Sidebar

03
Ср, март

Война как modus vivendi этносов

Стратегия и тактика национальной борьбы

Алчные аппетиты древних монархов ничуть не уступали
планам империалистов ХХ века.

Рудольф Итс

Не наличие, а отсутствие конфликта
является чем-то удивительным и ненормальным.

Р. Дарендорф

Нет ничего легче, как признать на словах истинность
этой всеобщей борьбы за жизнь, и нет ничего труднее,
как не упускать никогда из виду этого заключения.
И тем не менее, пока оно не укоренится в нашем уме,
вся экономия природы, со всеми сюда относящимися явлениями
распределения, редкости, изобилия, вы­мирания и изменений,
будет представляться нам как бы в тумане
или будет совершенно неверно нами понята.

Чарльз Дарвин

Война соприродна человеку, без нее его жизнь непредставима. О первопричине этого поговорим ниже, а пока отметим вот что.

Если этнос живет изолированно, допустим – на острове, как древние исландцы, то воюют между собой его составные части: семьи, роды, кланы. Повод для этого найдется всегда (см. «Исландские саги»). Ну, а если этнос не защищен со всех сторон естественными преградами, он вынужден находиться в состоянии перманентной войны с окружающими его племенами и народами. И чем меньше он имеет природных защитных рубежей, тем больше его жизнь напоминает непрерывную войну, в которой он либо исчезает, либо побеждает. Пример – вся история Руси.

Мотивы войны разнообразились и развивались: имущество, сокровища, деньги, династический престиж, тщеславие и жажда подвигов и проч., включая даже культуртрегерство. Мотивы разнообразились, но метаполитическая суть оставалась неизменной: этнос или его элита стремились к расширению царства своего «Я – могу».

В общем я бы классифицировал мотивы войны так:

I. За выживание. Сюда входят войны за землю и другие ресурсы; за женщин; за имущество, еду и рабов;

II. За свободу и место под солнцем. Сюда входят, в том числе, национально-освободительные и оборонительные, т.н. «справедливые» войны;

III. За гегемонию и власть в регионе. Сюда входят и гражданские войны;

IV. За мировое господство. Война этого рода отличается от прочих тем, что никогда не останавливается ни на секунду, меняются только ее субъекты. Ибо если проблемы с женщинами, пищей и свободой можно решить на длительный срок, то окончательное мировое господство недостижимо ни для какого народа в принципе, хотя претенденты на него возникают постоянно. Война за мировое господство есть также, как правило, одновременно война цивилизаций, ибо очередной претендент несет с собой собственную цельную концепцию мироустройства.

* * *

Некогда великий теоретик военного дела Карл Клаузевиц (1780-1831) выдал знаменитый афоризм: «Война есть продолжение политики иными средствами».

Творения Клаузевица приобрели особую популярность в годы, отмеченные для Германии новыми важными условиями. Это, во-первых, долгожданное объединение разрозненных немецких земель в единую империю (1871). Во-вторых – это завершение германского промышленного переворота в 1880-е годы. А в-третьих (и в-главных), это бурный демографический рост немецкого этноса, сопровождавшийся раскрестьяниванием и урбанизацией. И в то время, как все остальные европейские страны предпочитали на театре Европы действовать дипломатическими, а не военными методами, Германия готовилась к войне. И как готовилась! Об этом лучше других сказал Е.Н. Трубецкой:

«Тот доведенный до конца государственный абсолютизм, который ужасает нас в Германии, есть прежде всего абсолютизм военный; он неотделим от лозунга “все для войны”, ибо именно во имя этого лозунга государство требует для себя полного, неограниченного владычества не только над телами, но и над душами, над самой совестью личности. У нас это – пока только лозунг военного времени, до таких крайних последствий не доведенный и постольку в условиях настоящей мировой борьбы действительно вытекающий из долга перед родиной. Но в Германии, которая готовилась к войне сорок три года, это был уже издавна лозунг мирного времени. Мы видим в ней яркий образец страны, которая в течение десятилетий жила для войны, подчиняла ей всю свою жизнь и политическую, и промышленную, и духовную. Каждая немецкая фабрика приспособлялась к тому, чтобы стать в случае нужды филиальным отделением завода Круппа; всякая школа воспитывала и дрессировала для войны; весь государственный и общественный механизм строился на началах военной дисциплины; и, наконец, вся умственная жизнь была как бы подготовлением ко всеобщей духовной мобилизации. Отсюда то превосходство немецкой подготовки и техники, которое обнаружилось в начале этой войны. Отсюда же – и этот отталкивающий духовный склад, поразивший мир, – духовный склад народа, для которого война заслонила всякие другие цели существования»1.

