Sidebar

26
Пт, фев

О русском национальном характере: К постановке вопроса

Русский вопрос

1 Россия есть, в первую очередь, государство русского народа (не только, но в первую очередь!). А русский народ есть не только коренной и титульный, но и единственный государствообразующий народ на каждом квадратном сантиметре нашей страны, что подтвердила новая редакция нашей Конституции. Страны, повторю это снова и снова, полиэтнической («многонародной»), но мононациональной.

Приняв и признав этот факт, мы раз и навсегда осознаем, насколько важно разобраться в содержании русского духа, русского национального характера, ведь в нем залог судьбы России. Ключом к пониманию всего этого, как уже говорилось, служит изучение русского языка, русской веры, русской культуры во всей полноте их своеобразия.

Попытку пробиться к пониманию русского характера именно через русскую культуру эпохи наивысшего расцвета как раз и предпринял автор этих строк. И написал на сей счет весьма объемистую монографию, некоторые итоги которой будут предъявлены ниже.

Вначале, однако, предоставим слово специалисту, чья книга в свое время стала если не культовой, то знаковой: Ксения Касьянова «О русском национальном характере»2. В предисловии к данному изданию автор, известный социолог и культуролог Валентина Чеснокова, выступившая под псведонимом (далее: КК; ссылки на страницы даны в скобках после цитат), пишет: «Предлагаемый читателю сборник состоит из двух частей. Первая часть – это книга о русском национальном характере, написанная в 1982 году. Она имела некоторое хождение в “Самиздате”, а в 1995 году была опубликована в качестве отдельной книги. Готовя ее к публикации, я не меняла текста. И теперь, по прошествии 20 лет, также ничего не меняю... Что же касается самих черт характера, то, по мнению автора этой книги, они если и меняются, то крайне мед­ленно, на протяжении многих поколений, – и никакие поли­тические и экономические кризисы не могут на этот процесс повлиять» (с. 3). Итак…

Комплекс КК

На основании социологических исследований КК рассказывает нам, русским, об основных чертах нашего характера, которые можно, вылущив из обширного текста, выстроить в список из 16 пунктов.

1. Первейшим нашим свойством она называет терпение – каковое есть «основа нашего характера». Оно «проявляется в большом и в малом, и даже в самом мельчайшем… В нашей культуре терпение как модель поведения есть, безусловно, ценность, т.е. именно критерий выбора и оценки» (с. 123-125).

«Терпение для нас – не способ достичь “лучшего удела”, ибо в нашей культуре терпение, последовательное воздержание, самоограничение, постоянное жертвование собой в пользу другого, других, мира вообще – это принципиальная ценность, без этого нет личности, нет статуса у человека, нет уважения к нему со стороны окружающих и самоуважения» (с. 127).

Весьма категорично. Откуда же берется это основное русское качество?

«Постоянная “память о смерти” и готовность к страданиям и есть основание той кроткой и смиренной личности, идеал которой занимает такое высокое место в нашей этнической культуре… “Деликатное терпение гостя” и есть стержень мироощущения, на котором основывается наш основной “социальный архетип”» (с. 133-134).

2. «В нашей культуре нет ориентации на прошлое, как нет ее и на будущее. Никакого движения, этапов, промежуточных ступеней и точек не предполагается… Апокалиптичность мышления, внеисторичность его» (с. 135).

Причем это означает ориентированность отнюдь не на сиюминутность, на текущий, сегодняшний день – нет; но на Вечность.

3. «Народ, крепкий в своей древней культуре, всегда считает тягу к наслаждению, к эйфории чем-то греховным. Поэтому в стереотипы культурного поведения нашего этнического комплекса не входит яркая мажорность, проявление веселости, уверенности в себе» (с. 138).

4. Инерционность собственных установок, «которая в разговорном языке попросту называется упрямством».

5. «Эмоциональная невоспитанность». Наш человек, «придя в состояние гнева или веселости, становится совершенно “безудержным”, и всякие попытки остановить его вызывают только новые всплески разбушевавшихся чувств» (с. 139).

6. «Наша религия и наша культура в полном соответствии друг с другом ведут нас к свободе дорогою смирения» (с. 234).

7. По шкалам «целеустремленность» и «деловая установка», разработанными американскими социологами, выясняется, что «мы, конечно, менее целеустремленные и деловые люди, чем американцы». А шкала «достижительность» на нашей выборке вообще не работает, поскольку «те качества и способы, которые предусмотрены в данной американской шкале, в нашей культуре для достижения целей являются иррелевантными», что позволяет «сформулировать гипотезу, что в нашей культуре существуют собственные архетипы целеполагания и целедостижения, непохожие на западноевропейские» (с. 186).

«Мы выработали такую культуру, которая как бы говорит нам: “добиваться личных успехов – это не проблема,.. а ты поработай на других, постарайся для общего дела!”». Что и является фактором, объективно снижающим достижительность.

Итог: «и оказывается наш соотечественник человеком, который вечно суется в какие-то другие дела, а свои собственные не делает. Но это только со стороны так кажется. На самом деле он “устраивает” свою социальную систему в соответствии с определенными, известными ему культурными стандартами, а в хорошо отрегулированной социальной системе его собственные дела должны сами устроиться какими-то отчасти даже таинственными и неисповедимыми путями» (с. 191-192).

