Sidebar

04
Чт, март

Теперь речь пойдет о моём родном и любимом деде Борисе

Так получилось, что в нашей семье, в результате ареста деда 5 февраля 1931 года, обыска в его вещах и изъятия ценностей и документов, сохранилось крайне мало из вещей, к которым прикасались его руки, и почти ничего из документов. По этим немногим вещам можно судить: у деда был хороший вкус. Ваза «Три богатыря» в стиле русского модерна, японская шкатулка для благовоний в виде семьи обезьян, искусно вырезанная из слонового бивня, серебряный с финифтью портсигар (все это он дарил своей жене Таисии) и серебряный подстаканник с его инициалами, чучело медвежьей головы в прихожей, да фарфоровый пласт с глухарем на току, изготовленный и подаренный братом Владимиром с надписью «”Стрельцу” Бобке от братишки», несколько акварелей брата Игоря вот и все, чем мы располагаем. Да два небольших альбома с фотографиями, несколько еще разрозненных фото, бог весть как сохранившихся. Юношеская поэма о самоедах, еще какие-то стихи. В общем, крохи.

Проблема еще в том, что и вдова Бориса моя бабка Тая, и мой отец отправились в 1941-1942 гг. на войну из далекого сибирского села Туруханска. Бабка погибла на фронте; отец летом 1946 года побывал под Красноярском, но с чем вернулся? Фотоальбомы сберегла и вернула отцу Полина Осиповна, ведшая у Таисии хозяйство. Возможно, в Сибири сгинули еще какие-то материальные следы пребывания Севастьяновых на земле, бумаги, письма. Отец был идеалистом и бессребреником, он еще в ходе войны порывался продать через Полину Осиповну все имущество, чтобы помочь двоюродной сестре. Чудом сохранившиеся у родных фотографии и какие-то вещи, документы и устные предания все это приходило в мой дом по крупицам из разных источников, я собираю свою «борисиану» (точнее: «севастьяниану») всю жизнь.

Подробнее: Теперь речь пойдет о моём родном и любимом деде Борисе

Родился - учился - пригодился

Этот раздел базируется на документах, полученных мною из военно-морского архива СССР, а также на двух фотоальбомах, принадлежавших деду.

Борис Александрович Севастьянов второй сын А.Т. и О.А. Севастьяновых, родился 26 февраля 1898 года. У него были две старшие сестры и брат Юрик (Георгий, 1893 г.р.), старше его на четыре с половиной года. Позже появились еще два брата, Владимир (1906) и Игорь (1908).

От раннего детства осталось несколько фотографий, на одной из которых шестилетний Борис запечатлен в матроске с гюйсом (так потом одевались и младшие братья Севастьяновы, а позже и мой отец, и его двоюродный брат Николай; это семейное). В дальнейшем, за исключением лет пяти после возвращения в 1922 году из эмиграции, на нем всегда надето что-нибудь из морской формы. Без моря, без службы он плохо представлял себе существование, это было, несомненно, его призвание. В тюремной камере он с гордостью признавался соседу, что «в его семье в течение нескольких поколений все служили во флоте». Послужного списка ни в царской, ни в Советской России у него не было, но данных, чтобы судить о том, предостаточно.

Подробнее: Родился - учился - пригодился

Белогвардеец Борис Севастьянов

Летом 1918 Борису вновь предложили отправиться в Белую Армию. Но он все еще не был к этому готов.

Между тем, попытка поднять в Гельсингфорсе восстание против красных, готовившаяся частью гарнизона, не удалась (эсминец деда в ней участия не принял). Восставшие ушли на Ладожское озеро на трех миноносцах, которые затем были взяты в плен и разоружены, а их командующий состав, переодевшись в матросскую форму, скрылся. К этому моменту в Карелии и на Эстонской границе, на Ладожском озере уже возникли белые отряды, но и к ним Борис не примкнул.

