Sidebar

03
Ср, март

Возвращение. Хождение по мукам

VII. Севастьянов Борис Александрович (26.02.1898 - 15.04.1931)

Два мотива побудили деда и бабку к возвращению из эмиграции домой. Во-первых, ностальгия по любимой стране и дорогим сердцу семьям. Настолько сильная, что оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Вовторых разочарование в руководящих кругах эмиграции, во врангелевских штабистах1, в перспективах дальнейшего сопротивления Советам и в монархической идее как таковой.

Дед знал языки, мог бы выжить в Европе. Но они решили ехать на родину.

Возвращение в Россию для врангелевского офицера было задачей очень непростой, связанной со смертельным риском. Обстоятельства были таковы.

С одной стороны, на Стамбул легла огромная нагрузка, которую отчасти должны были разделять французы, под чьи гарантии совершалась эвакуация. По данным финансовой комиссии Палаты депутатов Франции, число беженцев, прибывших в Константинополь только с 14 по 21 ноября 1920 г. и взятых на учет, составило около 134 тыс., из них 90 тыс. боеспособных военных, 3504 раненых военных, 4585 моряков, 36 тыс. гражданских, в том числе 15 тыс. детей. По современным данным число этих беженцев в ноябре 1920 года приближалось к 150 тысячам. Турция и Франция, таким образом, были заинтересованы в репатриации русских в Россию и вели в этом направлении работу и пропаганду. Большевики также хотели вернуть рабоче-крестьянские массы вчерашних простых солдат и матросов в СССР и вели агитацию среди эмигрантов, о чем ниже.

С другой стороны, врангелевское командование было заинтересовано в прямо противоположном (если не считать планов разведки) и вело контрпропаганду, чтобы максимально сохранить боеспособный воинский контингент. Никто в эмиграции не считал, что это все случилось навсегда, большинство жило мечтой о возвращении и возмездии.

Проблему исследовала историк С.С. Попова, материалы которой я пересказываю2.

Стихийное возвращение на родину тех, кто невольно оказался втянутым в беженский поток, началось уже в декабре того же 1920 года. Но с февраля 1921 г. французские власти в Константинополе стали целенаправленно выявлять число добровольцев для возвращения в Советскую Россию. «Чтобы предотвратить это, Врангель и казачьи атаманы предприняли небезуспешные агитационные поездки по лагерям, убеждая солдат и казаков в том, что волнения в России, в частности события в Кронштадте, дают надежду на скорое их туда возвращение с оружием в руках». Но из 7 тыс. записавшихся добровольцев примерно половина, в основном казаки, на эту агитацию не поддались и отправились в Россию.

Надо отметить, что Верховный комиссар Лиги наций по делам русских беженцев Фритьоф Нансен и Международный Красный Крест сделали советскому правительству важное предложение. От Совдепии требовалось дать гарантию сохранить жизнь и свободу возвращавшимся добровольцам. Ответа на это требование не последовало. однако французское правительство предприняло, тем не менее, первую попытку репатриации более 3300 человек. «При переезде в марте 1921 г. донских казаков на пароходах "Решид-паша" и "Дон" на о. Лемнос часть казаков согласилась не высаживаться на острове, а продолжить на них прямой путь на родину... К донским казакам присоединилась часть казаков с Лемноса и военнослужащих с Галлиполи, перешедших на положение беженцев».

Это был жест показной гуманности французов, имевший, однако, крайне негуманные последствия! В цитированной выше публикации С.С. Попова рассказывает:

«О приеме, оказанном в Одессе добровольцам, оповестили своих читателей одесские "Известия". 14 апреля предгубчека Одессы М.А. Дейч, отвечая на вопросы корреспондента газеты, "что сделано с прибывшими врангелевцами и в чье распоряжение они поступят", сообщил, что на "Решид-паше" прибыли 3642 врангелевца, 2826 направлены в распоряжение губэвака для отправки на родину, в основном на Кубань; из 816 оставшихся 15 человек чистосердечно (!) признались, что работали в контрразведках, поэтому и были направлены в губчека для ведения следствия: 801 офицер направлен в концлагерь для более тщательной регистрации и заполнения соответствующих анкет. "Дальнейшая судьба этих 801 целиком зависит от распоряжения центра". (Выяснить смысл этой зловещей фразы еще предстоит историкам.) "Кизил Ирмак" доставил 8 апреля 1921 г. 2614 врангелевцев, из них 2059 отправлены в губэвак, 554 офицера в концлагерь для повторной регистрации, 1 человек арестован; в числе вернувшихся немало генералов, полковников и подполковников».

Что ж, историки действительно прояснили смысл «зловещей фразы». О том, что ждало «возвращенцев» в действительности, а не на бумаге, рассказывает книга Волкова С.В. «Трагедия русского офицерства»:

«Трагическая участь постигла и репатриантов. Первый их эшелон в 1500 чел. был отправлен из Константинополя на пароходе “Решид-Паша” 13 февраля 1921 г. в Новороссийск. Через два месяца тот же пароход отвез 2500 чел. в Одессу. Как общее правило, все офицеры и военные чиновники расстреливались немедленно по прибытии. Из вернувшихся в Новороссийск расстреляно 500, в Одессе также 30 %. То же касается и мелких партий репатриантов, например, из состава партии в 180 человек, прибывшей в мае из Варны в Новороссийск, офицеры были отделены и тут же расстреляны. Встречаются также данные, что из вернувшихся из эмиграции 3500 чел. расстреляно 894».

Так встретила недоверчивая родина, теперь уже Советская, первых доверчивых возвращенцев. Через год, к тому времени, когда мои дед с бабкой приняли окончательное решение, все эти ужасы уже стали, конечно, широко известны в эмигрантской среде. Тем более нельзя не восхититься их мужеством, их необоримым желанием жить в своей любимой России. Они шли на смертельный риск ради этого, и шли сознательно.

У них не было не только никаких гарантий от победителя Советской власти, но и какого-либо вообще юридического статуса, защищающего их человеческие и гражданские права. Совдепия никак не могла определиться. С одной стороны, 3 марта 1921 г. V Всеукраинский съезд Советов принял постановления об амнистии всем гражданам Украины, оказавшимся за границей, при условии их лояльного отношения к новой власти (французы тут же отреагировали: начали второй набор добровольцев-репатриантов для отправки их в Одессу). С другой стороны, Политбюро ЦК РКП(б) в том же марте 1921-го нервно ответило на это решение украинцев тем, что постановило все «врангелевские войска в Россию не пускать». Исполнение этого решения было возложено на Ф.Э. Дзержинского. Для чего, в частности, уже в середине апреля 1921 года началось оборудование пунктов «политического карантина» (!) НКВД «по соглашению с ВЧК».

Дело в том, что большевики вели двойную игру, целью которой было как возвращение в Россию рабочей силы простонародья, так и продолжение истребления русской биосоциальной элиты. Приведу выразительную страничку из книги о русских морских офицерах-белоэмигрантах «Узники Бизерты»:

«ОБРАЗЧИК КОВАРСТВА И ЛИЦЕМЕРИЯ

Приводим выдержки из двух документов, появившихся на свет в Москве в один день, 5 апреля 1921 года:

“Из обращения Советского правительства к руководителям Советов, правительствам зарубежных стран, редакциям газет в связи с возвращением на Родину репатриантов из Константинополя

... В настоящее время после заявления Французского правительства войска генерала Врангеля говорят о возвращении на Родину... Большинство беженцев состоит из казаков, мобилизованных крестьян, мелких служащих. Всем им возвращение в Россию больше не возбраняется, они могут вернуться, они будут прощены, а после возвращения в Россию они не подвергнутся репрессиям (здесь и далее выделено составителем. А.С.)” (Центральное хранилище исторических документов, фонд 198, дело 496, лист 103).

