Sidebar

25
Чт, фев

Отец и сын

II. Севастьянов Александр Тимофеевич (13.10.1864 - 29.01.1937)

Как многое, все же, определяется происхождением, как велика сила импринтинга! Крестьянский сын, хоть и дослужившийся до генерала, плохо отблагодарил царский режим, при котором сложилась вся его жизнь и карьера, встал на сторону большевиков, разнесших в прах всю старую Россию.

А вот старшие сыновья Александра Тимофеевича Георгий и Борис уже были совсем другого самосознания и мироощущения урожденными дворянами, выпускниками привилегированного дворянского высшего военного заведения, не «черной», а «белой костью» и «голубой кровью». Они дружно и резко отвергли революцию, сопротивлялись ей, как могли, она была им глубоко враждебна. Борис даже воевал на стороне Белой Армии и оказался в эмиграции в Константинополе.

Та же судьба, без сомнения, ждала бы и Георгия, если бы он остался в живых. Однако, как мне удалось твердо выяснить в ходе долгих поисков, старший сын Севастьяновых Георгий человек замечательный, я подробно написал о нем в отдельном житии погиб 14 ноября 1917 года, подорвавшись на мине в Ботническом заливе. Эта гибель открывает счет потерь и тягостных потрясений, выпавших на последнее двадцатилетие жизни А.Т. Впрочем, своих антисоветских, антибольшевистских, контрреволюционных взглядов Георгий не только не скрывал, но бравировал ими, за что чуть не поплатился.

О.А. Севастьянова. Ок. 1916 г.

О.А. Севастьянова. Ок. 1916 г.

Что думал и чувствовал по этому поводу их отец?

Т.Д., О.А. и Б.А. Севастьяновы. Май 22 года

Т.Д., О.А. и Б.А. Севастьяновы. Май 22 года

Когда Борис вернулся (с женой Таисией, урожденной Забугиной) из Константинополя через Севастополь в апреле 1922 года на родину, а в мае объявился вдруг у родителей, для А.Т. настали весьма нелегкие дни. Дорого бы я дал, чтобы подслушать его разговоры с сыном.

Семья была дружная, в ней все любили друг друга, помогали, переживали за всех своих. Вторую невестку, Таисию, в семье приняли сразу, с любовью, как и первую, Екатерину, судя по их фотоальбомам. Но ведь они оба, сын и невестка, воевали на стороне Деникина, Врангеля. Кто мог гарантировать их лояльность пролетарскому государству? Эта обязанность, естественно, легла поначалу на плечи прадеда, в связи с чем и была, как я понимаю, запрошена та краткая, но очень положительная аттестация в 1922 году. А ведь были еще два младших сына, о чьей безопасности (безопасности русских дворянских офицерских отпрысков в стране рабочих, крестьян, чекистов и евреев) тоже приходилось заботиться, прадед не мог этого не понять к 1922 году, повидав многое, пережив красный террор в Петрограде.

Родина, попавшая в лапы большевиков, неласково приняла недобитого белогвардейца. Девять лет жизни, отпущенных Борису при Советах, были полны мытарств и отчаянных попыток как-то встроиться в новую жизнь. Этому посильно помогали родные по обеим линиям как Забугины (более удачно), так и Севастьяновы (менее удачно). Недолгое время, с февраля по июнь 1923 года, Борис, видимо, жил в родительском доме. Несомненно, его мечта была связана с морем, водой, флотом. Он до конца дней носил морскую фуражку и бушлат, вел кружок юных мореходов в Москве, был очень предан любимой профессии. Кто бы мог ему лучше всех помочь, как не родной отец, один из столпов Морского полигона?

Возможно, благодаря отцу Борис и устроился в «Доброфлот», но не проработал там и двух месяцев, был сокращен, а потом еще и под арест попал. И отец не смог ничем помочь, хотя наверняка пытался. Стоит ли удивляться, что Советская власть не давала веры даже столь лояльному и заслуженному бывшему царскому офицеру? Впрочем, возможно, оставление в живых и высылка в Москву Бориса, пытавшегося обмануть ОГПУ насчет своего участия в Белом движении, как раз и было милостью по отношению к заслугам его отца? А без его заступничества все могло бы кончиться гораздо хуже?