Наблюдение настолько абсурдное и вместе с тем точнейшее (я лично знал и знаю таких людей), что граничит со злой насмешкой. КК пытается смягчить ее цитатой из архи-серьезного стихотворения Анны Ахматовой:

Земной отрадой сердце не томи,

Не пристращайся ни к жене, ни к дому,

У своего ребенка хлеб возьми,

Чтобы отдать его чужому,

И будь слугой смиреннейшим того,

Кто был твоим кромешным супостатом...

Я лично не одобряю подобную позицию и не приму ее никогда и ни за что, и люди такого склада меня раздражают, но как не признать ее глубоко русской по сути! Она выводит нас на «вершинный акт самовыражения» в русской культуре:

8. Самопожертвование. «Недаром все исследователи нашей истории конца XIX – начала XX в. в один голос утверж­дают, что русской интеллигенции в высочайшей степени была свойственна жертвенность: социалисты, террористы, либераль­ные марксисты, материалисты, народники, толстовцы, полити­ки, критики, литераторы, инженеры, врачи – все отличались этим качеством. И, может быть, за всеми их доктринами, теори­ями, программами, партийными спорами, уставами, фракциями и т. д. все время, как натянутая струна, вибрировало это чувство: невозможности жить в этой ситуации бессмысленности и не­справедливости и желание пострадать, пожертвовать собой... И с тех пор до сего времени на нашем небе постоянно эти кометы. Мы без них не живем, они стали как бы частью нашего постоянного окружения. Казалось бы, пора уже привыкнуть и перестать реагировать. Но слишком это чувствительно, когда живой человек приносит себя в жертву. Уж очень это сильно­действующее средство, и мы все еще достаточно культурны, что­бы воспринять этот сигнал соответствующим образом» (с. 203).

Можно бы добавить, что жертвенность, самоотвержение всегда была основным отличительным свойством особенно русской женщины, хотя сегодня это зачастую уже не так. Вообще, в нашем обществе готовность принести себя в жертву я вижу, в основном, лишь у юных русских партизан – скинхедов (т.н. «бритоголовая Русь»), а в последние годы добавились также участники протестных движений. Однако они неложно свидетельствуют: КК права, это свойство в русских еще живо. А значит – живы и сами русские как народ с мощной самобытной культурой, со стойкими архетипами.

9. В тесной связи с установкой на самопожертвование состоит следующая характеристика: «установка на социальное отклонение», характеризующая «готовность человека нарушить общепринятые нормативы... не веря в их ценность, не ощущая их непреложной необходимости» (с. 212-213). В том числе, русская готовность на «преступление границ дозволенного в погоне за удовольствиями, за немедленным удовлетворением желаний, за острыми ощущениями и переживаниями» значительно выше, чем у американцев: более трети против менее четверти.

Это приводит нас к жестокому внутреннему разладу, конфликту между нашей сокровенной сутью (генотипом, по КК) и воспитанием, культурой. Что выражается в высоких показателях у русских по шкале «внутренней неадаптированности», т.е. «неумения достигнуть внутренней гармонии» (с. 213).

10. В сравнении с американцами (т.е. западноевропейцами, считает КК) у русских выявляется высокая степень «враждебности и взволнованности». Она «порождает комплекс внутренних состояний, характерных для т.н. “религиозного фундаментализма”» (с. 218). И это несмотря на то, что в статистической выборке «верующие люди при­сутствуют, по отнюдь не составляют большинства, а основной контингент состоит из людей, имеющих о религии весьма сла­бые и путаные представления, что неудивительно в стране, где не только полностью отсутствует религиозное образование, но постоянно и сознательно предпринимаются усилия, направлен­ные на затруднение доступа к какой бы то ни было объективной информации об этой сфере жизни» (с. 219).

11. Для русских (в сравнении с людьми Запада) высоко характерен т.н. «”судейский комплекс” – это именно “комплекс”, т.е. це­лый набор различного рода качеств. Для нас это означает, по-видимому, прежде всего “правдоискательство”, т, е. стремле­ние установить истину, и затем – это стремление установить объективную истину, не зависящую от меня, от моего существо­вания и потребностей, наконец, в-третьих, это – стремление найти истину абсолютную, неизменную, не зависящую от об­стоятельств, не имеющую степеней. И, найдя, измерять затем ею себя, свои поступки и чужие действия, весь мир, прошлый, настоящий и будущий» (с. 251). «Наша генотипическая эпилептоидная черта – дикое упрямство – вообще-то весьма смягчен­ное культурой, в этих исключительных случаях, когда речь идет о соответствии поступка с абсолютной истиной, проявляется во всем своем величии» (с. 252).

12. При этом, судя по шкалам «самодостаточность» и «самокритицизм», нам гораздо труднее, чем западноевропейцам, «оставаться со своим мнением в одиночестве, кроме того, мы проявляем бóльшую неуверенность в себе» (с. 252).