И второй документ:

“РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (БОЛЬШЕВИКОВ) ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

№ 847 Москва, 5 апреля 1921 г.

Товарищу Дзержинскому.

Выписка из протокола заседания Политбюро ЦК РКП

Слушали: О возвращении в РСФСР врангелевцев.

Постановили: Подтвердить постановление Политбюро о недопущении в РСФСР врангелевцев. Исполнение возложить на тов. Дзержинского.

Секретарь ЦК В. Молотов” (Центральный архив ФСБ России, фонд 1, дело 454, лист 14).

В самом деле, удивительный образец коварства и лицемерия большевиков. Для публики, для прессы, для международной общественности они рисуются великодушными рыцарями, прощающими бывшим врагам все их заблуждения. И тут же тайное указание подготовить для встречи беженцев мясорубку ВЧК»3.

Тайное распоряжение продолжало действовать, Дзержинский не сидел сложа руки. Уже в мае 1921 г. и «украинское правительство отказалось принимать пароходы с добровольцами в связи с фактами обнаружения на них оружия, пироксилина, а также "белогвардейцев, продолжавших находиться в контакте с контрреволюционерами", и потребовало в дальнейшем предварительного согласования с ним всех вопросов, связанных с репатриацией. К вернувшимся накануне принятия этого решения в Одессу на пароходе "София" были применены "все меры к тщательной и индивидуальной проверке и изъятию всех подозрительных элементов"» легко себе представить!

Однако, напор «диких» репатриантов с одной стороны, а с другой давление стран, которым русская эмиграция доставляла неудобства (Польша, страны Прибалтики, Финляндия, Турция, Франция и др.) заставляли искать решение проблемы.

26 июня 1921 г. заместитель председателя ВЧК И.С. Уншлихт в докладной записке в ЦК РКП(б) впервые высказал мысль о необходимости объявления амнистии интернированным в Польше и Чехословакии солдатам белых армий. Уншлихт наметил принципы амнистии, которые легли в основу постановления ВЦИК (Декрет «Об амнистии») от 3 ноября 1921 года. Полной амнистии подлежали лица, участвовавшие в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля, Савинкова, Петлюры, Булак-Балаховича, Перемыкина4 и Юденича, но... только «в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильно втянутых в борьбу против советской власти». Они получили возможность вернуться на родину на общих основаниях с военнопленными. В сентябре 1921 года в поддержку предложения об амнистии солдат бывших антисоветских формирований, находившихся вне пределов РСФСР, высказался нарком иностранных дел Г.В. Чичерин.

А что было делать офицерам? Амнистия-то ведь распространялась только на солдат со званием не выше унтер-офицера, а лица в звании прапорщика, поручика, корнета и выше, а также юнкера, участники кадетских отрядов, военные чиновники амнистии не подлежали. Мой же дед уже носил звание старшего лейтенанта!

Кроме того, «к "беженцам, проявившим хотя бы за границей свое несочувствие к советской власти (!) в какой бы то ни было форме", допускалось применение самых суровых мер наказания, до смертной казни включительно». Этот подход впоследствии был оформлен в виде пресловутой 58-й статьи УК РСФСР, по которой дед был расстрелян спустя годы.

Но жизнь не стояла на месте. ВЧК продолжала внедряться в эмигрантскую среду, чтобы максимально держать ее под контролем и раскалывать эту все еще грозную силу, разлагать ее, ослаблять всячески, в том числе путем оттока физических лиц обратно в большевистскую Россию. С этой целью был создан «Союз возвращения на Родину», который обещал полное отсутствие преследований и безопасность тем, кто вернется из-за границы.

В цитированной выше книге С.В. Волков пишет: «Начиная с 1921 г. широкий размах при активном содействии советской агентуры приобрело “возвращенчество”, захватившее частично и офицерскую среду. Если младшие офицеры, в значительной части производства времени гражданской войны, руководствовались теми же иллюзиями, что и рядовые казаки и солдаты, рассчитывая на снисходительное отношение большевиков (судьба оставшихся в Крыму и Архангельске еще не была известна), то ряд лиц старшего командного состава находился во власти личных обид и амбиций...».

Иллюзии... Иногда хочется себя обмануть. Блажен, кто верует!

Борис и Таисия Севастьяновы пошли на смертельный риск, очертя голову. Они просто не могли дольше оставаться на чужбине, не могли жить вне родины, вне семьи. Они сделали выбор, навсегда определивший не только их жизнь, но и жизнь всей родни, включая потомков меня и моих детей. Впрочем, свой первый истинный выбор они, конечно, сделали раньше, когда вошли в Белое движение. Но их решение вернуться на родину на верную, быть может, гибель значит очень много.

На допросе в 1931 г. Борис показал: под влиянием этого решения сблизился с неким «лейтенантом Колтыпиным (имени не знаю)5, которому рассказал о том, что желаю вернуться в СССР, и он на это предложил мне познакомиться через него с неким лицом, имеющим отношение к СССР. Действительно, не прошло несколько времени, он познакомил меня с бывшим полковником Генштаба Иваном Дмитриевичем Анисимовым6, который якобы работает сейчас в ОГПУ. Этот Анисимов в то время был председателем “Союза возвращения на родину” и этот Анисимов предложил мне сообщать ему сведения по флоту, о настроениях по флоту, приказах и т.п. Что мною и производилось. Одновременно я вел работу среди эмигрантов по возвращению в СССР для полезной созидательной работы. А потом в одно прекрасное время Анисимов предложил мне отправить в СССР секретный пакет для РВСР, что я исполнил.

Вместе со мною возвратился в СССР командующий белой запасной армией Лазарев Борис Петрович, который, якобы, сейчас работает в ОГПУ в Ленинграде и является преподавателем в Борисоглебской кавшколе7.

Приехал в Севастополь на торговом пароходе “Люси” под эстонским флагом 02.04.22 г., где меня встретил Ульрих8, которому я сообщил о поручении. Был вызван в ОГПУ к особо уполномоченному т. Виленскому, которому я передал пакет9.

Из Севастополя был направлен в Харьков, где был допрошен, и написал я письмо на имя “Союза морских офицеров”,.. и написал письмо своему машинисту Виткалову Ивану Кузьмичу и боцману Лауверту Александру Карловичу, которых просил вернуться и оказать содействие другим».

Вот таковы были обстоятельства и условия, позволившие моим деду и бабке Борису и Таисии вновь оказаться в России, среди родных. Вопервых, дед выполнил обязанность секретного агента, а затем курьера, передавшего пакет (что в нем было неизвестно) от завербованного советского резидента к вышим чинам ОГПУ, а во-вторых, выступил как агитатор за возвращение в СССР, устно и письменно обратившись к товарищам по оружию, оставшимся в Константинополе. Откликнулся ли кто на это его обращение, неизвестно; названные им люди в Рунете не обнаружены, так что вряд ли.