Освободившись из-под ареста, Борис быстро покинул Петроград вместе с беременной женой и переехал в Москву под кров Забугиных, которые к тому времени покинули Ростов-на-Дону и обосновались в столице. К примеру, судя по подписям на фотографиях, можно понять, что в августе 1923 году Борис и Таисия находились в Покровском-Стрешневе (сегодня это Москва) у таисииного брата Леонида и его жены Павлы Забугиных. А с осени того же года оба живут в «Имении Брокар», где была колония для беспризорников. Туда, со слов моего отца, видный невропатолог Филадельф Дмитриевич Забугин, старейшина забугинского клана и на тот момент директор Рукавишниковского приюта для трудновоспитуемых детей, сумел пристроить зятя с непростой биографией. Филадельф был старший из пятерых братьев и сестер Забугиных и заботился обо всех, недаром Таисия в письмах звала его с женой Инной «папулей и мамулей». А возможно, свою роль сыграла также Надежда Бредихина, урожденная Забугина, старшая сестра Таисии тоже медицинский работник и сотрудник ВЧК с первых лет этой страшной организации, по линии борьбы с детской безнадзорностью. Она виделась с сестрой в Покровском и в дальнейшем была с ней близка, хотя в былые годы их разделяла линия фронта.

В результате забугинских хлопот Борис стал работать у беспризорников воспитателем.

Имение, которое мы привычно именуем по имени владельца Брокара, когда-то называлось при нем «Сашино» в память брата и находилось рядом со станцией Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги и селом Пушкино (в начале 1925 г. селу присвоен статус города), где 2 февраля 1924 года и явился на свет в местном роддоме мой отец Никита Севастьянов.

Крестины внука

Крестины внука

Таким образом, молодая семья навсегда порвала с родным для Бориса Питером, куда возврата им больше уж не было. Нет никаких данных, говорящих о том, что Борис навещал в дальнейшем отца и мать в их доме на Ржевке. Вся оставшаяся жизнь его оказалась связана с Москвой и московским регионом, а покровительство их семье оказывал теперь по мере своих сил забугинский клан.

А вот отец к сыну приезжал. В первый раз, по-видимому, в связи с рождением внука Никиты1. На фотографиях мы видим А.Т. весной 1924 года в имении Брокар в день крестин, с невесткой и внуком, на которого он смотрит с большой любовью и радостью. Крестной матерью, кстати, была племянница Таисии Галина Филадельфовна Забугина. И затем с сыном и невесткой у стены усадьбы, а также с невесткой и незнакомым мне мужчиной за плечом. Борис при галстуке, но все в тех же обмотках и в штатском пальто, у него отросла длинная борода; а А.Т. в шинели и форменной фуражке с кокардой.

Приезжал дед также летом 1925 г., когда семья Бориса, судя по подписи к фотографиям, оказалась на Клязьме. Тут надо заметить, что имение Брокар стоит на реке Уче, которая впадает в Клязьму. На большей части фото А.Т., Таисия и Никита в разных комбинациях. Важно отметить, что на двух ранних фото фигурирует сестра Таисии Надежда Бредихина, что все-таки позволяет предположить ее роль в трудоустройстве Севастьяновых в имении Брокар.

Вместе они и летом 1926-го там же. Каким составом выезжали на летнее времяпрепровождение, с воспитанниками или без, неизвестно. Судя по тому, что на одной фотографии Борис в белой рубахе с галстуком, с аккуратно подстриженной бородой, а в кадре с краю неизвестный парнишка из простых, второе не исключено.

Дальнейшая история прадеда и его семьи вырисовывается не слишком подробно. По-видимому, А.Т. и О.А. очень любили Бориса, привязались и к Таисии с Никитой, рвались к ним. На старости лет они решились ради них бросить многими десятилетиями налаженную жизнь на Ржевке, бросить Питер-Ленинград, с которым связано все их совместное прошлое. К тому же и нити, держащие в Ленинграде, ослабевают: в 1928 году умирает дочь Ольга (Богуславская), оставив у стариков на руках одиннадцатилетнего сына Кольку. А незадолго до того сын Владимир покидает родной город и уезжает в Сибирь.

И вот, как следует из «Характеристики» 1935 года, А.Т. под предлогом достижения «предельного возраста» выходит осенью 1929 года на пенсию, чтобы. тут же поступить на артиллерийский завод № 8 Орудийно-Арсенального треста под Москвой, «где занимает ряд руководящих постов по сборке и испытаниям образцов скорострельной артиллерии». Под конец карьеры ведал контрольным отделом, где ввел ряд секретных усовершенствований в работе, о которых не говорил даже сыну.