13. Субъективность и иррациональность в суждениях как следствие «судейского комплекса», в связи с чем «людей других культур очень часто раздражает наше бесконечное копание в намерениях и предположениях, своих и чужих: что подумал человек сначала, что потом, как он принимал решение, на что при этом обращал внимание, а что упустил из виду и т.д. Какое это имеет значение? Вот перед нами результат, и из него нужно исходить... Но нам, эпилептоидам, важен со­всем не результат, а чистота и ясность схемы действия; правиль­ность связей между ценностью и выбором средств для ее реали­зации и т.д. ...Этот наш “судейский комплекс”, конечно, своеобразное пре­ломление религиозных христианских принципов: постулат о свободе воли ведет к примату нравственной сферы в области принятия решения и поступка... И сколько ни обучаемся мы материалистическому подходу по “Краткому курсу”, по “Истории партии”, по марксизму-ленинизму и “научному коммунизму”, в обыденном сознании мы всегда остаемся волюнтаристами и при анализе поступка идем не от ситуации и состояния человека, а от его намерения, установки, от признаваемых им ценностей, т.е. от смысла совершен­ного им поступка, и по этому смыслу определяем его отношение к объективной истине. Именно этот архетип – “судейский комплекс” – по-видимому, играл и играет в нашей культуре “негэнтропийную” роль: он активно и последовательно противодей­ствует тенденциям к распаду ценностно-нормативных этничес­ких представлений. Он всегда толкает нас к осмыслению ситуации, наведению ясности в своих и чужих линиях поведения, к выявлению смысла» (с. 267-268).

Никакая наука тут русским помочь не в силах, ибо «для науки истина – синоним достоверности, а отнюдь не соответствие высшему смыслу и справедливости» (с. 269), – так итожит КК перспективы данной коллизии. И в таком ракурсе ситуация сразу становится безвыходной, поскольку знать высший смысл чего-либо людям не дано априори, а справедливость есть понятие классовое и национальное.

14. Противоречивое свойство: с одной стороны, «стремление к уединенности», «отказ от социальной активности», а с другой – «потребность в принадлежности к социальной группе» (с. 285). Это противоречие, по КК, снимается у русских в стремлении к задушевной дружбе, когда мы так проникаемся представлениями о мыслях и чувствах других членов данной группы и о группе как целом, что, можно сказать, фактически делаем их частью своего Я и идентифицируемся с ними в своем самоощущении» (с. 292).

15. Престиж личности, ее авторитет, ее высокий статус в глазах общества у русских прежде всего связан с ее умением и готовностью отказываться от себя: «полная бескорыстность и строгое (иногда даже педантичное) соблюде­ние моральных правил – и обеспечивают человеку высокий лич­ностный статус. Они для окружающих – показатель того, что он делает не свое, т.е. не личное дело. Это дело – наше общее, а следовательно, мы обязаны ему содействовать. Поэтому мы все “придерживаем” свои личные дела, “пропуская его вперед”. Это культурный архетип» (с. 318).

КК приводит замечательный своей убедительностью пример: «Какую бы книгу о Ленине вы не откры­ли, вы обязательно встретите там упоминание о его “спартанс­кой обстановке”, о его “аскетических привычках” в быту, о том, как он отказывался от присылаемых продуктов в пользу детей и т.п. Цель – показать, что для себя ему ничего не было нужно. Прием классический и всегда действующий безотказно. У прос­того читателя, особенно женского пола, обязательно на глаза навернутся слезы; подумайте, такой человек, а жил в такой ком­натке, а ведь если бы захотел, мог бы иметь все... И пойди, объяс­няй ей потом, что он в политике не сильно разбирался и что-то так напортачил, что мы до сих пор не можем разобраться. Какое это все имеет значение для оценки человека, ведь он от всей души хотел, чтобы было как лучше. И вот это-то ему и засчитывается в его личностный статус» (с. 320).

О той же черте характера свидетельствует шкала «эго-сверхконтроль», которая показывает, что русские склонны стараться «в пользу долга, т.е. образцов не юридических, а моральных, заложенных в нашем сверх-эго. Это же утверждает и шкала альтруизма» (с. 375).

16. Стремление решать буквально все, не только личные, вопросы неформально, не по закону, а «по человечеству» (по обычаю, по личным отношениям), а желательно еще и по совести.

«Все мы не знаем и знать не хотим своего собственного государства, говорилось уже в начале этой работы. То, что не знаем, – в общем объяснимо, скажем, отсутствием информации, специ­ального образования по этому вопросу, сложностью самих ко­дексов, но то, что не хотим знать, всеми этими причинами объяс­нить нельзя... Образовывают нас, образовывают, лекции нам читают, про­екты Конституции выносят на наше обсуждение, приглашая участвовать в творении собственной государственной системы. И все зря. Хотя нельзя сказать, что мы не проявляем желания принимать участия в этом творении. Только мы действуем архетипически. Мы идем обычно снизу, от фактов, которые нас задевают или возмущают. Эмоции – безошибочный показатель ценностного отношения» (с. 353-354).

Рассказ об этом загадочном свойстве русских КК завершает весьма выразительным текстом: «Вздохнет современный опытный князь и скажет: “Когда же вы, черти, будете свои собственные законы знать и уважать? Это все – все – сделано по закону, все справедливо. Вы могли этого требовать открытым судебным процессом. Но вы этого не знаете. Когда же настанет такое время, что на Руси будут знать свои права и законы?” – “Тогда, князь, когда на Руси не останется русских совсем”» (с. 355-356).