Осенью 1918 года Борис ненадолго оказался в г. Новгороде во вновь организуемой речной красной флотилии. По сведениям ЦГА ВМФ: «Севастьянов Б.А. 14 октября 1918 г. направлен Штабом Балтийского флота в распоряжение начальника Волхово-Ильменской военной флотилии и с 19 октября по декабрь 1918 г. значится в списках личного состава 1-го отряда этой флотилии чином для поручений при начальнике отряда1.

Подробнее: Белогвардеец Борис Севастьянов

Возвращение. Хождение по мукам

Два мотива побудили деда и бабку к возвращению из эмиграции домой. Во-первых, ностальгия по любимой стране и дорогим сердцу семьям. Настолько сильная, что оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Вовторых разочарование в руководящих кругах эмиграции, во врангелевских штабистах1, в перспективах дальнейшего сопротивления Советам и в монархической идее как таковой.

Дед знал языки, мог бы выжить в Европе. Но они решили ехать на родину.

Возвращение в Россию для врангелевского офицера было задачей очень непростой, связанной со смертельным риском. Обстоятельства были таковы.

С одной стороны, на Стамбул легла огромная нагрузка, которую отчасти должны были разделять французы, под чьи гарантии совершалась эвакуация. По данным финансовой комиссии Палаты депутатов Франции, число беженцев, прибывших в Константинополь только с 14 по 21 ноября 1920 г. и взятых на учет, составило около 134 тыс., из них 90 тыс. боеспособных военных, 3504 раненых военных, 4585 моряков, 36 тыс. гражданских, в том числе 15 тыс. детей. По современным данным число этих беженцев в ноябре 1920 года приближалось к 150 тысячам. Турция и Франция, таким образом, были заинтересованы в репатриации русских в Россию и вели в этом направлении работу и пропаганду. Большевики также хотели вернуть рабоче-крестьянские массы вчерашних простых солдат и матросов в СССР и вели агитацию среди эмигрантов, о чем ниже.

Подробнее: Возвращение. Хождение по мукам

Сергей Колбасьев: что написано пером

Наряду с реальными кругами общения моего деда Бориса, о которых сказано выше, был еще и круг виртуальный, существовавший лишь в воспоминаниях и разговорах, а также, увы, в воспаленном воображении следователя Дегтярева. Это та плотная и полная своеобразия среда, подобная пчелиному дружному улью, которую составляли питомцы Морского корпуса и шире русское морское офицерство в целом. Хотя и в этой среде произошел из-за революции раскол, но все же подавляющее большинство (по некоторым оценкам, до 94 процентов) русского морского офицерства оказалось не на стороне революции, сохранило корпоративное, сословное и идейно-политическое единство. «Однокашники» хорошее старое русское слово, очень подходящее в данном случае часто шло мне на ум в ходе чтения дедовского дела. Эти люди, как видно, всегда жили в его уме и сердце, в его памяти. В общем и целом почти все они остались в далеком и невозвратимом прошлом. Но один из таких, Краснов, служивший в Ленинграде, бывал в Москве, и дед помогал ему с жильем. Возможно, через Краснова из бывшей столицы на деда вышел еще один однокашник, о котором пойдет речь.

В Морском корпусе одновременно с дедом Борисом, но курсом младше, учился юноша Сергей Адамович Колбасьев. В конце 1920-х годов он каким-то образом снова сошелся с дедом, ненадолго, стал регулярно встречаться с ним в Москве. Возможно, специально наезжая для этого из Ленинграда. Мой отец отлично помнил, как Колбасьев по старому знакомству не раз приходил к его отцу в комнату на улице Малые Кочки, они сидели допоздна, курили, вспоминали старое, и Колбасьев расспрашивал Бориса о его военных приключениях, о гражданской войне на Азовском и Черном море (где он и сам какое-то время служил, но у красных). Расспрашивал и записывал. Эти рассказы нужны были ему для реализации собственных творческих планов.