Итак, в апреле 1922 года черноморские волны принесли деда с бабкой туда, откуда они бежали полтора года тому назад: в Крым, в Севастополь.

Бог ведает, как им удалось уцелеть. Думаю, что солдатское обмундирование (гимнастерка, штаны, обмотки с ботинками), которые мы видим на фото Бориса в мае 1922 года отчасти объясняют это чудо: он просто прикинулся солдатом, рядовым, замаскировался, умолчал про свое офицерство, пожертвовал заслуженной формой. Остался жив сам, жива осталась жена. Однако, из описи имущества, изъятого при аресте деда в 1931 году, я помню кортик морского офицера, который он, возможно, осмелился провезти с собой, но вероятнее купил с рук.

Возвращенцы. Таисия и Борис Севастьяновы. 1922 г.

Возвращенцы. Таисия и Борис Севастьяновы. 1922 г.

Возможно, был привезен и орден Святителя Николая Чудотворца, хотя он ни в описи не упомянут, ни в семье не уцелел. Скорее всего, он просто не успел быть вручен в сумятице тех дней осени 1920 года (как повествует протокол допроса, Борис, перед тем отболевший тифом, узнал о награждении уже на борту транспорта, направлявшегося в Стамбул).

Неизвестно, предлагали ли чекисты Борису продолжить сотрудничество, но все, по-видимому, ограничилось написанием указанных выше писем, иначе связь с ОГПУ потянулась бы до конца жизни. Однако первое трудоустройство вновь прибывшего состоялось именно там, куда его доставили не по своей воле и где допрашивали: в Харькове. С помощью «органов» или без оной неизвестно, однако не сразу.

Вначале, после допросов, Борис устремился с Таисией в Петроград, к родным, но, к сожалению, ненадолго. Фотография запечатлела этот знаменательный момент: Борис с женой под Петроградом, в семье отца, в родном доме при Морском полигоне. Надпись карандашом: «Май 1922 года». На какое-то время его «бег» закончился. Но, увы, это не была конечная станция, а лишь крохотная передышка. Лицо у Бориса тревожное, настороженное, у жены усталое и грустное, у родителей на лице тяжелая дума, и только сестра с пятилетним племянником улыбаются.

Визит не решил никаких проблем. Если Борис и надеялся вернуться в родовое гнездо, под крышу отчего дома, трудоустроиться в Питере, то этим надеждам не суждено было сбыться сразу же весной 1922 года. Он только успел обняться с родными, представить им жену. После недолгого свидания пришлось возвращаться в Харьков.

А его отцу, Александру Тимофеевичу, именно в этом году почему-то понадобилась краткая, но высоко позитивная аттестация. Возникла необходимость подтвердить свою благонадежность в связи с приездом сына белогвардейца? Кто знает, возможно.

Дальнейшее известно со слов самого Бориса:

«В Харькове поступил в АРА сначала рабочим, а потом был курьером дипломатическим как владеющий английским языком, а потом был завскладом.

13.12.22 г. из АРА уволился и выехал в Москву.».

Это было правильное решение.

Здесь следует добавить еще кое-что к тому, что я уже писал об АРА в

Май 1922 г. На завалинке родительского дома на Полигоне.

Май 1922 г. На завалинке родительского дома на Полигоне. 1-й ряд: Б.А.,
О.А. и А.Т. Севастьяновы; 2-й ряд: Т.Д. Севастьянова, Н.В. и О.А. Богуславские

Сотрудники АРА. Второй слева сидит Б.А. Севастьянов. 1922 г.

Сотрудники АРА. Второй слева сидит Б.А. Севастьянов. 1922 г.

житии прадеда. Вообще-то ARA была создана в ответ на обращение просьбу в прессе Максима Горького об оказании помощи голодающей России (июль 1921 года)10. Председатель Американской Администрации Помощи (American Relief Administration ARA) Герберт Кларк Гувер 25 июля направил ответное открытое письмо, в котором указал ряд обязательных условий, которые необходимо было выполнить Советской стороне для получения помощи. Среди них главное: «Гарантия невмешательства в дела ARA и гарантия свободы для всех американских представителей ARA, работающих в Советской России». Со своей стороны Гувер гарантировал «невмешательство ARA в советскую политическую жизнь».

Ультимативный ответ ужасно не понравился Ленину, которого мало волновала голодная смерть миллионов, но очень беспокоила зависимость от мира капитала: «Подлость Америки, Гувера и Совета Лиги наций сугубая, писал он в Политбюро об этой нежданной, необходимой и почти бескорыстной помоши. Надо наказать Гувера, публично дать ему пощечины, чтобы весь мир видел, и Совету Лиги наций тоже». Ничего, что рабочие и крестьяне, не говоря уж о не любимой Лениным интеллигенции, останутся без еды.

Выбирать, однако, не приходилось. Уже 31 июля Л.Б. Каменев от имени советского правительства формально подписал соглашение, а 20 августа 1921 года ARA подписала в Риге договор о помощи с наркомом М.М. Литвиновым.

Но ни забыть унижение, ни перестать подозревать ARA в нехороших намерениях Советская власть не могла. В частности, в своих претензиях советская власть отмечала с негодованием, что рабочие и крестьяне получают 40 % от общего числа посылок, в то время как интеллигенция и городские обыватели 60 %, а также, что половина всех посылок приходится на долю еврейского населения. (Что неудивительно, так как к деятельности ARA немедленно примазался Джойнт11; возможно, из-за этого в соглашении был пункт о неприятии на работу в ARA лиц еврейской национальности.)

Со второй половины 1922 года советское правительство приняло курс на постепенный отказ от помощи ARA, и политику мелких придирок и утеснений этой организации. Ее сотрудников нередко обвиняли в шпионаже и антисоветской деятельности. Полагаю, что если в начале 1922 года служба в ARA надежно прикрывала деда, то уже к концу того же года она могла серьезно компрометировать любого советского гражданина12. Тем более такого, на птичьих правах, как мой дед. С американской благотворительной («шпионской») организацией за благо было сочтено расстаться.

Итак, в Харькове, на надежном американском пайке долго усидеть не удалось. Да и не в Харьков же они возвращались, в конце концов! Нечего было им там делать13. Хотя кто знает, не уцелел ли бы дед, останься он в этом еще недавно чужом и случайном городе.

Из Харькова наша чета поехала на сей раз уже не в Питер, чьи возможности разочаровали еще в прошлый раз, а в столицу. Но и визит, нанесенный супругами в Москву, на первый случай ни к чему не привел, увы. Возможно, Таисии удалось найти родных братьев и сестру Забугиных, переехавших туда из Ростова-на-Дону, познакомить их с Борисом. Но решить какие-то проблемы не получилось, поэтому, не задержавшись в столице «.из Москвы выехал в Ленинград. В Ленинграде я служил в торговом агентстве “Доброфлота” с 02.02.23 по 26.03.23 г., потом был сокращен и до мая месяца был без работы, а 21.05 был арестован и содержался под арестом до 7 июня».

Это одно из наиболее темных мест в биографии деда: за что он был арестован на полмесяца и почему отпущен? Где, как и на что жили, когда он был без работы и под арестом? Это все поначалу и до поры было неизвестно, архивы ФСБ (ни Центральный, ни по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области) «сведениями и документальными материалами об обстоятельствах нахождения под арестом» деда не располагают14. Но ясно, что оставаться в Питере Борису было не с руки, надлежало «исчезнуть». А возможно, ему «порекомендовали» удалиться из Питера гепеушники (намек на его высылку содержится в показаниях одного из подельников).