* * *

Все перечисленные характеристики русского народа получены с помощью тестирования, проведенного в ходе специальных исследований как в России, так и в США, что, по-видимому, придает им относительно объективный характер. КК заканчивает свое исследование довольно уверенно:

«Завершив свои описания, бросим общий взгляд на целое. Есть ли в нем что-либо, чего мы не знали бы в себе раньше по своему внутреннему опыту? По-видимому, нет. Когда все эти данные тестов разложены перед нами, мы безошибочно узнаем в них себя: и это в нас есть, и это... И все это отдельными частями было уже много раз опи­сано. Ну, а что же вырисовывается в целом?

В целом перед нами предстает культура очень древняя и су­ровая, требующая от человека очень сильного самоограничения, репрессии своих непосредственных внутренних импульсов, реп­рессии своих личных, индивидуальных целей в пользу глобаль­ных культурных ценностей. Все культуры в какой-то степени построены на таком самоограничении и на такой репрессии, без них нет культуры вообще. Но здесь важна также и сама сте­пень. В нашей культуре эта требуемая от человека степень нео­бычайно высока» (с. 380).

Я бы оценил книгу не так однозначно.

С одной стороны, признаюсь, книга позволила мне лучше понять многое во мне самом как в русском интеллигенте (причем как в целом, так и по частям: отдельно – в русском, отдельно – в интеллигенте), по всей сумме совпадений и несовпадений моих личных установок с «комплексом КК» (ККК).

С другой стороны, читая, я с поразительной очевидностью не раз и не два мысленно видел хорошо знакомых мне людей: то собственного отца, всю жизнь ревностно служившего науке ради долга перед человечеством3; то русских партизан, таких, как Никита Тихонов, готовых мужественно идти на смерть и на каторгу ради прав и интересов своего народа; а то и совсем юную девушку, Анечку Голубятову из Ельца, красивую и умную, посвятившую себя тяжелейшей работе с дефективными детьми. А как человек, имеющий некоторое представление о русской классической литературе, я должен засвидетельствовать значительное сходство прописанной в ней русской души с картиной, нарисованной КК.

Но вот с третьей стороны, меня чем дальше, тем больше тревожило смутное ощущение какой-то большой лжи, закравшейся в книгу, возможно, против воли ее автора. Это во-первых. А во-вторых, во мне все росло чувство, что мы имеем дело с явлением, которое хочется снабдить ярлыком «уходящая натура». Поскольку свое, безусловно весьма авторитетное, исследование Чеснокова-Касьянова во многом выстроила на изучении весьма своеобразных источников. Это – православные духовные авторитеты и религиозные мыслители: Святое Писание, святые отцы, Климент Александрийский, епископ Феофан, Добротолюбие, Иоанн Лествичник, Исаак Сирин, житие св. Сергия Радонежского, Алфавит духовный св. Димитрия Ростовского, поучения аввы Дорофея, Вл. Соловьев, Н. Бердяев, Ф. Степун, П. Флоренский, о. Александр Ельчанинов, архиепископ Антоний Блюм, архиепископ Сергий Голубцов и др. Некоторые из них относятся к XIX веку, но большинство имели широкое хождение и отзывались эхом в душах читателей, формировали русскую ментальность, начиная с раннего средневековья. (Поэтому ясно, кстати, что процесс формирования русского национального характера обязательно должен коррелировать с процессами, происходившими в искусстве Древней Руси.)

В итоге в подставленном нам зеркале я не узнал вполне ни себя, ни преобладающий тип моего русского современника. То есть, сам ККК еще встречается, причем даже среди молодежи, но он все реже и непопулярнее. Идет явная мутация архетипа.

Скажем прямо: подобная мутация в истории русского племени происходит не в первый раз, а описанный КК комплекс – есть результат именно христианской мутации русского национального характера, но только совсем другого, того, каким он был в дохристианской Руси. Каким же именно? Давайте заглянем в сочинения Прокопия Кесарийского, да и других авторов раннего средневековья, а также в монографии современных авторитетных специалистов.

«С того времени как Юстиниан принял власть над римской державой, гунны, славяне и анты, де­лая почти ежегодно набеги, творили над жителями нестерпимые вещи»4. В конце 540-х гг. славя­не разорили земли империи от верховьев Дуная до Диррахия. В 550 г. три тысячи славян, перейдя Дунай, снова вторглись в Иллирик.