Статья Трубецкого увидела свет в 1917 г., когда до конца той войны оставалось еще два года. Но текст русского мыслителя содержал в себе зловещее пророчество, далеко, быть может на столетия, выходящее за пределы переживаемого катаклизма и сбывающееся с удивительной точностью вот уже почти сто лет. Он писал:

«На мир надвигается эпоха величайшего соблазна. В начале настоящей войны еще можно было тешиться иллюзиями о том, что данная война будет последней. Но теперь стало очевидным, что она – только начало того всемирного грозового периода, когда новые грозы будут рождаться из испарений предыдущих гроз. Весь мир раскололся надвое и никакими человеческими усилиями нам не заделать этой трещины. Уже теперь, во время войны, обозначились два резко враждебных лагеря, на которые разделятся народы после войны. “Война после войны” уже стала ходячим лозунгом, и авторитетные выразители общественного мнения всех стран заранее высказывают решимость подчинить ей всю экономическую жизнь. Да как же им и не готовиться, когда обнаружилось, что самый мир народов на деле – лишь скрытая война, которая всякому неподготовленному грозит гибелью. И нет ничего нейтрального в этом мире-перемирье, ничего, что не было бы отравлено заранее грядущей войной. Промышленные успехи противника, рост его населения, все это грядущие боевые опасности. Его фабрики – потенциальные орудия смерти, его наука и умственное развитие – угроза нашего собственного истребления.

Мы должны готовиться к тому, что и у нас лозунг “все для войны” может стать лозунгом мирного времени. И готовиться к войне грядущей будут не “так себе, между прочим”, как готовились к войне настоящей, ибо страх перед противником возрастет. Будут готовиться с напряжением всех сил, ибо к этому вынудит напряжение противника; и, в пределах самозащиты, эти заботы оправданы, вынуждены»2.

Именно так все и случилось: окончание Первой мировой войны послужило прологом ко Второй; окончание Второй заложило фундамент для Третьей («холодной»); крах СССР не положил конец эпохе глобальных противостояний, как надеялись глупцы, а лишь обозначил смену основных противников, соперничающих за роль глобального лидера, «последнего суверена», за мировое господство.

Глобализация – бесконечный спектакль, в котором все роли неизменны, меняются лишь исполнители.

Но вот что интересно: несмотря на то, что последствия поражения в новейших крупномасштабных войнах носят вполне «горячий» характер, включая колоссальные человеческие потери, сами такие войны стремятся быть «холодными». Главную роль в них все больше играют уже не обычные вооружения (пусть даже высокоточные дистанционные), а новые виды оружия: экономическое, демографическое, информационно-психологическое. И эта тенденция, отчасти тоже предсказанная Трубецким, явно будет преобладать в обозримом будущем. Ведь потери для побежденных и выгоды для победителей в таких, якобы бескровных, войнах нисколько не меньше, а то и больше, чем в обычных, кровавых. Изменились методы войны, но не мотивы, не цели, не результаты.

Пример сказанному – судьба Советского Союза (и всей социалистической системы), на территорию которого не вступил ни один вражеский солдат, не упала ни одна вражеская бомба, а последствия с 1990 года наступили в точности такие же, как при сокрушительном разгроме в обычной, «горячей» войне, включая утрату территорий, разгром армии и экономики, уничтожение миллионов жителей, установление колониального типа хозяйствования, вывоз наиболее ценных ресурсов, в т.ч. людских, и т.д. и т.п.

Произошедшее с СССР заставляет и позволяет заново оценить философский смысл войны как таковой.

