Sidebar

05
Пт, март

Сергей Колбасьев: что написано пером

VII. Севастьянов Борис Александрович (26.02.1898 - 15.04.1931)

Наряду с реальными кругами общения моего деда Бориса, о которых сказано выше, был еще и круг виртуальный, существовавший лишь в воспоминаниях и разговорах, а также, увы, в воспаленном воображении следователя Дегтярева. Это та плотная и полная своеобразия среда, подобная пчелиному дружному улью, которую составляли питомцы Морского корпуса и шире русское морское офицерство в целом. Хотя и в этой среде произошел из-за революции раскол, но все же подавляющее большинство (по некоторым оценкам, до 94 процентов) русского морского офицерства оказалось не на стороне революции, сохранило корпоративное, сословное и идейно-политическое единство. «Однокашники» хорошее старое русское слово, очень подходящее в данном случае часто шло мне на ум в ходе чтения дедовского дела. Эти люди, как видно, всегда жили в его уме и сердце, в его памяти. В общем и целом почти все они остались в далеком и невозвратимом прошлом. Но один из таких, Краснов, служивший в Ленинграде, бывал в Москве, и дед помогал ему с жильем. Возможно, через Краснова из бывшей столицы на деда вышел еще один однокашник, о котором пойдет речь.

В Морском корпусе одновременно с дедом Борисом, но курсом младше, учился юноша Сергей Адамович Колбасьев. В конце 1920-х годов он каким-то образом снова сошелся с дедом, ненадолго, стал регулярно встречаться с ним в Москве. Возможно, специально наезжая для этого из Ленинграда. Мой отец отлично помнил, как Колбасьев по старому знакомству не раз приходил к его отцу в комнату на улице Малые Кочки, они сидели допоздна, курили, вспоминали старое, и Колбасьев расспрашивал Бориса о его военных приключениях, о гражданской войне на Азовском и Черном море (где он и сам какое-то время служил, но у красных). Расспрашивал и записывал. Эти рассказы нужны были ему для реализации собственных творческих планов.

С.А. Колбасьев

С.А. Колбасьев

Дело в том, что Колбасьев был незаурядной личностью, заметной, в том числе, в литературном мире как поэт и писатель-прозаик, маринист (псевдоним Ариэль Брайс). Кроме того, он был профессиональный моряк, переводчик, энтузиаст джаза, конструктор, изобретатель, автор учебников в области радиотехники. В жизни деда он наверняка был яркой и отрадной страничкой, поскольку был человеком во всех отношениях экзотическим, необычным, штучным. О нем стоит рассказать подробнее.

Колбасьев Сергей Адамович родился в Одессе в 1899, годом позже деда Бориса. Его дед Виктор Иванович Колбасьев участвовал в обороне Севастополя в 1854 г., отец, Адам Викторович, был присяжным поверенным в чине коллежского асессора, а вот мама, Эмилия Петровна (Эмилия Элеонора Коруани) уроженка Мальты, итальянка отличалась способностями к языкам, передав их сыну. Сергей с детства владел английским, французским, немецким и итальянским языками (в кадетском корпусе обязательно изучали только два языка), а позже изучил шведский и фарси. Сохранился шутливый юбилейный диплом, которым в 1929 году, к своему 30-летию, Сергей Колбасьев наградил свою мать за «высококвалифицированные услуги и неустанные труды на благо российской литературы».

Семья вскоре переехала в Петербург. Учился Сергей в петербургской гимназии Лентовской, считавшейся «красной». В дальнейшем это, видимо, дало себя знать. А в 1915 году, годом позже моего деда, поступил в Морской кадетский корпус по совету своего дяди морского офицера.

* * *

В 1917 году, проходя практику на миноносце «Свирепый», Колбасьев поучаствовал в боевых действиях против турецкого флота. В Корпусе, по свидетельству деда, успел проявиться как монархист. Однако в начале 1918 года Морской корпус был ликвидирован большевиками, Колбасьев получил справку об окончании и был направлен на Северный флот, где поначалу служил переводчиком при миссии союзников. Но, в отличие от моих дедов, своих бывших однокашников, он до конца принял советскую власть и стал «красным» офицером не за страх, а за совесть1. В Гражданскую войну ему довелось служить и воевать на Балтийском, Черном, Азовском, Каспийском морях, командовать, несмотря на юность, тральщиком, дивизионом канонерских лодок, дивизионом миноносцев и сторожевых катеров. С июля 1919 года по февраль 1922 года Колбасьев занимал ответственные должности в Азовской военной флотилии и в штабе действующей эскадры Черного моря.