Ответ на эти вопросы неожиданно дали архивные документы, до которых я добрался в ноябре 2015 года. В Российском государственном военном архиве (РГВА) есть фонд № 25888: «Штаб Петроградского военного округа. Мобилизационная часть. Петроградский Губвоенком. Списки, сводки и анкеты бело-офицеров и военных чиновников, принятых на учет, уволенных в бессрочный отпуск и снятых с учета Губвоенкомата. Начато 3 февраля 1923 г. Кончено 6 февраля 1924 г.». А в нем «Список бывших бело-офицеров и военных чиновников, принятых на учет Губвоенкомата, по состоянию на 1 марта 1923 года». И там читаем:

«Фамилия, имя, отчество: Севастьянов Борис Александрович Бывший чин: Гардемарин

Какой Белой Армии: Деникина и Врангеля

Род оружия: Флот

Уроженец: Петроград

Откуда прибыл: из Харькова

Полученное назначение и основание или причина перемещения: Разрешение ПГО ГПУ на право проживания в г. Петрограде»15.

Список был отправлен по инстанции 7 марта; он содержит сведения о примерно 850 офицерах за февраль 1923 года. Офицеры регистрировались, начиная с 1920 года, в одном только феврале вместе с дедом таковых набралось 37 человек.

В том же феврале Борис проходит еще по одному документу: «Список бело-офицеров, военных чиновников и чиновников военного времени перебежчиков и военнопленных Белых армий, уволенных в бессрочный отпуск согласно приказа РВСР [Реввоенсовет] № 1128 (202) С и взятых на учет Губвоенкомата». Вот его данные:

«Фамилия, имя, отчество: Севастьянов Борис Александрович

Из какой части и когда прибыл: Из Харькова II-1923 года

Бывший чин и какой Белой армии: Гардемарин флота Деникина и Врангеля

В какое учреждение назначен на службу: В распоряжение Биржи Труда

1. Место рождения 2. Место постоянного жительства 3. Место пленения: 1. Петроград 2. То же 3. [не заполнено, видимо, дед не считал себя пленным]

Отметка о разрешении жить в местах, указанных в предыдущей графе [т.е. в Петрограде]»16.

Что же следует из этих двух документов? Как мы знаем, Борис выехал из Харькова 13 декабря 1922 года, вначале в Москву, а там и в Петроград. Куда приехал, видимо, в январе 1923 года, поскольку со 2 февраля уже вышел на работу в Доброфлот. Но ему необходимо было получить в ГПУ разрешение на проживание в Питере, а для этого он должен был пройти регистрацию в военкомате как бывший белый офицер (перебежчик, с официальной точки зрения). Что он и сделал, но при этом пошел на подлог и сообщил о себе заведомо неверные сведения, назвавшись всего лишь гардемарином, а не старшим лейтенантом, и указав, что прибыл всего лишь из Харькова, а не из Константинополя. Сознательно умалил свои характеристики как офицера и эмигранта, авось чекисты не заметят и не станут докапываться про боевое прошлое врага17. Пожелал прикинуться «юнцом безусым», с которого и спроса-то никакого нет, в то время как на самом деле он был матерым и бесстрашным бойцом, офицером, успешно бившимся с красными не на жизнь, а на смерть. Но, как говорится, по одежке протягивай ножки, и тут это желание обхитрить противника вполне понятно.

Хитрость эта, однако, вышла ему боком.

Поначалу все сошло гладко. Правда, Советская власть не доверяла бывшим врагам белым и отправила многих из них, на всякий случай, как и Бориса, в бессрочный отпуск и на биржу труда. Думаю, Борис на иное и не рассчитывал.

Но 26 марта 1923 года он был уволен из Доброфлота по сокращению и надолго оказался без работы. Тем временем то ли ГПУ провело проверку и обнаружило ложь, то ли кто-то попросту донес на нашего возвращенца. Его арестовали.

О причине этого теперь несложно догадаться, поскольку в том же фонде есть еще один, позднейший, документ: «Список бывших бело-офицеров и чиновников, снятых с учета Губвоенкомата по состоянию на 1 июля 1923 года», где мы читаем совсем иные данные о деде:

«Фамилия, имя отчество: Севастьянов Борис Александрович Бывший чин: Старший лейтенант

Какой Белой армии: Деникина и Врангеля

Род оружия: Флот Уроженец: Петрограда Откуда прибыл: Из Константинополя

Дата и № удостоверения Петрогуботдела ГПУ о разрешении выезда из гор. Петрограда и новое местожительство: Выезд в гор. Москву, удост. от 13/VI 23 г.»18.

Вот теперь все ясно, все стало на место: ГПУ-таки докопалось до истины (не гардемарин из Харькова, а старший лейтенант из Константинополя) и, обнаружив ложь, вначале арестовало и как следует помытарило в тюрьме, выяснило все до конца, а потом, скорее всего, действительно «выслало» Бориса вон, в Москву (могло и подалее, но почему-то смилостивилось, возможно, заступился отец, имевший заслуги перед новой властью). Считая крымскую эпопею, это было уже второе тюремное заключение в жизни Бориса, судьба словно предупреждала его.

Между тем, именно в Петрограде и именно в конце апреля начале мая, когда Борис мыкался без работы, Таисия забеременела Никитой. А тут еще арест! Можно вообразить, что пережила вся семья...

Борис оставляет ставший небезопасным для него Петроград и не защитивший его родительский кров, и переезжает в Москву. Его родители, братья и сестры остались в Питере.

Б.А. Севастьянов. Июль 1923 г.

Б.А. Севастьянов. Июль 1923 г.

Надо было думать уже не только о заработке, но, в первую очередь, о безопасности беременной жены, всей семьи. Но на что он мог рассчитывать в этом совершенно чужом для него городе, ставшем столицей Советской России, страны рабочих и крестьян?

Что вообще ожидало вернувшихся офицеров Белой Армии? На что мой дед, русский дворянин и недобитый белогвардеец, мог надеяться? Свидетельствует уже упомянутая книга Волкова как наиболее квалифицированный источник: «1922-1924 гг. стали критическими в судьбе офицеров-эмигрантов. [Белая]Армия не могла более существовать как армия. Ввиду недостатка средств все трудоспособные военнослужащие перешли на собственное содержание, а поиски работы делали невозможным сохранение частей в прежнем виде.».

Сохранить свой офицерский статус, образ жизни и достоинство в эмиграции стало невозможно. Где же выход? Его парадоксальным образом коекто начал запоздало искать в переходе в армию противника. Так, генералы А. Секретев, Ю. Гравицкий, И. Клочков, Е. Зеленин и другие 29 октября 1922 г. опубликовали свое заявление «К войскам белых армий» о готовности перейти на службу в Красную Армию, 4 февраля 1923 г. вышло новое одноименное воззвание с той же целью.