Подробнее: Сергей Колбасьев: что написано пером

За что и почему убили деда

Несколько слов на тему: Борис Севастьянов и другие. Так сказать, групповой портрет на фоне эпохи. Это нужно, чтобы понять главное: за что и почему дед был убит, а многие из его окружения репрессированы, их судьбы оказались сломаны.

Дед был очень живым, общительным, «общественным» человеком, экстравертом, находившим удовольствие в роевой жизни, будь то семья, корабельная команда, коллектив Доброфлота или Осовиахима, охотничий клуб или просто приятельская компания. Недаром по его делу, совершенно дутому, проходило, однако, одиннадцать человек. А очень многие люди, упомянутые в деле, остались, к счастью, за его рамками.

В окружении деда можно выделить несколько кругов общения. Представление о них дают материалы дела.

Первый, это конечно, семья; вернее две семьи, поскольку питерские Севастьяновы, даже после переезда в Подлипки, и московские Забугины это два разных круга, они пересекались только в ходе наездов Александра Тимофеевича в имение Брокар. На момент ареста в 1931 году в Подлипках жили отец и мать Бориса, его младший брат Игорь и осиротевший племянник Николай Богуславский. На допросе дед показал, что бывает у них редко. Этим же составом они, по всей видимости, переехали обратно в Питер на Морской полигон в 1933 году, поскольку на фотографиях есть и Богуславский, и младший брат Игорь, и Никита лет двенадцати-тринадцати, и бабка Тая, и старенькая Ольга Андреевна.

Подробнее: За что и почему убили деда

Эпизод первый: обвинение

В ОО ОГПУ поступили сведения, что в Москве возникла активная контрреволюционная офицерско-монархическая группа, оказывающая не только враждебное сопротивление проводимым Советским правительством и Партией мероприятий в борьбе с капиталистическими элементами и успешным выполнении (sic!) фундамента экономики социалистической стройки, но и ставит своей задачей создание контрреволюционной организации для борьбы и свержения Советской власти.

В архивном деле моего деда № 106754, которое мне выдали для ознакомления в приемной Министерства безопасности России (Кузнецкий мост, 22) в июне 1993 года, находится «Обвинительное заключение по делу контрреволюционной офицерско-монархической группы, возглавляемой бывшим белым офицером Севастьяновым и Кишкиным». Оно гласит:

«1931 года апреля 4 дня я, уполномоченный II Отдела ОО ОГПУ Дегтярев, рассмотрев следственный материал по делу № 106754 по обвинению <далее красным карандашом подчеркнуто>:

Подробнее: Эпизод первый: обвинение

Операция «Весна»

Ягода, негласно сделавшийся главнокомандующим одной из сторон в необъявленной русско-еврейской войне, не закончившейся, увы, в 1920 году вместе с Гражданской, вел целенаправленное истребление биосоциальной элиты русского народа, проводя одну политическую кампанию за другой. Непосредственное отношение к истории моего деда имеет операция «Весна», начавшаяся в 1930 году по инициативе вышеупомянутого Генриха Ягоды. Ее суть репрессии в отношении офицеров Красной армии, служивших ранее в русской императорской армии, а также гражданских лиц, преимущественно дворян и «бывших людей», в особенности бывших царских офицеров, как белых, так и красных.

Операция «Весна» была задумана и осуществлена после довольно длительной полосы «мирного» времени, когда миновала пора первых бессудных казней эпохи Гражданской войны, сносивших с лица земли целые классы и сословия русского общества. До конца 1920-х годов «недобитые», хотя и были лишены многих элементарных прав, обретя статус «лишенцев», имели, тем не менее, возможность как-то жить и работать. Но через десять лет после Октября у новых хозяев России созрела идея покончить с этим «безобразием» и окончательно избавиться от «бывших».

Новый «красный террор» берет свое начало в 1927 году. Именно тогда в отношении «бывших» сложились все основные стандарты обвинения1. Тогда же, кстати, прошла серия массовых арестов морских офицеров, повторившаяся затем в 1930 г. Но «Весна» это было уже нечто качественно новое.