На Клязьме. Таисия, Никита, А.Т. Севастьянов, Борис. Лето 1926.

На Клязьме. Таисия, Никита, А.Т. Севастьянов, Борис. Лето 1926.

Завод этот был создан в Петрограде как «Орудийный», а в 1918 году переведен вглубь страны, в подмосковный дачный поселок Подлипки (возник в конце XIX века, в 1928 г. переименован в рабочий поселок Калининский, в 1938 г. в город Калининград, а в 1996 г. в город Королёв). Конечно, для прадеда работать там было интересно, и его опыт был востребован на заводе, тем более, что он наверняка как-то участвовал в его зарождении. Однако, судя по тому, что спустя четыре года его охотно приняли вновь на тот же Морской полигон, предлог его увольнения и переезда был явно надуманный. Вовсе не из-за старости оставил А.Т. родные края и подался в Подмосковье, а чтобы быть поближе к сыну и внуку, помочь им чем возможно.

А помогать было надо. Если летом 1925 года Борис еще служил в детском доме, то в 1926 году он перешел педагогом в школу № 32 в Хамовники, а семья перебралась в Москву. В своих показаниях под протокол Борис заявил, что перешел на работу в школу сам. Но по легенде, слышанной мною из уст моего отца, из детского дома Бориса заставили уйти, потому что всплыло его белогвардейское прошлое. Между тем, дети его любили и уважали, не хотели никакой замены. В знак протеста они даром, что ли, бывшие беспризорники! связали и уложили на рельсы его преемника. К счастью, обошлось без жертв2.

С переездом в Подлипки старших представителей клана Севастьяновых, молодой семье стало полегче. По крайней мере, прабабушка и прадед могли, если что, присмотреть за Никитой, отпала проблема его летнего отдыха Подлипки ведь недаром считались дачным поселком. Старики, оба персональные пенсионеры, хорошо зарабатывали, оба получали зарплату на заводе3, что давало возможность помогать сыну.

По-видимому, Никита жил у старших Севастьяновых не только летом, несмотря на наличие комнаты в Москве. Но никаких фотографий этого периода не сохранилось вплоть до 1933 года. И реконструировать жизнь Севастьяновых и лично А.Т. «московского периода» мне не удается. Папа помнил только, что в детстве подолгу бывал в Подлипках вот и все. Кто там из Севастьяновых или Забугиных еще бывал, мы знаем лишь приблизительно: приезжали Борис и Таисия, постоянно жили сын Игорь (студент художественного техникума в Москве) и внук Николай Богуславский, сын умершей дочери, давно брошенный своим отцом. Возможно, Борис наезжал из Москвы с компанией приятелей.

В феврале 1931 года деда Бориса арестовали, а в апреле уже расстреляли в возрасте тридцати трех лет. На руках А.Т. и О.А. остались иждивенцы: Никите было семь, Таисии двадцать девять, Игорю двадцать три, Николаю четырнадцать, но Ольге-то Андреевне шестьдесят два, а Александру Тимофеевичу и вовсе почти шестьдесят семь. На стариков легла непосильная во всех отношениях ноша.

О том отчаянном моральном состоянии, в котором семья оказалась после ареста Бориса, говорит единственный оригинальный документ, сохранившийся от прадеда: письмо, написанное на имя А.С. Енукидзе (аутентичная машинокопия). Почему он обратился именно к этому подонку, известному растлителю малолетних девочек, расстрелянному четырьмя годами позже? Авель Енукидзе с июня 1917 был членом Петроградского совета и исполкома, участником Октябрьского вооруженного восстания, членом Петроградского ВРК, с ноября 1917 до осени 1918 заведовал военным отделом ВЦИК. Возможно, в те годы смуты и огня их судьбы пересекались, и Енукидзе мог помнить прадеда как военспеца, вооружавшего революцию, оборонявшего Петроград от Юденича.

Конечно, надежда на Енукидзе была совершенно безумной и тщетной, но чего не сделаешь с отчаяния? В Москве, в отличие от Ленинграда, у прадеда иной заступы не было. Но пусть говорит сам текст письма (орфография и пунктуация сохранены):

* * *

«Секретарю ЦИК СССР, тов. Енукидзе.