Но те, кто питал подобные надежды, просто были не в курсе советской жизни, которая не стояла на месте. Во-первых, в связи с окончанием Гражданской войны в СССР шло тотальное сокращение вооруженных сил, в том числе офицерского корпуса вообще. Во-вторых, вся советская система после победы в этой войне активно отстраивалась заново и отбрасывала любых «бывших», в т.ч. царской чеканки офицеров, как лишний балласт. Пока еще не уничтожала тотально (это произойдет позже в рамках операции «Весна» и т.п.), но не доверяла и стремилась по возможности заменять на своих, «классово близких» выдвиженцев. Сохранение таких ценных военспецов, как мой прадед, стало, скорее, исключением из правила.

Волков указывает: «В 1924 г. по приказу №151701/сс было уволено 9397 бывших офицеров, из которых 1584 по причине службы в белых армиях, т.е. это были практически последние офицеры этой категории, еще остававшиеся в армии. Из имевшихся в 1921 г. 217 тыс. командиров к 01.10.1925 г. осталось только 76,2 тыс., из которых бывшие офицеры составляли около трети».

Правда, именно во флоте «бывшие офицеры преобладали среди командиров всех степеней (в 1924 г. здесь из потомственных дворян происходило 26 %, а из рабочих 13 %), в начале 1927 г. на Балтийском флоте высший комсостав состоял из дворян на 71 %, а среди командиров кораблей дворян было 90 %». Это понятно: командовать сложной морской машиной, исполненной технических премудростей, это не то что водить в атаку пехотную цепь или конную лаву требовались большие специальные знания, высокий интеллект.

За последующие десять лет, до конца тридцатых годов, «бывшие» если и сохранились, то только в высшем комсоставе, где их опыт оставался незаменимым. В среднем звене их вытеснила молодая советская офицерская поросль.

Шансов у прибывшего из Константинополя недобитого врангелевского старшего лейтенанта пробиться в офицерский корпус Советской России не было никаких. Неудача с трудоустройством в питерском «Доброфлоте» не была случайной. В Москве Борис также пытался устроиться на флотскую службу, подавал заявление в Морштаб, но из этого ничего не вышло. И только много позже, в декабре 1929 года, и то только «в порядке общественном», «по совместительству», упрямец Борис исхитрился и устроился, все же, работать по морскому делу, организовав 2-й Хамовнический полуэкипаж Осовиахима на Москве-реке.

В целом же 1920-е годы характеризуются вытеснением «бывших» из жизни вообще. Сделать это было нетрудно, ибо, как пишет Волков, «учет бывших офицеров был поставлен большевиками очень хорошо. Поскольку все архивы и текущие учетные документы военного ведомства были в их руках, ничего не стоило составить списки на всех офицеров русской армии и проверять по ним. Списки всех офицеров дееспособного возраста были разосланы в местные органы ГПУ, где по ним велась проверка. Летом 1921 г. были созданы фильтрационные комиссии с целью радикальной чистки кадров.

Что же касается положения офицеров, оставшихся вне армии (растворившихся среди населения сразу после революции, служивших в белых армиях и оставшихся в СССР, уволенных из Красной Армии), то их положение было в огромном большинстве случаев бедственным. Им труднее всего было устроиться на достойную работу, они были “лишенцами” в сфере общегражданских прав. Немалому числу белых офицеров удалось, впрочем, уклониться от регистрации и скрыть службу в Белой армии. Однако в 1923 г. был произведен переучет всех военнообязанных, во время которого особое внимание обращалось как раз на выяснение службы в белых армиях19. Выявленные ставились на особый учет ГПУ, что означало не только постоянный надзор, но и почти автоматическое лишение работы. А в 1929 г. они так же автоматически попали в категорию “лишенцев”, и положение их становилось совсем трагическим».

О том, каким было в целом отношение к любым бывшим царским и/или белым офицерам вплоть до Великой Отечественной войны, говорит текст соответствующей статьи в первом издании Большой Советской энциклопедии (1939): «Основная часть бывших офицеров царской армии пошла на службу контрреволюции, всячески содействовала интервенции империалистов и составляла ядро белогвардейских армий. Эти офицеры являлись злейшими врагами рабочего класса и всех трудящихся советских республик». Это было клеймо, и с ним приходилось жить.

Вот именно это все в полной мере коснулось деда Бориса. Но до 1928 года по крайней мере не было массовых арестов бывших офицеров. Жить было трудно, иногда почти невозможно, но наша семья, все же, жила, в ней с февраля 1924 года рос замечательный мальчик Никита. Борису не удавалось устроиться на флот, по специальности? Это, конечно, было тяжело, грустно, но на этом ведь жизнь не кончалась.

Более того, в этой жизни были и относительно светлые, полные смысла и радости бытия годы.

Казалось бы, летом 1923 года положение молодой семьи Севастьяновых было самое отчаянное! Но и тогда выход нашелся.

Спасли дружные Забугины. Вначале чета Севастьяновых, по-видимому, нашла приют как в самой Москве у брата Филадельфа и Инны Забугиных20, так и у брата Леонида и Павлы под Москвой, в Покровском-Стрешневе21. На выцветших фотографиях можно различить хозяев дома, а также Надежду Забугину и Таисию под ее фото подпись: «полтора человека», с намеком на беременность. Подписано августом 1923 года (снимал, возможно, Борис). Но через какое-то время, судя по фотографиям осенью того же года Севастьяновы уже имели свою крышу над головой.

На допросе дед показал на этот счет: «Из Ленинграда приехал снова в Москву, остановился у родственников жены доктора Забугина Ф.Д., живущего Столовый пер., 13 и вскоре поступил в МОНО22 воспитателем в детский дом “Колонии в бывшем имении Брокара”. Был я здесь воспитателем детей, а потом завхозом в детском клиническом отделении Нерводиспансера (sic!)».

«Полтора человека». Т.Д. Севастьянова в положении.

«Полтора человека». Т.Д. Севастьянова в положении.

Покровское-Стрешнево. 20.08.1923 г.

Рассказывая о своем рождении, папа со вкусом выговаривал: «Имение Брокар». Что это было такое? Знаменитый российский парфюмер французского происхождения, изобретатель «Детского» мыла и многого другого, Брокар «построил дачную усадьбу в двух верстах восточнее села Пушкино, на высоком берегу реки Учи. Главенствовал деревянный в два этажа дворец в форме буквы Г на кирпичном фундаменте и с кирпичной стеной, отделявшей кухню от покоев. В архитектуре совмещены были элементы готики и модного в конце XIX века дачного модерна. Многочисленные службы были стилизованы под парковые павильоны, имелся флигель в итальянском вкусе. В парке на склоне к реке преобладали липы, посаженные в кружок или по несколько в одну лунку. Продолговатый и довольно глубокий овраг был превращен в пруд; падавшая с запруды вода закрывала вход в грот одна из оригинальных подмосковных парковых затей. На стоке от нижнего пруда к Уче был устроен шумливый водопад»23. Дом был полон изящных, со вкусом сделанных вещей, у Брокара были коллекции произведений искусства24.

Вот это самое имение, реквизованное властью (при Брокаре оно носило имя «Сашино»), и стало первым в жизни местом обитания моего отца, сюда его привезли в феврале 1924 года из роддома поселка Пушкино (годом позже это уже считался город). Здесь жили и работали тогда его родители, отец Борис и мать Таисия.