Подробнее: Операция «Весна»

Эпизод второй: ход дела, суд и казнь

Все дело деда было раскручено со страшной скоростью, меньше чем за три месяца, сляпано кое-как, сшито на живую нитку. Воспроизведу пунктиром ход событий.

Итак, все началось с доноса, посланного в ОГПУ неким В.Н. Скребковым (о нем речь впереди). Как говорится в обвинительном заключении: «поступили сведения, что в Москве возникла.» и т.д. Вероятно, донос поступил в 1930 году. Об этом доносе нам известно со слов самого Скребкова, зафиксированных в протоколе. Но возможно, что были и другие доносы, оставшиеся в материалах следствия, но не упомянутые в деле, не попавшие в него. Основания для таких подозрений есть.

Семья Севастьяновых успела отпраздновать вместе Новый Год, а потом, 2 февраля день рождения Никитки, которому исполнилось семь лет. Они были счастливы вместе. Они надеялись, что жизнь наладится, они строили планы на будущее, и не подозревали, что в недрах Лубянки уже плетется сеть, которая скоро накроет их дом.

ОГПУ начало с того, что 20 января 1931 года произвело арест А.Г. Бубнова, который был допрошен 23-го, а дополнительные показания дал 27 января. Он назвал имена: Сигин, Севастьянов, Скребков, Струковы, Кишкин, Ломач, Яхонтов, дал наиболее подробные показания.

Подробнее: Эпизод второй: ход дела, суд и казнь

Эпизод третий: как выжила семья

Что было дальше с семьей моего деда?

Об этом повествуют кратко документы.

20 апреля 1931 года бабка Тая расписалась на приговоре. Надежд не осталось.

В деле, на листе 310 подписка Севастьяновой Т.Д о лишении права проживания в 14 городах, «выехать в девятидневный срок в с. Абдулино Башкирской республики». Отъезд удалось оттянуть на месяц, но ехать в итоге пришлось дальше: в деревню Ишли, вдвое более удаленную от Уфы, бедную и заброшенную, затерявшуюся в бескрайних степях, как можно судить по картинкам в интернете.

Бабка была очень сильной женщиной, с характером. Такие не сдаются никогда, борются до последнего. Для начала она дерзко схватилась с властью за имущество семьи, полностью обездоленной органами безопасности.

Ведь, во-первых, во время обыска были изъяты не только документы, но и весьма ценные предметы, которыми успел обзавестись мой дед. В деле, между лл. 310 и 321 находится Протокол, в котором сказано:

«На основании ордера ОГПУ за № 9031 от 5/II 31 произведен обыск у гр. Севастьянова Б.А..

Подробнее: Эпизод третий: как выжила семья

Переписка с органами и реабилитация

В октябре 1964 года мой отец написал заявление на имя Генпрокурора СССР с просьбой заново рассмотреть дело Бориса Александровича Севастьянова и по возможности его реабилитировать.

Прежде чем воспроизвести это «Заявление» по сохранившемуся в нашем архиве черновику, я должен сообщить по памяти некоторые обстоятельства, расходящиеся с текстом по смыслу.

Насколько я помню со слов папы, ни мать его, ни бабка с дедом, ни тетка и другие родственники ничего не говорили Никите конкретного о гибели отца. Щадили психику ребенка, не хотели осложнять ему жизнь, настраивать против Советской власти. И, кстати, вполне преуспели: он вырос совершенно лояльным гражданином СССР, честно и доблестно воевал за свою страну на фронте, жил убежденным коммунистом и т.д. Отец пошел учиться на корабела, окончил вуз, защитил кандидатскую диссертацию, отправился в Калининград заведовать кафедрой Теории корабля и все эти годы он находился в почти полном неведении о судьбе своего родного отца.

Дико это представить, но так было. Подобное неведение могло длиться годами.

Подробнее: Переписка с органами и реабилитация

Яндекс.Метрика