Севастьянова Александра Тимофеевича, отца осужденного Коллегией ОГПУ по ст. 58/3/11.4 Бориса Александровича Севастьянова,

ХОДАТАЙСТВО

Товарищ Енукидзе,

5 февраля 1931 г. был арестован ОГПУ сын мой, Борис Александрович Севастьянов, а в апреле, как мне сказали в ОГПУ, он был приговорен по ст. 58/3/11.4 к высшей мере социальной защиты с конфискацией имущества; к жене его, Таисии Дмитриевне Севастьяновой, с ее шестилетним сыном Никитой, была применена высылка из пределов Московской области (минус 20) сроком на 3 года. В дальнейшем часть имущества, принадлежащая собственно жене осужденного, была ей возвращена и 22 мая она выехала, согласно предписанию ОГПУ, из пределов Московской области.

Относительно же сына моего приведен ли смертный приговор над ним в исполнение, или участь его смягчена, я, его родной отец, так до сих пор ничего точного и не знаю, я не получил от ОГПУ, не смотря на все мои запросы, никакого извещения4.

И сейчас мы, старики (мне 67 лет, а жене моей 62 года), находимся в самой страшной, какая только может быть для отца и матери, неизвестности о судьбе нашего родного сына, в неизвестности, длящейся уже 4 месяца. Знание самой жестокой правды легче пытки этой ужасной неизвестности.

Товарищ Енукидзе, я умоляю Вас во имя моих заслуг перед страной, за которые я получил от ГУРККА персональную пенсию и имею благодарность от Советского Правительства, во имя моей неустанной работы во все годы гражданской войны и до сего дня по вооружению нашего боевого Красного Флота, умоляю Вас не оставлять меня долее в неизвестности о судьбе моего сына и сообщить мне о ней.

Умоляю Вас так же облегчить нам старикам наше ужасное одиночество и вернуть нам нашу невестку, жену сына нашего, Таисию Дмитриевну Севастьянову с внуком нашим шестилетним Никитой и дать им возможность своим присутствием около нас хоть сколько-нибудь облегчить наше горе. Прошу Вас дать срочное распоряжение о возвращении ее в Москву. Ведь ни она, ни, тем менее шестилетний сын ее, ни в чем не виноваты, и ни интересы правосудия, ни государства от ее возвращения к нам старикам ни в чем не пострадают.

Если же, на что я уже не смею надеяться, сын мой и до сего времени находится в живых, то умоляю Вас принять по внимание нашу с женой старость, весь ужас переживаемой нами в течение трех месяцев неизвестности и мои заслуги перед страной и смягчить, по скольку Вы найдете это возможным, участь моего сына, в виновность которого я, его отец, не могу заставить себя поверить.

Если сын мой (далее четыре сроки письма вычернены углем) отечеством. Так, благодаря его ударной работе на Пинеге была выполнена на 100 % работа, которой угрожал неминуемый срыв, сопряженный с громадными материальными убытками государству. И еще накануне своего ареста он изъявил согласие ехать на дальний Север на работу.

Просим Вас, товарищ Енукидзе, принять все это во внимание и оказать нам великую милость смягчить, если это еще возможно, участь нашего сына.

Чтобы Вы, товарищ Енукидзе, могли судить, имею ли я право, и в каких пределах, на Ваше внимание и Вашу помощь, я ниже помещаю свою краткую биографию.

Я, Александр Тимофеевич Севастьянов, происхожу из семьи бедных крестьян Архангельской губ. Шенкурского уезда. 47 лет я непрерывно прослужил на военной службе. Во все время гражданской войны я неустанно работал по вооружению нашего боевого Красного Флота и Кронштадтской крепости (1921-1923 гг.), за что приказом по РККФ в 1925 г. мне объявлена благодарность (Приказ по РККФ от 16/Х 1925 за № 408). И в настоящее время, уже будучи пенсионером, я так же работаю в военной промышленности на военном заводе № 8 имени т. Калинина и надеюсь, что и смерть застанет меня на моем посту, на работе по укреплению и защите страны Советов.

Жена моя, Ольга Андреевна Севастьянова, 62 лет, так же пенсионерка, инвалидка, бывшая учительница 147 ленинградской советской школы (далее строка вычернена углем), и как и я, не смотря на свой преклонный возраст, и в настоящее время работает в клубе того же завода (ЗИК), где служу и я.

Прошу Вас, товарищ Енукидзе, во-внимание к моему горю и к моим заслугам перед РККФ разрешить мне увидеть Вас лично, и лично еще раз более подробно изложить Вам мое ходатайство, при чем заверяю Вас, что, зная, насколько Ваше время и вся Ваша нервная энергия принадлежит стране, я на задержу Вас своим делом ни одной лишней минуты и изложу Вам его, как мужчина мужчине, не обременив Вас излишним видом своего горя.