Сокамерник деда В.А. Колниболоцкий вспоминает по его тюремным признаниям: «Работа была очень тяжелая. Только его сильная воля и авторитет, который он сумел заслужить, помогли ему справиться с этой работой». Но сегодня можно утверждать, что это были едва ли не самые лучшие, спокойные и счастливые годы жизни семьи Севастьяновых после возвращения из эмиграции.

Филадельф Дмитриевич Забугин. 1920-е гг.

Филадельф Дмитриевич Забугин. 1920-е гг.

Галина Филадельфовна Забугина. Ок. 1924 г.

Галина Филадельфовна Забугина. Ок. 1924 г.

Н.Д. Бредихина (в девичестве Забугина), боец ВЧК. 1919 г.

Н.Д. Бредихина (в девичестве Забугина), боец ВЧК. 1919 г.

Большевики, осиротившие миллионы русских (да и не только русских) детей25, сами же потом лицемерно гордились тем, как прекрасно они справились с детской безнадзорностью. Причем справляться с нею было поручено чекистам то есть именно тем, кто эту самую безнадзорность и обеспечил в неслыханных масштабах, так, что проблема выросла до государственного уровня. Остроумное решение!

Сказанное позволяет предполагать, что к трудоустройству Бориса могли приложить руку двое Забугиных: не только брат Филадельф Дмитриевич, видный невропатолог, специалист по детским девиациям, директор Рукавишниковского приюта для трудновоспитуемых детей, но и сестра Надежда Дмитриевна (по мужу Бредихина), служившая по медицинской линии именно в ВЧК и как там она дальше называлась. Согласно показаниям деда Бориса, ее муж Евгений Бредихин скончался в 1919 году «от сыпняка», и Надежда одна поднимала дочь, тоже Надежду. С нею она и фигурирует на севастьяновских фотографиях на Клязьме летом 1925 года26.

Думаю, основную роль в судьбе наших репатриантов сыграл, все же, Филадельф Дмитриевич Забугин. Из Википедии можно узнать, что ему покровительствовала лично родная сестра Ленина, А.И. Елизарова-Ульянова, работавшая тогда заведующей отделом охраны детства Московского отдела народного образования. Психиатр Забугин был приглашен как организатор учреждений для глухонемых, умственно отсталых и правонарушителей. Работа была ответственной, шла под руководством двух наркомов: просвещения (А.В. Луначарского) и здравоохранения (Н.А. Семашко). Понятно, что уникальная возможность пристроить на работу мужа младшей сестры Таисии, хоть и бывшего белогвардейца, у Забугина была, и он ею воспользовался.

Точно я не знаю, когда именно Борис вступил в новую должность в неожиданном для себя амплуа (выбирать не приходилось). Есть три фото, где Борис снят со своими воспитанниками разных возрастных групп. Две сделаны в 1924-25 гг., там он с большой разлатой бородой. Но одна явно более ранняя, когда он, по-видимому, только-только начал работу, в костюме пиджак полувоенного покроя типа френча, при галстуке, с начинающейся бородкой и еще относительно молодым лицом. Я бы отнес это фото к 1923 году. Фото сделано на улице, на скамеечке. Судя по одежкам, фотографировались летом или в самом начале осени: на одном мальчике сандалии, девочка в платье, ребята в рубашках, толстовках, косоворотках. Так, видимо, и надо датировать эту страничку их жизни.

Репатрианты, в каком-то смысле, те же беспризорники. И для них имение Брокар на три года стало родным домом. А на лето они выезжали «на Клязьму». Что это означало в точности, мне неведомо: то ли у детдома там был лагерь, то ли снимали дачу, а может и просто гуляли пешком туда, ведь Уча в Клязьму впадает, так что это может быть недалеко.

Как я уже писал, к их семейному очагу не менее трех раз приезжал «погреться» Севастьянов-старший, не знаю, к родинам ли, но уж к крестинам точно, а после еще и летом 1925 и 1926 года. На этих летних благостных фотографиях «на Клязьме» семейное счастье трех поколений Севастьяновых кажется таким безоблачным! Увы, эта благость была им дана на краткий срок.

Что мы знаем о своем будущем, своей судьбе? Как можем судить, зло или благо несут нам наши же решения?

Борис показывает на допросе: «В 1926 году перешел педагогом в 32 школу ХОНО27. Здесь служил до июня 1930 г.».

Б.А. Севастьянов. С беспризорниками. Ок.1923 г.

Б.А. Севастьянов. С беспризорниками. Ок.1923 г.

Б.А. Севастьянов с группой воспитанников. Ок. 1926 г.

Б.А. Севастьянов с группой воспитанников. Ок. 1926 г.

Т.Д. Севастьянова с младенцем. 1924 г.

Т.Д. Севастьянова с младенцем. 1924 г.

Б.А. Севастьянов в лаптях, с женой, сыном и воспитанницей. Имение Брокар. 26.06.24 г.

Б.А. Севастьянов в лаптях, с женой, сыном и воспитанницей. Имение Брокар. 26.06.24 г.

Судя по сказанному, переход был добровольным, никто чету Севастьяновых с дитем из имения Брокар не выставлял, не выгонял28. Переход в московскую (столичную!) школу, напротив, должен был восприниматься как большая, невероятная удача, как карьерный рост и счастливый поворот в судьбе. Тем более, что он, как надо понимать, сопровождался получением жилплощади, комнаты в московской коммуналке, на улице Малые Кочки (ныне улица Доватора) в окрестностях Новодевичьего монастыря. Недобитый белогвардеец и вдруг допускается к преподаванию в советской школе, да еще наделяется жильем в столице! Чудеса, да и только! Вот уж свезло так свезло!

На деле же это было роковое решение, повлекшее за собой гибель. Так, глядишь, и отсиделся бы в тишине садово-парковой, в устье Учи, забытый Богом и людьми. Но теперь Севастьяновы попали в людской водоворот, на глаза сотен людей, оказались вовлечены в разнообразные отношения, в широкий круг знакомств, в том числе опасных.

Нет, не сиделось спокойно в глуши боевому морскому офицеру, герою войны, потомку отважных поморов! Переехав в Москву, понятно, к началу учебных занятий, то есть к осени 1926 года, он устремился к своей мечте: «Я пытался устроиться на флотскую службу, поэтому подал заявление в Морштаб, но там отказали»29. Ну, не мытьем, так катаньем: «В декабре 1929 г. я поступил по совместительству работать в порядке общественном по морскому делу, организовав 2-й Хамовнический полуэкипаж Осовиахима и по своей работе имею результат 2-е место по области» (л. 46). Но еще раньше, по-видимому, сразу по прибытии в Москву, Борис раздобыл морской бушлат и белую флотскую фуражку с кокардой, в которых и щеголял на фотографиях, как минимум с 1927 года, без всякого, как я понимаю, на то права и основания, кроме неудержимой личной тяги. Хотя согласно заявлению А.Т. Севастьянова относительно вдовы сына, Борис на момент ареста почему-то официально числился «командиром запаса РККФ».

Ох, недаром, недаром сказано вещим Пушкиным: «И примешь ты смерть от коня своего»! Мы не знаем, что случилось, почему в июне 1930 года, ровно через полгода после поступления в Осовиахим, Борису пришлось уйти из школы. Может, в ходе морских экзерцизов всплыло белогвардейское прошлое, кольнуло глаз начальству? На это как-то туманно намекал мой отец.