Что при этом происходило? Как вели себя наши с Вами далекие, но от того не менее близкие, родные и любимые предки? Что за «нестерпимые вещи» они творили? Об этом, со ссылками на древних авторов, рассказывает блестящий византолог С.Б. Дашков:

«Императорскому военачальнику Асваду не удалось организовать должного сопротивления пришельцам, он попал в плен и был казнен самым безжалост­ным образом: его сожгли заживо, предварительно нарезав ремней из кожи спины. Малочисленные дружины ромеев, не решаясь дать сражения, лишь следили за тем, как, разделившись на два отряда, славяне занялись грабежа­ми и убийствами. Жестокость нападавших впечатляла: оба отряда “убивали всех, не разбирая лет, так что вся земля Иллирии и Фракии была покрыта непогребенными телами. Они убивали попавшихся им навстречу не мечами и не копьями или каким-нибудь обычным способом, но, вбив крепко в землю колья и сделав их возможно острыми, они с великой силой насаживали на них этих несчастных, делая так, что острие этого кола входило между ягодиц, а затем под давлением тела проникало во внутренность человека. Вот как они считали нужным обходиться с нами! Иногда эти варвары, вбив в землю четыре толстых кола, привязывали к ним руки и ноги пленных, и затем не­прерывно били их палками по голове, убивая их таким образом как собак или змей, или других каких-либо диких животных. Остальных же, вместе с быками и мелким скотом, которых не могли гнать в отеческие пределы, они запирали в помещениях и сжигали безо всякого сожаления”5.

В конце 559 г. огромная масса болгар и славян вновь хлынула в пределы империи. Грабившие всех и вся захватчики дошли до Фермопил и Херсонеса Фракийского, а большая их часть повернула на Константинополь. Из уст в уста византийцы передавали рассказы о диких зверствах неприятеля. Исто­рик Агафий Миринейский пишет, что враги даже беременных женщин за­ставляли, насмехаясь над их страданиями, рожать прямо на дорогах, а к мла­денцам не позволяли и прикоснуться, оставляя новорожденных на съедение птицам и псам»6.

Вот что пишет другой древний историк о времени правления Тиберия Второго (правил в 574-582 гг.): «Этого цезаря со всех сторон обступили войны: прежде всего война против персов и одновременно с ней война против всех других варварских народов, которые восстали на сильное царство ромеев и грозили ему со всех сторон. Равно и после смерти Юстина враги сильно на него налегли и особенно проклятые народы склавинов [славян] и тех волосатых людей, которые зовутся аварами»7.

В 577-578 гг. сто тысяч славян лихо разорили Фракию и Элладу. Спустя три года славяне напали вновь, на этот раз еще более успешно: «В третий год после смерти василевса Юстина и воцарения победителя Тиверия совершил нападение проклятый народ склавины. Они стремительно прошли всю Элладу, области Фессалоники и всей Фракии и покорили многие города и крепости. Они опус­тошили и сожгли их, взяли пленных и стали господами на [той] земле. Они осели на ней... как на своей, без страха. Вот в течение четырех лет и доселе, по причине того, что василевс занят персидской войною и все свои войска послал на Восток – по причине этого они растеклись по земле, осели на ней и расширились, пока попускает Бог. Они производят опустошения и пожары и захватывают пленных, так что у самой внешней [Анастасиевой] стены они захватили и все царские табуны, много тысяч, и разную другую [добычу]. Вот и до сего дня, до 895 года [эры Селевкидов, т.е. до 583-584 гг.] они остаются, живут и спокойно пребывают в странах ромеев – люди, которые не смели [раньше] показаться из лесов и... не знали, что такое ору­жие, кроме двух или трех лонхидиев [дротиков]»8.

Славяне еще не раз напоминали о себе Византии. «Твой щит на вратах Цареграда», – недаром писал известный всем поэт о вещем князе Олеге.

При императоре Льве VI (866-912) Византия, как известно, заключила союз с Киевской Русью. Однако в конце правления Романа Лакапина Константинополь подвергся нападению русских войск великого князя киевского Игоря. И что же? Сильно ли отличались русские тех лет по своим повадкам от своих прямых предков – «проклятых склавинов» VI века? Да нет, не сказал бы.

«Летом 941 г. на легких лодках-однодревках русские подошли к столице. В распоряжении Лакапина находилось лишь несколько старых кораблей (ромейский флот воевал тогда на Востоке), но эти суда были отремонтированы и на них установили приспособления для метания “греческого огня”. Протовестиарий Феофан, которому император поручил оборону города, сжег эскадру Игоря в морском бою 8 июля. Уцелевшие русские перебрались на малоазийский берег Босфора и занялись там разбоем»9. Об этом разбое есть леденящий кровь слабонервного человека рассказ современника: «Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена [Босфора], а из пленных одних распинали на крестах, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в головы железные гвозди»10.

Игорь едва уцелел. Однако весной 970 года 30-тысячное войско его сына, величайшего – уже не славянского, а русского! – героя и воина князя Святослава появилось у стен Аркадиополя.

Яблоко не падает далеко от яблони. Византийские хронисты отмечают исключительное муже­ство и ярость воинов Святослава, не щадивших в бою ни своей, ни чужой жизни. Даже побежденные, они почти не сдавались в плен. «Когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают, – рассказывал о русах Лев Диакон. – Они поступают так, основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть»11. Это неудивительно, ведь в своем послании византийскому императору Святослав писал: «Если он выйдет к нам, если решится противостоять такой беде, мы храбро встретим его и покажем ему на деле, что мы не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к жизни трудами рук своих, а мужи крови, которые оружием побеждают врага»12.

«Мужи крови!» – вот она, истинная формула древнейшего славянского русского национального характера, подтвержденная всеми предыдущими свидетельствами.

Муж крови не щадит себя. Это само собой. Но тем более он не щадит других! И вот тому примеры.