В 1919-1920 годах там же сражался только с другой стороны фронта мой родной дед Борис Севастьянов. Они были с Колбасьевым непримиримыми врагами, возможно, где-то сталкивались, стреляли друг в друга, стремясь уничтожить противника.

Летом 1921 года в Севастополе Колбасьев познакомился с Николаем Гумилевым. Это наверняка о Сергее Адамовиче, знавшем на память огромное количество поэзии, сказано в гумилевском стихотворении «Мои читатели»:

Лейтенант, водивший канонерки Под огнем неприятельских батарей, Целую ночь над южным морем Читал мне на память мои стихи.

В 1921 году Колбасьев переехал в Петроград, чтобы круто поменять свою судьбу флотского офицера. Гумилев вводит его в круг литераторов и переводчиков, работавших на горьковскую «Всемирную литературу», а 28 декабря 1921 г. Луначарский ходатайствует о его увольнении с флота и прикомандировании для работы в этом издательстве, что и состоялось в феврале 1922 г. Колбасьев сразу же вместе с Н.С. Тихоновым входит в литературную группу «Островитяне» (см. одноименный сборник стихов), затем издает поэму «Открытое море».

Николай Чуковский в «Литературных воспоминаниях» пишет о Колбасьеве так: «Это был худощавый, довольно высокий молодой человек с черными итальянскими глазами, быстро и много говоривший. Он был прост, приветлив, одержим литературой и необычайно легко сходился с людьми... Колбасьев был переполнен рассказами, анекдотами, пословицами из морской жизни, и все это то трагическое, то смешное, часто непристойное он щедро обрушивал на восхищенных слушателей. Стихи он писал тоже только о море».

Следующий этап его жизни связан с заграницей. В 1923 году он отправляется переводчиком в советское посольство в Кабуле, а после в торговое представительство СССР в Хельсинки, где проработал до мая 1928 года. Там же, в Хельсинки, он заведовал экспортом и импортом радиооборудования, пристрастившись к джазу и современным средствам звуковоспроизведения.

В Ленинград он вернулся с твердым намерением посвятить себя литературе. Здесь он стал членом Литературного объединения Красной Армии и Флота. Как пишет автор предисловия к его сборнику, «Сергей Адамович был блестящим рассказчиком-импровизатором, мог часами читать наизусть Лермонтова и Блока, его квартира на Моховой улице в Ленинграде была своего рода артистическим клубом»2.

В журнале «Вокруг света» писатель опубликовал роман-игру «Факультет кругосветного путешествия» (1928), потом вышел сборник его морских рассказов «Поворот все вдруг» (1930), и, наконец, повесть «Салажонок» (1931), имеющая к нашей семейной истории непосредственное отношение.

На повторное знакомство и встречи с моим дедом Борисом у Колбасьева было не так уж много времени: эти встречи происходили, скорее всего, в конце 1928 начале 1929 гг., когда моему папе было 5 лет. Ибо до середины 1928 года Колбасьев был за границей, в 1929 году был призван на сборы (месяц мне не известен), а уже 12 февраля 1930 года он подписал с издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» договор № 168 об издании книжки «Салажонок» объемом до 5 печатных листов, рукопись которой писатель обязывался сдать до 1 мая 1930 г. и получить притом по 200 рублей за печатный лист, то есть всего тысячу рублей. Один процент от гонорара автор просил внести на постройку самолета «Молодая гвардия». Без встреч с моим дедом эта книга была бы другой, приступая к ней, он уже исчерпал возможности бесед с бывшим однокашником.

Содержание будущей книжки в договоре определено довольно расплывчато: «Повесть из морской жизни периода 1920 г. (гражданская война на Азовском море)»3.