Сегодня можно утверждать: Клаузевиц ошибся. Его формулу нужно вывернуть наизнанку. Не политика (читай: дипломатия) определяет содержание международных отношений, выливаясь порой в войны – как бы по необходимости, когда дипломаты не находят компромисса. На деле все обстоит прямо противоположным образом. В паре «война – политика» первая является ведущим, а вторая – ведомым. Мы нисколько не изменились с тех пор как кроманьонец покончил с неандертальцем на территории Европы. Война – первична; именно она, а не дипломатия является истинным образом действия народов, оборачиваясь дипломатией лишь по необходимости, когда стороны не смеют применить вооружения и вынуждены одеть маску миротворца.

Остроумный афоризм Клаузевица должен читаться с точностью до наоборот: «Политика есть продолжение войны другими средствами».

* * *

Исчезнут ли когда-нибудь этнические войны? Войны рас, этносов, наций? Или это вечное и неизбежное сопутствие человека, его своеобразная родовая травма, навсегда остающаяся с ним на бесконечную перспективу? Возможно ли, не переделав самую природу человека, надеяться на вечный мир между народами?

Для ответа на эти вопросы, надо докопаться до глубинных корней, до первопричины всех мыслимых войн, бывших, возможных и воображаемых. До первосущности Войны с большой буквы, войны как таковой. Хотелось бы исследовать и выяснить: не стоит ли за вековечной войной всех со всеми некий подлинный базовый инстинкт?

Такая работа уже проделана за всех и для всех, и проделана гениально. Здесь остается только поделиться с читателем ее изложением.

Обратиться нужно к современной науке этологии, исследующей поведение любых живых организмов. В первую очередь, к трудам ее основателя – замечательного австрийского ученого, нобелевского лауреата Конрада Лоренца (1903-1989), которого заслуженно именуют Дарвином ХХ столетия.

Более полувека Лоренц посвятил сравнительному анализу поведения животных и людей; его фундаментальные работы оказали огромное воздействие не только на биологические, но и на социальные науки, на философию в том числе. Как пишут исследователи его творчества, открытия, сделанные им в сфере биологической природы человека, имеют важное значение в преодолении патологических состояний современного общества и в поисках путей дальнейшего развития человечества. В 1963 году вышла его главная книга «Так называмое зло. К естественной истории агрессии», наконец-то полностью опубликованная и у нас3.

Я изложу тезисно наблюдения, выводы и открытия, сделанные им в этой книге (страницы указаны по русскому изданию), применительно к нашей теме.

* * *

Во-первых, люди – «часть вселенной,.. их поведение тоже подчинено законам природы» (90). Это важнейший постулат этологии, до сих пор вызывающий резкое отторжение у профанов. Ибо «человеку слишком хочется видеть себя центром мироздания, не принадлежащим к остальной природе и противостоящим ей как нечто иное и высшее. Упорствовать в этом заблуждении для многих людей потребность…» (264).

Однако заблуждение есть всего лишь заблуждение. Только проникновение в законы природы, единые для всего живого, позволит нам понять природу человека, расшифровать порой неясные ему самому движущие им мотивы.

Во-вторых, людьми, их поступками, так же как и поступками рыб, птиц, млекопитающих и т. д., управляют не разум или воля (это инструменты, только и всего), не рефлексы или привычки, не воспитание, а врожденные инстинкты. Именно их «концерт» определяет в каждом конкретном случае, что сделает тот или иной человек.

Среди инстинктов Лоренц выделяет четыре главных, базовых, имеющих абсолютный приоритет: это продолжение рода, питание, агрессия и бегство. Нас в дальнейшем будут интересовать два из них: продолжение рода и агрессия. Они связаны между собой непосредственно. При этом агрессию надо понимать как «инстинкт борьбы против собратьев по виду – у животных и человека» (87).

В-третьих. С инстинктом продления рода тесно связан инстинкт защиты территории. Он направлен только на себе подобных. Если индивид не будет защищать свою территорию, если «сдаст» ее собрату по виду, то вывести и вырастить жизнеспособное потомство доведется уже не ему (негде будет укрыть и нечем прокормить своих детей), а именно счастливому собрату. Это «знает» как хозяин территории, так и претендент на нее. На самом деле, конечно, за них это «знает» инстинкт, присущий всему виду в целом. К примеру, каждая рыба, заняв свою экологическую нишу, «заинтересована исключительно в том, чтобы на ее маленьком участке не поселилась другая рыба того же вида» (116).

«Не только рыбы бьются с собратьями по виду,.. то же происходит у огромного большинства позвоночных» (114).