Осенью 969 года Святослав вернулся в Болгарию, узнав, что болгары восстали и, пользуясь отсутствием Святослава, выбили русов из несколь­ких крепостей. Святослав быстро и доходчиво объяснил болгарам всю их неправоту. «Объятых ужасом ис­пуганных мисян [так Лев называет болгар] он умерщвлял с природной жестокостью: говорят, что, с бою взяв Филиппополь [современный Пловдив], он... посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и обуздал всякое сопротивление и обеспечил покорность» (там же, с. 56). «И поиде Святослав... воюя и грады разбивая, яже стоять и до днешняго дне пусты», – добавляет к сему «Повесть временных лет».

13 апреля 971 г. византийцы взяли столицу Болгарии – Преславу в тылу у русского войска. Известие об этом привело Святослава в ярость. Обвинив в неудаче опять-таки «изменников»-болгар, Святослав повелел собрать наиболее родовитых и влиятельных представителей болгарской знати (около трехсот человек) и обезглавить их всех. Многие болгары были броше­ны в темницы.

19 июля 971 г. русские сошлись с греками в жесточайшей битве. К вечеру стало ясно, что победа на этот раз досталась грекам. Русские похоро­нили убитых по своему обряду и, желая умилостивить своих богов, при­несли им языческие жертвы: «Они нагромоздили их [мертвых] перед сте­ной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом, по обычаю предков, много пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили [несколько] грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра» (там же, с. 78).

Приведенных рассказов достаточно, чтобы увидеть огромную дистанцию, отделяющую по-христиански кроткого и терпеливого «русского человека по Касьяновой» от дохристианского «русского человека по Святославу». Мы зрим и чувствуем, насколько христианство откорректировало поведение русского человека (и русского солдата) к концу существования Российской Империи. Думаю, в этом – одна из причин ее крушения: дух «мужей крови» почти угас к тому времени. (Хотя и просыпался во дни Разина, Пугачева и т.д.) Но этот дух вновь воспрянул в Гражданскую войну, когда отбросившим Христа народом снова творились «нестерпимые вещи», а потом – в 1945 году, когда поколение русских людей 1920-х годов рождения, выросшее в советской антихристианской традиции, ворвалось в Европу, все сокрушая на своем пути!

Вместе с тем, нельзя не признать: в послевоенные годы относительного покоя и стабильности прежние архетипические черты русских, сложившиеся за тысячу лет христианства на Руси и отмеченные в исследовании Касьяновой, снова берут реванш и проявляются в статистически значимом количестве…

Предварительный вывод: национальный характер (русский в том числе) не есть константа, данная однажды и навсегда, он способен к трансформациям и модификациям, и это должно предостерегать нас от окончательных умозаключений на его счет.

Что сказанное значит применительно к настоящей монографии?

Я бы преподнес главный нерв проблемы так: что в наши дни осталось от того комплекса свойств, на который указала КК, и какая судьба ждет это оставшееся?

Взять хотя бы главное, базовое свойство русского человека, которое КК определила как терпение. Случайно ли наше время породило уничижительный и точный термин: «терпила?» И установку: кто терпит, тот быдло, ничего иного не достойное. Терпеть, по понятиям цветущей современности, – «западло» (простите за низкий стиль, но именно так выражается эпоха). И подобных перелицованных смыслов наберется уже немало. Полюса русской нравственности меняются местами?

Правильно пишет КК: «национальный характер – это представление народа о самом себе», которое «имеет поистине судьбоносное значение для истории». Но ведь такое судьбоносное представление надо время от времени сверять: какую именно судьбу оно нам готовит? Не устарело ли? Не требует ли уточнений? И точно ли оно соответствует былому, точно ли являтся нашим архетипом? Вот такую сверку я и попытаюсь провести, хотя бы отчасти. Отчасти – потому, что далеко не все перечисленные у КК свойства русского человека могут быть верифицированы через обращение к искусству. Но кое-что, можно надеяться, поддается такой процедуре.

Итак, какие мы, русские – всегда и сегодня?

Мне кажется, предпринимаемое мною культурологическое исследование должно помочь немного разобраться в данном вопросе. Вот почему я считаю настоящий труд актуальным. Я не ставлю себе задачу фронтально прооппонировать Ксении Касьяновой по всем пунктам, это лучше делать на материале ином, нежели история исскусства. А вот дополнить этот комплекс в меру специфики избранного мною предмета мне бы хотелось.

Итак, не претендуя на слишком многое, не затрагивая вопросов языка и веры, попытаемся исследовать вопрос о национальном своеобразии русской культуры, а для этого совершим экскурс в ее подлинный «Золотой Век» – эпоху не раннего (как у Касьяновой), а позднего средневековья, между XV и XVIII столетиями.

Познать себя и быть собой – есть ли что важнее для личности, будь то народ или индивид? Я был бы рад, если бы настоящий труд помог русскому народу и русскому индивиду осуществить эту задачу.

* * *

Пересказывать упомянутую книгу здесь нет возможности; любопытствующих я охотно отсылаю к ее электронной версии или к печатной (если она уже вышла в свет). Здесь представлю лишь некоторые выводы о связи национального искусства с национальным характером и национальной психологией. Автор этих строк обещал, в частности, произвести своего рода поверку известного труда Ксении Касьяновой «О русском национальном характере» – историей отечественного искусства XVI-XVII вв. И что же можно сейчас утверждать по данному поводу? А вот что.