Вот зачем писателю понадобились встречи с моим дедом, его рассказы! Как он нашел деда? Это вряд ли станет известно. Он жил в Ленинграде, дед в Москве. Не думаю, что бывшие кадеты создавали свои товарищества, налаживали устойчивые связи, это было чревато большими неприятностями. Скорее, помог какой-нибудь случай. Воображаю, каково было встречаться и обсуждать «совместное» боевое прошлое этим двум участникам событий, еще недавно глядевшим друг на друга через прицел боевых орудий! Но много этих встреч быть не могло.

Между тем, именно эти встречи легли в основу замысла новой книги. В архиве писателя мне удалось обнаружить план повести «Салажонок» на одном листе, с которого, собственно, и началась работа над книгою. В левом верхнем углу начертано: «Боевые эпизоды», после чего столбиком идет девять пунктов, среди которых первым стоит «случай 1 мая» (то есть именно связанный с моим дедом). Другие эпизоды Колбасьев вполне мог описать по собственному опыту, но тут нужен был рассказ очевидца, моего деда, и этим материалом он, приступая к книге, уже располагал.

Колбасьев сдал рукопись с опозданием, 17 октября 1930 года, и «Салажонок» вышел уже в 1931 году. Отец мой связывал арест деда с этим событием, подозревая Сергея Адамовича в скверном. Или полагая, как минимум, что опубликование некоторых подвигов деда спровоцировало интерес к нему органов. Когда в 1993 году я добился допуска к делу деда, мы с отцом набросали список вопросов, ответ на которые надеялись с моей помощью отыскать в материалах. В том числе, я записал с его слов: «Фигурируют ли в деле показания Сергея Колбасьева. Какие. Его роль». С радостью скажу: писатель никаким образом не фигурирует в деле, его не вспомнили, его книга не всплыла на следствии, его не вызывали на допрос. И это не удивительно, поскольку деда арестовали в феврале, а книга Колбасьева, судя по выходным данным, вышла в марте 1931 года. К тому же, собственных показаний деда Бориса хватало с лихвой, и они были покруче, чем колбасьевское изложение единственного эпизода.

Знал ли Колбасьев, какая трагическая судьба постигла его собеседника и однокашника, чей боевой подвиг он прославил в своей книжке? Наверное, знал. Но чем он мог помочь? Ему и самому приходилось уже несладко, над головой сгущались тучи.

В 1931-1932 годах Колбасьев был призван на стажировку на эсминцах «Калинин» и «Карл Маркс» в качестве штурмана, затем флаг-связиста дивизиона эсминцев. Военное прошлое не отпускало, Советам еще бывали нужны кадровые офицеры. Но писатель этим уже тяготился. Поэтому в 1932 году ленинградские писатели обратились лично к Ворошилову с просьбой не брать его в службу на оборону, а оставить на «литературном фронте» и нарком ответил согласием. Впрочем, в 1937 году, накануне собственного ареста, Колбасьеву было присвоено звание интенданта 3го ранга, что соответствовало званию капитан-лейтенанта в военно-морском флоте.

Тем временем, книга «Салажонок» действительно имела большой успех. В ЦГАЛИ СПб в фонде Колбасьева лежат договоры на ее дополнительное издание и на издание в «Роман-газете для детей»4. Всего, по данным архива, за какие-то полтора-два года к 15 сентября 1932 года она выдержала восемь изданий. Книжка пользовалась успехом, печаталась и в более поздние годы (у меня есть издание Калининградского книжного издательства 1968 года).

В нашей фамильной библиотеке имеется эта книга в таком варианте: С. Колбасьев. Салажонок. Б.м., ОГИЗ Молодая гвардия, 1932. 124 с., карта. В твердом переплете, тисненом по светло-серому шелку. Обложка, суперобложка и гравюры на дереве П.Я. Павлинова. Тираж 20000 экз. Экземпляр с владельческой записью Н. Севастьянова, моего отца, сделанной им еще в школьные годы. Книга всегда хранилась в нашей семье как реликвия, поскольку содержала в печатном виде подлинный эпизод, устно рассказанный моим дедом из своей биографии (но, разумеется, в изложении Колбасьева, с его сугубо «красным» оценочным подходом). Как и от кого отец узнал об этом, я не знаю, возможно от своей матери, которая, скорее всего, купила и подарила ему эту книжку на память о его отце. Впрочем, он ведь и сам помнил визиты Колбасьева.