24 июля 1931 г. Адрес: Мытищи, Московской обл. Калининский поселок, д. 49, кв. 10».

* * *

Комментировать это наивное и душераздирающее письмо несчастного старика, чей сын к тому времени уже три месяца как был расстрелян, у меня не поднимается рука.

Чем оно было вызвано, помимо изложенных в нем причин? Семейная легенда гласит, что уже после вынесения приговора, Таисии однажды показалось, что она в московской толпе мельком увидела Бориса живого-здорового. Что это было? Обман зрения? Галлюцинация? Призрак с прощальным приветом? Все может быть. Наверняка потрясенная Таисия рассказала об этом родителям мужа, чем и могла вызвать внезапную вспышку надежды и данное обращение к облеченному высокой властью подонку.

Ответа Енукидзе не сохранилось, да я и не уверен, что он был. Не знаю, стучался ли прадед в иные высокие двери Советской власти, но если и так, то бесполезно. Его заслуги перед этой властью были велики, но спасти сына они не помогли. Пожалел ли в те ужасные дни Александр Тимофеевич о том, что в Феврале и Октябре поддержал переход России от монархической власти к власти, которую он искренне считал народной, осудил ли или оправдал себя за это, мне не известно.

Между тем, от этих страшных лет остался еще один жутковатый подлинный документ, который я получил в подарок от сотрудника КГБ из дела деда, где он лежал незарегистрированным. Это заявление Т.Д. Севастьяновой в ОГПУ от 7 августа 1932 года. Целиком я привожу его в житии моего деда Бориса, а здесь лишь самую суть:

«Прошу вашего разрешения на въезд мой с сыном в Подмосковную, ввиду имеющейся хронической малярии у сына Никиты 7 лет, осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества.

За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району.

Въезд прошу разрешить на ст. Подлипки Сев. Жел. дор. к Севастьяновым Александру Тимофеевичу и Ольге Андреевне».

Как с очевидностью следует из письма, Таисия к тому времени работала в медицине (собственно, ее потому и послали в Башкирию, где гуляли разные эпидемии). Папе помнится, что она уже была не просто медсестрой, но каким-то врачом, для тех диких краев очень необходимым. Небрежность, с какой написано письмо Таисии, говорит, на мой взгляд, о его формальном характере; видимо, вопрос об их возвращении на словах уже был решен положительно. Глухая семейная легенда, отчасти подтвержденная документами дела, гласит, что тут сыграли, все же, свою роль заслуги и связи прадеда. Во всяком случае, его письмо на имя Военного прокурора Верховного суда СССР привело к пересмотру дела невестки и внука: им разрешили покинуть гиблое место, деревню Ишли.


1 Трогательная и интересная деталь: прадед женился 2 февраля 1890 года. Его внук Никита родился тоже 2 февраля (1924). То-то был подарок деду с бабкой ко дню свадьбы! Но вот в 1928 году 2 же февраля умерла старшая дочь, Ольга, первенец, оставив сиротой внука Николая... Это уж не подарок, а какое-то зловещее знамение. Вообще в нашей семье есть немало замечательных совпадений по числам. Например, моего отца Никиту крестили 28 марта 1924 года, в день, когда родилась моя мама, его будущая жена. Такой вот подарок на крестины. А есть и «подарки» иного рода. Так, свидетельство о смерти разлучницы, уведшей из нашей семьи моего отца, было выписано также 28 марта в день маминого 50-летия, а известие о смерти этой ненавистной мне женщины я получил 11 апреля в день своего 20-летия!

2 Рассказ деда об этом зафиксировал его сокамерник В.А. Колниболоцкий.

3 О.А. Севастьянова, «также персональная пенсионерка, ведет общественную работу в клубе при заводе по женотдельской линии и по линии ОСО» (из показаний деда).

4 Странно. В деле имеется расписка Т.Д. Севастьяновой от 20.04.31 г. на приговоре, который уже был приведен в исполнение. Неужели она не имела возможности сообщить о том родителям мужа? Или они просто упорно не хотели расстаться с надеждой, что сын еще жив, несмотря на приговор, что дело может быть пересмотрено? Такие случаи бывали, тот же подельник деда Яхонтов, которому расстрел заменили ссылкой, спустя восемь (!) месяцев после вынесения приговора.

Яндекс.Метрика