение после нашего выбытия из предвыборной гонки оказалось обречено на провал. Это вполне естественно.

Напомню, что попыткам политической организации русского народа – всего каких-то десять лет, в отличие от народов, за плечами которых столетний, а то и тысячелетний опыт национальной консолидации. Русское движение пока не структурировано, оно нафаршировано подставными фигурами, амбициозными псевдолидерами, не имеющих за душой ничего, кроме жажды власти. У него нет единой аутентичной идеологии, единой стратегии. Нет финансов. Нет общепризнанного лидера. Нет действенных политических инструментов, кроме сотни-другой малых и средних газет и пары-тройки информагентств, не работающих, к тому же, в связке… Словом, нет почти ничего, кроме интенций миллионных масс, стремительно осознающих свое положение, свои интересы и цели. Перед русским движением стоит множество проблем, решению которых до сих пор сильно мешала его политическая раздробленность.

Выборы-99 подвели черту под десятилетним этапом развития русского движения, ярко высветив его недостатки. Все без исключения лидеры русских организаций, принявшие участие в выборах, обанкротились морально и политически, а их организации – финансово. Всем им предъявлены астрономические счета за предвыборный эфир, а поскольку оплатить их они не смогут, им навсегда закрыта дорога в политику. В этом огромное благо прошедших выборов, «расчистивших площадку».

Сегодня мы, обогащенные опытом и знанием людей, вовлеченных в русское дело, начинаем на этой площадке строить все заново – но не с нуля. У нас все впереди.

Скрытая сила русского национализма

О силе и значении латентного русского национализма (каковые кое-кто склонен преуменьшать) убедительно говорит одно обстоятельство. Оно отмечено докладчиками, но не вполне расшифровано. Речь идет о тактике и стратегии выборной кампании ОВР и «Единства»; о том, что именно «национал-державнический электорат» стал «объектом острой конкуренции» между ними.

Договорим все до конца. Именно русский фактор помог одному из претендентов взлететь на российский престол, а другому нанес огромный и непоправимый ущерб.

Фраза Путина о «простом русском человеке», прозвучавшая на всю страну у могилы генерала Малофеева, в один момент перевесила многолетние хлопоты Лужкова о благоустройстве московского космополиса. Потому что вызвала огромный резонанс.

Юрий Лужков, напротив, лихо поскользнулся на русском вопросе. «Ошибки» начались, как только у руля кампании ОВР встал «кремлевский штирлиц» Ястржембский: Лужков оказался быстро и решительно отсечен от всей вертикали русского движения, начиная с низового и радикального РНЕ и кончая верхушечно-респектабельным КРО. Надо сказать, что Лужков, активно и органически не принимающий русского национализма, сам во всем виноват, позволив легко втянуть себя в скандальное противостояние с РНЕ (после чего по всей России прошли митинги под лозунгом «Лужков, твое отечество – Израиль!»), а затем дав повод Рогозину «хлопнуть дверью». Последовавшая за сим кооптация Рогозина в президентскую команду, увенчанная получением поста председателя думского комитета по международным делам, говорит о многом. Еще больше могли бы рассказать Александр Волошин и Павел Бородин, если бы захотели. Во всяком случае, докладчики правы: «Победа Путина на выборах была обеспечена в первую очередь благодаря поддержке государственнического электората», в который входят и национал-патриоты.

Но докладчики, мне кажется, неправы в своем прогнозе на дальнейшее. И в этом самая суть наших разногласий.

Что было – что будет

Группа Миграняна наблюдательно замечает: «Национал-державнический электорат позиционируется в политическом центре, дистанцируясь одновременно и от коммунистов, и от либералов. Тем самым он представляет собой базу поддержки «партии власти» в случае, если ее политика, как в идеале и должно быть в нормальном государстве, основывается на государственнических и патриотических ценностях», «патриотизм и умеренный национализм могут стать важным политическим ресурсом новой власти». Казалось бы, вот он – залог политического долголетия русских националистических организаций. Но авторов, видимо, такой вывод не устраивает, и они предлагают иные варианты.

Вариант первый: «Этнический русский национализм ожидает… незавидная участь: отдельных его представителей кооптируют во власть (исключительно на второстепенных позициях) для придания ей патриотической окраски, «конвенциональных» националистов используют в качестве клаки, радикальных – будут по-прежнему маргинализировать и даже, возможно, подавлять».