К сожалению, это не первое издание. Данная книга была сдана в производство З сентября 1932 года, когда деда Бориса уже не было в живых. Но первого издания мне пока достать не удалось5.

Книжка повествовала о сироте, малолетнем беспризорнике и бандите Ваське, который прибился к красной Азовской флотилии, сделался юнгой и стал свидетелем того, как «белые бежали со всех фронтов, и красная флотилия их преследовала. Он увидел, к чему флот пришел, увидел Азовское и даже Черное море освобожденным от врага. Он остался на флоте и сам стал командиром». Книжка, понятное дело, предназначалась «для дошкольного возраста», она должна была воспитывать красных защитников рабоче-крестьянского государства от всякой «белой сволочи».

Папа считал, что именно Колбасьев способствовал аресту деда, рассказав публично и печатно о его «прегрешении» перед советской властью. Но эта версия не нашла никакого подтверждения. Колбасьев, хотя и был, с моей точки зрения, морально нездоров, однако, не продавал гепеушникам своего старого знакомого. Он просто использовал для-ради пропаганды в беллетризированном виде один из его рассказов, самый красочный. К которому пришло время перейти. Процитирую книгу.

* * *

Эпизод начинается с того, что красные солдаты и матросы из порта Мариуполя однажды подались все в город на Первомайскую демонстрацию, оставив минимум личного состава на кораблях. А дальше разыгралось непредвиденное.

« “Данай” в море, глухо откуда-то издалека сказал Ситников.

  • Плавает, подтвердил еще более далекий Шарапов.

<.>

Тогда ударила двенадцатидюймовая пушка.

  • “Данай”! громко сказал Ситников.

Васька открыл глаза, но никак не мог придти в себя. Почему-то Ситников стоял над ним с плотно сжатыми губами и взволнованным лицом.

  • Удирает! крикнул кто-то с мостика, и за криком ударил новый орудийный выстрел. От выстрела Васька вскочил.

Полным ходом к воротам порта шел небольшой сторожевик под красным флагом. Прямо за его кормой встали два стеклянных столба. Когда они рассыпались, долетел короткий звук разрыва.

  • Недолет, отметил Шарапов и как мог глубже засунул руки в карманы. Помочь “Данаю” было невозможно, а чувствовать руки незанятыми мучительно.

На корме “Даная” вспыхнул желтый огонь выстрел. Он отбивался. От кого? и Васька далеко, почти на самом горизонте увидел два синих силуэта.

  • “Страж” и “Грозный”, сказал Ситников. Те самые, что обстреляли Таганрог. Кроют шестидюймовками.

Высокие корабли на горизонте были врагом, убегающий сторожевик своим. Это Васька понял сразу.

  • А их крыть нечем, ответил Шарапов.

Снова всплески под кормой “Даная”. Его кормовая семидесятипятимиллиметровая стреляет беглым огнем, но это бесцельно, она слаба. Дойдет “Данай” до ворот или не дойдет? И что дальше будет: ведь в гавани тоже могут разбить.

Ситников отвернулся.

  • Пожалуй, не уйдет. Эх! и махнул рукой.

Команда за четыре версты в городе, снарядов нет, служба связи проспала белых. Другой бы ругался, но Ситников держаться умел. Сразу же вспомнил, что не годится сеять панику.

  • Близко не подойдут. Побоятся мин.

  • А издалека не смогут? спросил Васька. Он был вполне спокоен, и Шарапов его одобрил:

  • Бодрись, салага! Смогут.

Перестрелка прекратилась. “Данай” влетел в ворота, а “Страж” и “Грозный” тем же курсом прошли мимо порта. Теперь они были видны отчетливо: двухмачтовые с толстой трубой и надстройкой на середине корпуса.

Они не стреляли. Бой, значит, кончился.

  • Испугались, облегченно вздохнул Васька, но, взглянув на Ситникова, испугался сам. Ситников был совершенно бледен. Даже глаза его, казалось, побелели.