Большинство свойств русского национального характера, перечисленных в названном труде, никак не соотносятся с искусством. Однако, по крайней мере в одном пункте Касьянова, опиравшаяся на богословские и литературные источники более раннего периода, оказалась неправа, когда писала: «В стереотипы культурного поведения нашего этнического комплекса не входит яркая мажорность, проявление веселости, уверенности в себе». Как выяснилось теперь со всей очевидностью, этот тезис Касьяновой, возможно, справедливый для XIX века или для Руси Ордынской, явно не работает на материале русского Золотого века. Искусство которого отличается именно веселостью, жизнерадостностью, бьющей через край полнотой жизни.

Мне могут возразить: императив социолога Касьяновой смыкается-де с императивом протопопа Аввакума, жившего именно в то время, сливается с ним в одно. Пусть так. Но искусство Золотого века вообще в целом и искусство Симона Ушакова в частности противостоит этому императиву, опровергает его. Фигурально выражаясь, Ушаков победил Аввакума, а тот проиграл. Новый русский человек, сложившийся в XVII столетии, порвавший с византийщиной и старообразным агрессивным аскетизмом русских вынужденных и добровольных пауперов, гораздо ближе и понятнее нашему современнику, чем его предшественник. И мы, сегодняшние, склонны видеть в нем своего предтечу.

Что же отличает этого homo novus от главенствующего типажа предыдущей эпохи? Жажда радости и праздника, полноты и веселья бытия. Мировоззрение доброе, светлое, гармоническое, порождающее в искусстве пиршество красок, фантазию и изобретательность сверх меры, пышность и декоративность до вычурности, милоту жизненных подробностей, притом все – в преизобилии, в избытке…

Именно это кололо глаз, казалось возмутительным и неприемлемым Аввакуму, именно это отказывается признавать за характерную черту русского человека Касьянова. Именно это нелюбо и сегодня «ревнителям древлего благочестия», по старой памяти ищущим русский Золотой век в XV столетии. Но что поделать! Что было – то было, факты вещь упрямая.

Возможно, все дело в характере самой эпохи, отмеченной победами и многоразличными достижениями, великим подъемом нашего народа, торжеством его витальной силы. Конечно, Золотой век был также полон и тяжелейших испытаний – нашествий, войн, бунтов. Но тем не менее: стоило ослабнуть натиску бед, стоило народу поднять голову, ощутить свою силу – и внутренне присущая ему жажда Праздника хлынула вовне, затопляя берега…

Далее: чертой русского характера теперь приходится считать стремление к ярко выраженной индивидуальности, желание подчеркнуть особенноcть, непохожесть, небывалость, незаурядность, штучность, самобытность – и видеть во всем этом красоту. Достоинство, а не недостаток. Ошибаются те этнопсихологи, которые отрицают индивидуализм как якобы неприсущую русскому человеку характеристику. Скорее надо говорить о диалектическом единстве в русской душе столь противоположных начал: бесспорного коллективизма – и яркого индивидуализма. А в качестве национальной черты следует признать ярый, сугубый максимализм в том и другом.

Характерной для русских предстает воля к сказке, к мечте, к фантазии. Мечтательность – заметное свойство русской натуры, иррациональной и вероцентричной. Возможно, отсюда проистекает прихотливость, импульсивность, живописность, асимметрия вместо холодного и правильного расчета – как раз то, что отличает романтический маньеризм как от предшествующего ренессанса, так и от последующего классицизма, весьма рациональных в своей философской основе. Несколько заостряя эту мысль, я выразился бы так: быть русским – значит быть маньеристом в своих эстетических и поведенческих характеристиках и предпочтениях.

Подтвердилось такое фундаментальное свойство русского народа, как его вероцентризм, когда ничего не жаль для дела веры, последнее отдадим, но Господа прославим и душу спасем. (Это свойство в наши дни вновь проявилось чрезвычайно ярко и убедительно в массовом строительстве многих сотен новых и реставрации старых храмов на деньги народа, который при этом все время жалуется, что их совсем нет и жить не на что, а наука, педагогика и медицина испытывают жесточайший дефицит средств).

Также подтверждается такое наше извечное качество, как иррациональность и своего рода «визионерство» (лучше смотреть, чем читать или слушать; вопреки популярному с легкой руки В.В. Кожинова мнению, что «Россия – страна Слова»). Мысль у нас лучше доходит через образ, русским крайне важна зрелищность – так повелось с момента возвращения из Царьграда эмиссаров равноапостольного князя Владимира. Отсюда увлечение клеймами в иконе, богатство и разнообразие сюжетов, в т.ч. местных, живописная раскраска храмовых экстерьеров и сплошная интерьеров, возведение многоярусных иконостасов и т.п.

Вместе с тем, в архитектуре и прикладном искусстве проявилась и такая знакомая, заметная черта русского характера: нужно, чтобы было просто, удобно, надежно, и в то же время действенно, практично.

Возможно, все эти качества, свойства присущи представителям и других народов: я не вдаюсь здесь в проблему сравнительного этнопсихологического анализа. Достаточно установить, что они были присущи русскому народу в эпоху его наиболее яркого самовыражения, эпоху расцвета его самости.