Недолго оставалось уже Борису Александровичу носить флотский бушлат, фуражку с кокардой... Жернова Лубянки, не останавливавшиеся ни на миг с самого создания ВЧК, уже готовы были зацепить этот бушлатик за полы и втянуть владельца в кровавое точило.

Конец 1920-х годов ознаменован тем, что ленинская гвардия, постепенно и по частям подвергаемая тотальному разгрому Сталиным и его группой, повела своего рода арьергардные бои со старой Россией, оставляя за собой выжженую землю. Так, как если бы стремилась успеть обескровить ненавистную им страну, лишить ее лучшего цвета, лучшего генофонда, прежде чем уйти со сцены. И это им, надо сказать, удалось.

Борис задумался. Ок. 1927 г.

Борис задумался. Ок. 1927 г.

Один из самых кровавых и зловещих по своим последствиям эпизодов этой войны со старой Россией представляет собой т.н. операция «Весна» (1930-1931), затянувшая в гибельную воронку как бывших белогвардейцев, так и действующий и отставной комсостав, происходящий из офицеров царской, дореволюционной выделки.

За всей этой антидворянской, антиофицерской сословно-классовой кампанией, начавшейся в конце 1920-х и достигшей кульминации в начале 1930-х годов, стоит, в первую очередь, начальник ОГПУ Генрих Ягода. Важно не забывать об этом. Кампания полностью прекратилась, лишь когда Ягода, сей главный творец русского геноцида, отправился вслед за своими жертвами, а советский народ получил «сталинскую» конституцию 1936 года, уравнявшую в правах с остальными как несчастных «лишенцев», так и их детей. Не полностью, конечно, не во всех сферах жизни, но все-таки.

Все сказанное, как станет ясно из дальнейшего, прямо и непосредственно соотносится с судьбой моего деда Бориса, да и моего отца Никиты тоже.

На первый взгляд, все шло не так уж плохо. Оба супруга работали, получали зарплату. Семья Севастьяновых перебралась в Москву, получила какую-никакую свою жилплощадь, на которой постепенно выросла своя меблировка, приобретенная в том числе в кредит: зеркальный гардероб, супружеская никелированная кровать, пружинная койка для Никиты, стол, стулья, этажерки для книг, тумбочка... Была собрана изрядная библиотека приключенческой литературы30, Борис обзавелся парой хороших охотничьих ружей, вступил в Военно-охотничье общество31, хаживал туда постоянно играть на бильярде (вот от кого, оказывается, у меня эта страсть!), у него сложился круг постоянных друзей-приятелей, в основном таких же «бывших людей», с некоторыми из них он ходил на охоту, с иными устраивал веселые застолья.

Если верить показаниям подельников, братьев Николая и Сергея Струковых, они да еще Бубнов «собирались у Севастьянова на даче», следовательно была дача. Съемная, конечно. А возможно, имелся в виду дом в подмосковных Подлипках (ныне Королев), где с 1929 года жили родители Бориса, его брат и племянник32. Отец с матерью, старшие Севастьяновы, потеряв в 1928 году дочь Ольгу, решили расстаться с Ленинградом и перебрались поближе к сыну, невестке и внуку, которого сразу забрали к себе под присмотр на воспитание и чтобы освободить руки Борису с Таисией, дать им возможность работать и свободно жить. Оба старика получали пенсию и еще работали, так что материальная проблема семьи более-менее решилась.

Внешне, глядя из 2021 года в ту темень времен, все выглядит благополучно и благопристойно.

Но были и какие-то явно провальные, трудные моменты, когда подступало чувство опасности, страх перед жизнью. К примеру, на фотографии октября 1927 года, не знаю почему, на лице Бориса ужасное, трагическое напряжение, смятение, тревога, смертельная тоска. В отличие даже от фотографии, сделанной в момент ареста, на которой царит спокойная печаль и отрешенность человека, сознающего, что судьба его свершилась и что счет его жизни пошел на дни и часы. Что случилось тогда, осенью 1927 года? Мы видим деда на групповом фото, помеченным тем же октябрем, в той же фуражке и кителе, на охоте с десятком-полутора своих товарищей. Там он выглядит спокойным, уверенным в себе. На одинарном же фото выражение лица такое, как будто он вдруг почувствовал: охота ведется на него самого.

Так оно, несомненно, и было, хотя до ареста еще было три года с лишним.

После ухода (вынужденного?) из школы в июне 1930 г. - всего он, все же, продержался там четыре года Борис «поступил в Экспортлес, где служил до 20 января 1931 г., а потом уволился и изъявил желание выехать на лесосплав в Северный край, на реку Пинею33, где пробыл до 13.11.30 и сплав закончил на 100 %» (л. 47). Тут явно какая-то путаница в датах, а возможно и в топонимах.

Б.А. Севастьянов. 15.10.1927

Б.А. Севастьянов. 15.10.1927.

По поводу увольнения из «Экспортлеса» Борис показал, что сделал это из-за «отсутствия работы и полуторамесячного бездельничества». Возможно, это и так. А по поводу северной экспедиции сохранились строки в письме прадеда на имя Енукидзе: «. благодаря его ударной работе на Пинеге была выполнена на 100 % работа, которой угрожал неминуемый срыв, сопряженный с громадными материальными убытками государству. И еще накануне своего ареста он изъявил согласие ехать на дальний Север на работу».

Пинега или соседняя Пинея это, в конце концов, не так важно. Думаю, что на самом деле дед Борис рвался вон из столицы на край света, предчувствуя опасность, чтобы затеряться в северных лесах, выпасть из поля зрения столичных «ловцов человеков». Нервное напряжение, усиливаясь год от года, давало о себе знать. Как следует из собственноручной записки бабки Таи, еще с середины августа 1930 и по 1 июля 1931 г. ее настолько замучила психастения, что пришлось брать больничный лист. Еще бы!..

Недаром борисов подельник Бубнов покажет на допросе: «Он рассказывал, что здесь ему надоело, живет под страхом каждый день, боясь быть арестованным».

По тем же соображениям, от греха подальше в щель, в нору, к черту на кулички в 1927 году махнул в Хайту под Иркутск его брат Владимир, а впоследствии вдова деда Бориса с сыном в Ярцево и в Туруханск Красноярского края. Или в Тюмень родители моего покойного друга Льва Евгеньевича, дворяне Кропивницкие (он там и родился в 1922 году). Этим приемом немало неглупых людей, принадлежавших к сословиям, ненавистным для большевиков, стремились себя обезопасить, и многим это удавалось.

Но деду Борису не удалось. Уехать на дальний Север он просто не успел.

Но не стану забегать вперед, узнать многое нам еще предстоит из собственных показаний деда и других документов.

Собственно, связный рассказ о деде на этом приходится завершить, поставив точку. Дальнейший рассказ о его жизни с этой точки приходится излагать только в виде эпизодов биографии, которые относятся к разным периодам его жизни и могут быть реконструированы благодаря сохранившимся в разных местах документам и свидетельским показаниям.


1 Дед считал их причастными к расхищению русского имущества. С его слов В.А. Колниболоцкий так объяснял дело моему отцу: «Картина ужасающая. Офицеры врангелевского штаба кутили в ресторанах. Остальные бедствовали, продавали последние свои вещи. И порой доходили до отчаяния».