  • Это. это не то, с трудом выговорил он, смотри на мостик!

“Данай” резко уменьшив ход, выходил на середину гавани. На мостике у него стоял дальномер, которого раньше не было. Носовая пушка куда-то исчезла. Шарапов медленно снял фуражку и вдруг ударил ею о палубу.

  • Это не “Данай”, крикнул Ситников, и сразу тот, кого считали “Данаем”, одним рывком убрал красный флаг, поднял вместо него белый с синим крестом и заработал пулеметом.

  • “Никола Пашич”! Белый катер “Никола Пашич”! Я его знаю! кричал со стенки портовый сторож. Белые идут! Спасайся!

Шарапов уже продернул ленту и открыл огонь. Пулемет заело на четвертом выстреле, но этого было достаточно, чтобы противник ответил. Сплошной струей зазвенели над головой пули, гулким стуком отозвались бревна стенки и коротким лязгом железо борта. Шарапов снова продернул ленту, но пулемет снова отказался.

  • На берег! с мостика крикнул Ситников и выбросил на стенку две огромные книги. Тащи пулемет! Я здесь справлюсь! и снова исчез.

Дальнейшее было смутно. По привычке Васька схватил ящик с лентами, но, споткнувшись о что-то мягкое, упал. Перед самым его носом пуля выбила щепку из люка, и он снова вскочил. Весь воздух звенел и взвизгивал.

  • Переплет! пробормотал сзади Шарапов.

По сходне, вдвое согнувшись, полз человек. Не добравшись до берега, он вдруг осел и свалился в воду. Васька на него даже не взглянул нужно было вытащить ящик.

Шарапов догнал его на стенке. Шарапов был очень сильным человеком пулемет с вертлюгом лежал у него на плече, а он даже не гнулся. Ситников все еще возился с сигнальными книгами.

Звон над головой внезапно пропал. С противоположной стенки забили винтовки, и пулемет перенес огонь. Ситников шел, шатаясь; книги, завернутые в сигнальный флаг, волочил по земле, а окровавленную правую руку держал продетой в цепь своей дудки.

  • Пошел! крикнул он Ваське. Чего смотришь? Под вагоны!

Винтовки стреляли со всех сторон, но редко и без толку. Пули выбивали из воды фонтаны. “Никола Пашич” спокойно шел к “Республиканцу”. Он был хозяином гавани, поливал стенки пулеметом и делал, что хотел.

Васька, Шарапов и Ситников уже лежали под вагоном, когда он подошел. Первым на “Республиканец” вскочил высокий горбоносый офицер, а за ним четверо матросов. Офицер размахивал наганом и ругался тонким голосом.

Шарапов молча покачал головой, замок пулемета не хотел действовать.

  • Взяли, сказал Ситников, положил голову на рельс и закрыл глаза. От слабости и боли его тошнило, но он сдерживался.

Белые обрубили поданные на стенку концы, закрепили буксир и “Пашичем” дали ход. Сходня, сорвавшись, шлепнула по воде “Республиканец” двинулся.

  • Один готов! прокричал горбоносый офицер.

На горизонте снова загремели тяжелые орудия. “Страж” и “Грозный” обстреливали город, а город молчал он был беззащитен.

  • Так им в первое мая! донеслось с “Пашича”, и кто-то захохотал.

  • Сволочи! не выдержал Васька, но Шарапов сказал:

  • Молчи!

Пулеметный замок, кажется, налаживался.

Теперь “Пашич” шел к “Советской России” большому пароходу у внутренней стенки. Винтовочный огонь красных почти прекратился, пулемет белых тоже замолчал.

Боцман “Советской России” один и без оружия должен был отстоять свой корабль. Он бросился отдавать якорь, но чека цепного стопора не подавалась. Он молотил по ней случайно валявшейся на баке гимнастической гирей, а с “Пашича” по нему стреляли из винтовок.

Успеет выбить чеку, успеет отдать якорь белые не справятся. Не успеет все пропало. Он молотил изо всей силы и пуль не слушал. Он был застрелен, но прежде выбил чеку. Всей тяжестью рухнул в воду якорь, а за якорем загремел канат.