Но что хотелось бы еще подчеркнуть в русском национальном психотипе и архетипе, помимо сказанного?

В широком кругу обществоведов и историософов давно принято относить Россию – к цивилизации Запада, идентифицировать нас как «европейцев», участников извечной и всемирной битвы цивилизаций с европейской стороны, порой в качестве пограничного форпоста, порой – в качестве арьергардного отряда. И во многом это действительно так, если глядеть на отдельные периоды нашей истории, например – IX-XIII или XVIII-XXI века. Я и сам неоднократно высказывался в этом смысле – и на почве искусства Новейшего времени, и на почве всемирной истории с петровских, по крайней мере, времен. Есть множество формальных признаков того, что европейская цивилизация давным-давно стала для нас манком и ориентиром, что мы не только усвоили и присвоили себе ее многочисленные внешние характеристики, но и развили их порой до nec plus ultra.

Однако наиболее проницательные акторы западной историософии упорно отрицают внутреннюю общность России и Европы. И сегодня я, оканчивая предпринятый в данной монографии обзор наиболее значительного этапа русской истории, наиболее яркого и самобытного периода развития русского искусства, склонен с ними согласиться. Строго говоря, приходится выбирать: или мы русские или – европейцы. Любая другая постановка вопроса есть ложный выбор. Выбрав европейскость, мы отказываемся от себя – со всеми вытекающими последствиями, из которых наихудшее – отрыв от собственного народа и собственной страны с ее исторической сутью и судьбой. Что является ничем иным, как психической самокастрацией – утратой идентичности.

В этом – застарелая двойственность и двусмысленность, а отчасти и трагичность нашего положения, нашей русской экзистенции: мы, русские, вот уже триста с лишним лет поддерживаем и развиваем европейскую культурную традицию, прилежим ей, не принадлежа, не будучи внутренне европейцами. Отсюда нередкий разлад в русской душе, чреватый комплексом неполноценности и стремлением, по словам поэта, «тянуться с нежностью бессмысленно к чужому».

Необходимо в итоге подчеркнуть, что тяга к Востоку в нас заложена не менее, а скорее даже более, чем к Западу, несмотря на генетико-антропологическую близость с многими коренными народами Центральной и Западной Европы. На самом же деле, как выяснилось, место Востока в русской душе и его роль в становлении русского менталитета очень велика и существенна. Восток нам душевно ближе Запада, мы сходимся с ним в понимании красоты и величия, в тяге к пышности и художественному разнообразию. Только это сродство искусственно забыто, замолчано, оболгано, затоптано в грязь времен. Нужно извлечь из тины забвения этот факт, отмыть его, представить в истинном свете – и он вновь засияет, и «вспомнит его душа моя». И нам станет проще жить в гармонии с собой.

Я знаю многих как в академической среде, так и в Русском движении, кого этот тезис категорически не устраивает. Но по завершении настоящего труда я настаиваю на нем и, смею думать, не без серьезных оснований.

Таков один из важнейших выводов монографии о Золотом веке русского искусства.


1 Предлагаемая вниманию читателей статья представляет собой одну из глав книги А.Н. Севастьянова «Золотой век русского искусства – от Ивана Грозного до Петра Великого. В поисках русской идентичности» (в печати, 2021).

2 Ксения Касьянова (В.Ф. Чеснокова) «О русском национальном характере. – М., Академический проект – Екатеринбург, Деловая книга; 2003. – 560 с.

3 Именем профессора Н.Б. Севастьянова недаром названа улица в Калининграде, где он работал завкафедрой теории корабля. Вот некоторые из его принципов: «Я ненавижу собственность; все зло в мире от слова “моё”»; «Мне ничего не нужно, кроме рабочего стола, чистой рубашки и книг по специальности»; «Интеллигент – это тот, кто при любых обстоятельствах предпочитает духовное материальному»; «Жить для себя неинтересно и пошло. Ты должен найти в жизни то, что выше тебя, и этому служить» (для него этим были: народ, страна, человечество). И т.п. И он действительно жил по этим принципам.

4 Прокопий Кесарийский. Тайная история/ Пер. С.П. Кондратьева// Вестник древней истории. №4(9). 1939. – С. 25.

5 Прокопий Кесарийский. Война с готами/Пер. С.П. Кондратьева. – М., 1950. – С. 366.

6 Дашков С.Б.. Императоры Византии. – М., 1996. – Сс. 62-63.

7 Иоанн Эфесский. Отрывки из хроники//Пигулевская Н.В. Ближний Восток, Византия, славяне. – Л., 1976, с. 114, Дьяконов А.П. Известия Иоанна Эфесского и сирийских хроник о славянах.//Вестник древней истории №1, 1946, с. 28.

8 Иоанн Эфесский. [Цит. по кн.: Дьяконов.., с. 32].

9 Дашков С.Б.. Там же. – С. 177.

10 Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей/Подг. Я.Н. Любарского. – СПб., 1992. – С. 175-176.

11 Лев Диакон. История/Пер. М.М. Копыленко. – М.,1988. Сс. 79-80.

12 Там же, с. 57.

Яндекс.Метрика