Следует понимать, замечу в скобках, что условия существования людей в городах сравнимы скорее с существованием рыб в аквариуме, нежели в открытом океане, и скорее с существованием животных в клетке, нежели в диком лесу. Поэтому неудивительно, что инстинкт защиты территории проявляется у людей с сугубым ожесточением.

В-четвертых. Инстинкт в принципе не подлежит моральной оценке. Он не хорош и не плох. Он просто был, есть и будет, поскольку является плодом биллионнолетних эволюций живой материи. Конрад Лоренц не возмущается негостеприимством и ксенофобией коралловых рыбок и не предлагает судить соловьев за экстремизм. Почему? Потому что он убежден: «Внутривидовая агрессия… служит сохранению вида» (113).

Лоренц видит во внутривидовой агрессии «часть организации всего живого, охраняющей систему жизни и самую жизнь… Как все земное, она может допустить ошибку и при этом уничтожить жизнь, но ее предназначение в великом становлении органического мира – творить добро» (128).

Он возвращается к этой основополагающей идее снова и снова:

«Агрессивность,.. направленная против собратьев по виду, как правило, не только не вредна для их вида, но, напротив, является необходимым для его сохранения инстинктом. <…> Агрессия является подлинным, первичным инстинктом, направленным на сохранение вида…» (129).

Для сохранения вида важны различные функции агрессивного поведения (в том числе «такие формы поведения, которые на первый взгляд не имеют ничего общего с агрессией и даже кажутся ее прямой противоположностью»). Но основные три, это: «распределение особей одного вида по жизненному пространству, отбор в поединках и защита потомства» (124).

Да, агрессивность необходима любому виду для выживания. В том числе людям.

«Почему у тех видов животных, для которых совместная жизнь в небольших тесных сообществах является преимуществом, агрессия не была попросту “отменена”? Именно потому, что без ее функций не обойтись!» (178-179).

Финальный вывод об инстинкте агрессии Лоренцем сформулирован так:

«Избыточная агрессивность, которая еще и сейчас сидит у нас, людей, в крови,.. является результатом внутривидового отбора, действовавшего на наших предков десятки тысяч лет» (124).

Пусть читатель как следует проникнется и озадачится этим выводом. Наследие десятков тысяч лет… Нельзя верить, будто уговорами, убеждениями и законами можно запереть в аду демонов войны, имеющих столь почтенный возраст и происхождение.

В-пятых. Агрессия, связанная с базовым, важнейшим инстинктом продолжения рода, как уже ясно, выражается более всего в защите своих соплеменников и своей территории. Лоренц иллюстрирует этот тезис: «Совсем маленькие птенцы одного выводка еще в гнезде прекрасно знают друг друга и прямо-таки бешено нападают на подсаженого к ним чужого птенца, даже в точности такого же возраста. Вылетев из гнезда, они тоже довольно долго держатся вместе, ищут друг у друга защиты и в случае нападения обороняются сомкнутой фалангой» (216).

Лоренц приводит и другой пример, быть может менее лестный для человеческого самолюбия, но хорошо помогающий понять, с одной стороны, природу человека, а с другой – границы наших к ней возможных моральных претензий:

«Допустим, что некий объективный этолог сидит на другой планете, скажем, на Марсе, и изучает социальное поведение людей с помощью телескопа, увеличение которого слишком мало, чтобы можно было узнавать отдельных людей и прослеживать их индивидуальное поведение, но вполне достаточно, чтобы наблюдать такие крупные события, как переселения народов, битвы и т. п. Ему никогда не пришло бы в голову, что человеческое поведение направляется разумом или тем более ответственной моралью… Предположим теперь, что наш внеземной наблюдатель – опытный этолог… Тогда он должен был бы сделать неизбежный вывод, что человеческое общество устроено примерно так же, как общество крыс, которые тоже дружелюбны и готовы помогать друг другу внутри замкнутого клана, но сущие дьяволы по отношению к любому собрату по виду, принадлежащему к другой партии» (277-278).

Наконец, Лоренц окончательно переходит от животного мира к людям и пишет открыто, прямо и четко, отбросив все экивоки, намеки и сравнения: «Разумная, но нелогичная человеческая натура заставляет две нации состязаться и бороться друг с другом, даже когда их не принуждают к этому никакие экономические причины» (278).