В данном прогнозе, как мне видится, авторы (возможно, под впечатлением рогозинской карьеры) наделяют нынешнюю власть совершенно излишним профицитом лицемерия и дешевого прагматизма. Между тем, в условиях становления в России национал-капитализма (и, на его базе, – национал-демократии), которое я предсказывал еще в 1994 году и которому мы уже теперь становимся свидетелями, у власти нет никакой нужды в таком сугубом двуличии. Она вполне органично может и должна не только проповедовать, но и исповедовать ценности национализма, хотя… лишь до определенных пределов, поставленных мировым сообществом. Именно поэтому радикальный русский национализм остро необходим власти: в его отсутствие она попадает в положение «крайнего» и лишается свободы маневра. Это очевидно.

Понимая все это, мы сформулировали не только платформу союза с властью (о ней – ниже), но и платформу наших расхождений. Она называется просто: «Чего не может Путин». Среди наших требований к новому президенту России «есть такие, которые Путин не сможет выполнить никогда. Например: трансформировать «многонациональную» Россию в русское национальное государство; довести до логического завершения атаку на еврейских олигархов; ужесточить внешнюю политику по отношению к Израилю и США вплоть до полного разрыва дипломатических отношений; вообще сказать «Нет» Западу и «Да» Востоку; ввести в законодательство обязательное требование к кандидатам на выборах декларировать свою национальность (вплоть до третьего колена) и сексуальную ориентацию; перекрыть пути в Россию нерусским иммигрантам, выйти из всех международных соглашений по миграции, депортировать всех нерусских мигрантов, находящихся в нашей стране без законных оснований. Но главное – власть вряд ли осуществит наши самые основные приоритеты: признание русских, во-первых, единственной государствообразующей нацией России, а во-вторых – разделенной нацией с правом на воссоединение. Путин также не может сказать «нет» грабительской приватизации и национализировать неправедно нажитое добро и стратегические отрасли народного хозяйства».

До тех пор, пока данная «платформа расхождений» не опровергнута самой властью, у радикального русского национализма сохраняются все шансы на политическое долголетие. И что еще важнее – на общественную востребованность.

Вариант второй. Понимая роль упомянутого мирового сообщества, авторы пишут: «Судьбы русского национализма, как и русской этничности вообще, зависят от того, какую модернизационную стратегию выберет Россия. Курс на интеграцию в глобальное сообщество, скорее всего, неизбежен…Если Россия пополнит список последних (стран-аутсайдеров. – А.С.), нельзя исключить дальнейшего усиления политизации русской этничности, тем более значительного, чем серьезнее и масштабнее окажется крах модернизационной стратегии. Поскольку либеральная и коммунистическая идеология в России «отыграны» и в значительной мере исчерпали свой ресурс, то, скорее всего, именно этнический русский национализм… причем в наиболее жесткой версии, будет востребован обществом и выйдет на первый план в ситуации национальной катастрофы, неизбежно сопровождающейся усилением внешнего давления на Россию».

Конечно, полностью исключить такой поворот событий нельзя. Однако мне кажется, что авторы, с одной стороны, не совсем адекватно понимают феномен глобализации, с другой – излишне драматизируют русскую перспективу, связывая востребованность национализма лишь с катастрофическим сценарием (цель: напугать?).

Не имея возможности полно высказаться здесь по поводу глобализации, я отсылаю читателя к упомянутой выше работе «Итоги ХХ века для России». Замечу только, что глобализация, по-видимому, в значительной степени – миф, придуманный в обеспечение деятельности ТНК и лоббистов проекта мирового правительства. В действительности же количество национальных государств за ХХ век возросло с 55 до 200 с лишним: мир стал куда более раздробленным. Везде, кроме некоторых небольших мононациональных стран (таких, как Португалия или Норвегия), наблюдается усиление этнократических интенций, вспыхивают все новые жестокие этнические и этноконфессиональные войны, растет этнический сепаратизм. Что же касается национальной толерантности в отдельных регионах Западной Европы и Северной Америки, то это – явление временное и вынужденное, идущее вразрез со всей исторической традицией европейских народов. Оно вызвано лишь этнодемографическими процессами, разразившимися в ХХ столетии, политическое противостояние которым растет год от года. XXI век, вне сомнений, будет отмечен небывалыми национальными и расовыми войнами (холодными и горячими), не оставящими никаких надежд адептам глобализма. Единственное, в чем глобализм как концепция оправдывает себя, это в том, что любая война сегодня (например, русско-чеченская или афганская гражданская) является в какой-то степени мировой, ибо интересы всех стран тесно переплетены. Таким образом, традиционная «война всех против всех» дополняется политикой перманентного строительства блоков. Но даже мегаблок – это еще не глобус.

Такое видение проблемы дает мне возможность утверждать, что любой проект модернизации России потребует экстренной и максимальной русской национальной консолидации. Что, конечно, невозможно без опоры на русский национализм.

В сущности, авторы доклада своими оговорками не исключают подобную трактовку, но что-то помешало им, на мой взгляд, договорить все до конца.

Яндекс.Метрика