2 Франция и проблема возвращения врангелевцев в Советскую Россию в 1921 году: Документы из архивов военного и морского министерств Франции / Публ. и коммент. С.С. Поповой // Россия и Франция, XVIII-XX века. М.: Наука, 1998. Вып. 2. С. 241-271.

3 Узники Бизерты. Москва, Российское отделение Ордена св. Константина Великого при участии журнала «Наше наследие», 1998. С. 225.

4 Имеется в виду генерал Пермикин Борис Сергеевич (1890-1971), воевал против большевиков в составе Северо-Западного фронта, командовал Талабским батальоном, захватил Гатчину и Красное Село, умер в эмиграции.

5 Колтыпин (Колтыпин-Любский) Павел Сергеевич. Лейтенант (1920) ВСЮР и Русской Армии, эвакуирован в Турцию, на 1 янв. 1922 член Союза морских офицеров в Константинополе. В эмиграции во Франции.

6 Анисимов Иван Дмитриевич (1886 1938, Москва). Участник 1-й мировой войны, полковник. Владел 12 языками. Служил в Добровольческой армии под командованием генерала П.Н. Врангеля. Жил в Константинополе (1920-1922), в Болгарии (1922-1923). Ему было предложено секретное сотрудничество в пользу советской разведки. В РККА с 1921, возглавлял группу офицеров. Работал в Китае в Харбинской резидентуре, затем служил в Чите, был в командировке в Париже (1929-1932), в запасе с декабря, вновь в распоряжении РУ РККА с марта 1936. Уволен в запас РККА 22.04.1937. Репрессирован 12.12.1937. Реабилитирован 09.01.1957.

7 Это странная информация, поскольку генерал-майор Лазарев Борис Петрович (1882-1938), согласно всем биографическим справкам, вернулся в Россию не в апреле 1922 года, как дед, а вместе с генералом Слащёвым 03.11.1921, хотя прибыл в распоряжение командного управления штаба РККА именно в апреле 28.04.1922 (возможно, ехал вместе с дедом Борисом). Арестован 22.09.1937, Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР приговорен по ст. ст. 58-6-8-11 УК РСФСР к высшей мере наказания в 1938 г.

8 Ульрих Василий Васильевич, «жаба в мундире с водянистыми глазами» (Антонов-Овсеенко), на тот момент председатель Военной коллегии Верховного суда РСФСР, ведал военными трибуналами.

9 Показания деда, л. 45. ГПУ здесь по привычке названо ОГПУ, это небольшой анахронизм. Найти справку на Виленского мне пока не удалось.

10 Данные об АРА изложены по работе: Латыпов Р.А. Помощь АРА Советской России в период «великого голода» 1921-1923 гг. Рунет.

11 Джойнт «Американский еврейский объединенный распределительный комитет» крупнейшая еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 году. Штаб-квартира находится в Нью-Йорке. «Джойнт» помогает евреям, находящимся в нужде или опасности по всему земному шару вне США.

12 Покидая Россию, Администрация вручила наиболее отличившимся российским сотрудникам именные сертификаты «В благодарное признание верных и самоотверженных услуг, оказанных А.Р.А. в ее стремлении облегчить страдания голодающего населения России». Всего таких сертификатов в России было выдано 5000. Был ли подобный сертификат у Бориса, мне неведомо.

13 В Харькове в середине XIX века работал В.Г. Забугин, дед Таисии, там у нее могла проживать родня по линии его первой жены. Но этот факт не установлен.

14 Письмо зам.начальника Центрального архива ФСБ России А.И. Шишкина от 09.03.2016 № 10/А-С-571.

15 РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 1026, л. 8.

16 РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 1026, л. 11.

17 Такой же обман, только с обратным знаком, он совершил, как мы помним, прибыв в Белую Армию из Петрограда и назвавшись мичманом, хотя не имел даже гардемаринского чина. Действовать по обстановке ему было не привыкать...

18 РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 1026, л. 42. Видимо, отъезд в Москву действительно не был добровольным, Петроградское ГПУ стремилось избавиться от ненадежного человека (пусть он в глазах чекистов и был перебежчиком). Это косвенно подтверждается тем, что в «Алфавитный список бывших белофицеров (sic!), состоящих и состоявших на особом учете Штаба П[етроградского].В[оенного].О[круга]. согласно рик. РВСР 20 года № 1728 (326) С и 2/ч. № 101/18/С с октября 1920 года» Борис Севастьянов не внесен, хотя и должен был быть внесенным, поскольку на учете-таки состоял, хотя потом и был снят (РГВА, ф. 25888, оп. 4, д. 951). Нет человека нет проблемы, так, должно быть, рассудили в ГПУ.

19 Судя по показаниям деда, переучет бывших белых офицеров производился в Москве в 1926 году.

20 О том, какую огромную благотворную роль сыграли Филадельф Дмитриевич и Инна Михайловна в жизни Таисии Дмитриевны, говорит ее большое письмо февраля 1942 года, в котором она обращается к ним «Дорогие мои папуля и мамуля»!

21 Сейчас это уже давно Москва, а тогда была дачная местность. Был ли то дом или дача у Леонида и Павлы, неизвестно, родные не помнят.

22 Московский отдел народного образования.

23 Справка из Рунета.

24 На моем коллекционерском пути попадались не слишком больших достоинств гравюрки с владельческой пометой Брокара.

25 В 1920-е гг., когда Борису довелось стать воспитателем колонии МОНО, только по официальной статистике в стране насчитывалось 7 млн беспризорников детей, чьих родителей сгубила революция и Гражданская война.

26 Филадельф же на наших семейных фото при жизни Бориса не появился ни разу, в отличие от брата Леонида, его жены Павлы, сестры Надежды и собственной дочери Галины. Хотя в альбоме Таисии его отдельное фото имеется. Возможно, это предохранение не случайно.

27 Хамовнический отдел народного образования г. Москвы.

28 Дикий протест воспитанников, их демарш (положили связанным на рельсы преемника деда Бориса) отчасти этому противоречит. Но кто знает...

29 Оговоривший деда А.Г. Бубнов показал на допросе, что упорное стремление деда поступить во флот было связано с желанием «выехать заграницу». Я так не думаю, он не бросил бы семью.

30 Рассказывает Колниболоцкий: «Если бы вы, сказал Б.А. однажды, когда-нибудь заглянули ко мне в гости и увидали книги в моей библиотеке, то наверное засмеялись: большинство книг приключения на суше и на море. Среди них был Капитан Мариетт, Райдер Хаггард, Стивенсон, Жюль Верн и др. Все эти книги вы, наверное, прочитали в юношеском возрасте и забыли о них, но для меня они сохранили и продолжают сохранять всю свою прелесть и очарование...». Мой папа подтвердил по памяти: «Жаколио, Буссенар, Майн Рид.».

31 Колниболоцкий вспоминает: «Борис Александрович был страстным охотником. Он рассказывал, что даже когда они жили на Морском полигоне, то охотился и там, птицы привыкли к разрывам артиллерийских снарядов. Однажды, когда они охотились, неожиданно начались стрельбы, и Борис Александрович был контужен, некоторое время заикался».

32 В собственности ни по каким источникам никакая дача за Севастьяновыми не значится, и после башкирской ссылки семья вернулась именно в Подлипки, а не на «дачу».

33 Архангельская обл., между реками Пинегой и Покшеньгой.

Яндекс.Метрика