Я бы назвал этот вывод этолога основным законом этнополитики.

* * *

Ни борьба социальных систем, ни борьба идеологий и религий, ни борьба экономических элит не являются первопричиной войн и не должны таковую заслонять.

Воюют не общественные системы, не философские и политические идеи, не деньги. Воюют народы, то есть люди одной породы, организованные в общества, воодушевленные мыслью и верой, экипированные по своим средствам. Одна порода воюет с другой. Показательно: по подсчетам Центра международных исследований при Дипломатической академии Министерства иностранных дел, из 150 наиболее крупных вооруженных конфликтов уже после Второй мировой войны 127 имели национальный характер. Какие еще нужны доказательства сказанного?

Победа в войне – это, в первую очередь, победа качества народа, качества породы. Они проявляются статистически. Не случайно древние говорили: один на один перс может одолеть эллина; исход схватки десять на десять предсказать трудно; но тысяча персов всегда побежит от сотни эллинов и будет разгромлена. Воистину так.

Все вышеописанное представляется мне разумным (в гегелевском смысле) и справедливым, полностью согласуется с диалектикой и теорией дарвинизма.

Не нужно думать о том, как обустроить будущее без войн для всего человечества. Это пустое занятие, наивная прекраснодушная утопия, способная лишь разоружить нас перед лицом опасности.

Думать нам, русским, нужно о том, как выстоять и победить в грядущих неизбежных войнах.

* * *

А теперь остается только вспомнить и признать, что глобальные войны за мировое господство, как правило, предстают перед нашим взором в виде гонки цивилизаций, где научно-технический прогресс тесно переплетается и сложно, но полно взаимодействует с общим духовным развития этносов. Взлеты и падения духа и интеллекта мгновенно отражаются на судьбе цивилизационных субъектов (этносов, рас или их союзов). Эти факторы питают военную составляющую глобальную претензий, быстро обеспечивая гегемонию либо упадок той или иной цивилизации.

Не все цивилизации былого выдержали эту непрерывную гонку, некоторые навсегда сошли с дистанции. Как в Старом, так и в Новом свете. Их трагическая судьба поучительна для всех, кто способен учиться.

Но три мировые мегацивилизации сосуществуют и ведут непрерывное соперничество уже многие столетия и даже тысячелетия: Китайская, Западноевропейская и Мусульманская (полиэтническая). В их мегавойнах, порой кровавых, а порой – бескровных, непрерывно решаются судьбы мира, народов и индивидов, они определяют прошлое и будущее планеты. То одна, то другая из них вырывается вперед, иногда на долгие столетия, но ни одна пока не в силах одержать окончательную победу.

Важно задуматься об истинных, глубинных причинах этих прорывов, разгадать секрет лидерства, приводящий к гегемонии сегодня одной, завтра другой цивилизации.

Для нас, русских, смысл этих раздумий в том, что мы, находясь на периферии западной цивилизации и имея длинный ряд принципиальных отличий от нее, обречены остро и непрерывно переживать ситуацию выживания. Таково наше постоянное (экзистенциальное, онтологическое) состояние. Мы знаем об этом из истории и собственного опыта.

Как периферийная цивилизация мы, подобно другим таким же (еврейской, японской, индийской и др.), не можем всерьез претендовать на мировое господство, но можем крайне важным, иногда решающим образом воздействовать на баланс сил. Что в очередной раз способно обеспечить наше выживание и прогресс. Таким образом, наше цивилизационное отставание для нас смерти подобно, а цивилизационный прорыв сулит мир и благоденствие.

Разгадать секрет цивилизационного лидерства и воспользоваться этим – значит во многом решить вековечную для русских задачу борьбы за жизнь.


1 Евгений Трубецкой. Государственная мистика и соблазн грядущего рабства. По поводу статей П.Б. Струве и Н.А. Бердяева // Русская Мысль. 1917. Книга I. II отд. С. 74-98. – Цит. по кн.: Национализм. Полемика 1909–1917. – М., Дом интеллектуальной книги, 2000. – С. 214.

2 Там же, с. 216.

3 Конрад Лоренц. Так называмое зло. К естественной истории агрессии. – М., Культурная революция, 2008.

Яндекс.Метрика