Тогда заработал шараповский пулемет. Он пробежал по воде стремительной дугой пены. Он бил по борту, по надстройкам, по людям, и сразу же “Пашич” дал полный ход.

Три снаряда в упор всадили белые в “Советскую Россию”. Их пулемет хлестал по всей стенке, они отстреливались из винтовок и револьверов. Это была бессильная ярость. Почти паника. У самых ворот “Пашич” стал кататься во все стороны вероятно, ранило рулевого. Он чуть не выскочил на волнорез, но все-таки чудом попал в ворота, прошел и вывел за собой “Республиканца”.

На этом бой был закончен. Шарапов откинулся от пулемета и не спеша выругался. “Республиканца” увели. Увели со всем барахлом»6.

* * *

Какой беспримерный по дерзости налет!

Влететь во вражеский охраняемый порт под чужим флагом и на глазах у ошеломленной «публики» потопить прямо у причала один корабль противника и увести за веревочку в море другой, причем совершенно безнаказанно это как будто что-то из пиратских романов. Но это было на самом деле, в жизни. И даже еще драматичнее и рисковее, чем описано у Колбасьева, если сравнить с признательными показаниями на допросе моего деда (подробности в Приложении).

В хрониках красного Приазовья времен гражданской войны этот эпизод, хотя и бледно, но отражен так же, как и бой под Темрюком, поэтому его достоверность вне сомнений: «Врангелевская угроза первоначально была ощутима и в Мариуполе. Так, 2 мая 1920 года ранним утром три врангелевских корабля совершили нападение на порт Мариуполь и увели оттуда сторожевой корабль “Республиканец”, входивший в состав вновь формировавшейся Красной Азовской Флотилии»7.

Но не только Колбасьеву и красным хронографам этот эпизод Гражданской войны показался значительным. В сборнике «Флот в Белой борьбе» он неоднократно фигурирует в воспоминаниях бывших белых морских офицеров. Вот что пишет Б.В. Карпов8 в своем «Кратком очерке действий Белого флота в Азовском море в 1920 году»:

«Поход в Мариуполь.

.. .Для выполнения операции решено было воспользоваться первомайскими торжествами красных, и потому канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник” и вооруженный катер “Никола Пашич” подошли к Мариуполю на рассвете 19 апреля9 и открыли огонь по порту и вокзалу. Под этим заградительным огнем в порт полным ходом направился“Никола Пашич”. Красные, еще не протрезвевшие после своей “маевки”, бежали с судов и из порта, почему “Никола Пашич” не только безвозбранно вошел в порт, имея на борту всего пять человек вооруженных офицеров и казаков, но смог вывести из порта, захватив в плен, небольшой катер “Республиканец” и паровую шхуну, предназначенную красными для вооружения, “Софию”. Однако после того, как огонь наших судов по порту прекратился (из-за боязни попасть в “Николу Пашича”), красные опомнились и, разойдясь по разным местам на молах и пристанях, открыли огонь со всех сторон по катеру. На катере был только один пулемет и одна английская пушка, испортившаяся после первых же выстрелов; осыпаемый пулями со всех сторон катер захватил “Республиканца” и вышел с ним из порта, не потеряв ни одного человека. “Софию” пришлось оставить в порту, так как пять человек команды не смогли под огнем отдать многочисленные швартовы, которыми она была прикреплена к берегу, и поднять два якоря»10.

Свидетельствует также А. Долгополов11 в очерке «Добровольческие десанты в Азовском и Черном морях»:

«Десант в Мариуполе.

2 мая 1920 года канонерская лодка “Страж”, ледокол “Всадник”, вооруженный катер “Никола Пашич”, обстреляв порт и железнодорожный вокзал, вошли в порт. Десантный отряд захватил стоявший у пристани советский вооруженный катер “Республиканец”, который был уведен в Крым»12.

Итак, Колбасьев чутьем писателя недаром отметил рассказ деда о мариупольском рейде и ввел его в свою повесть, ведь этот эпизод крепко запомнился многим участникам Гражданской войны.

Надо ли объяснять, что «горбоносый офицер» в повести Колбасьева, главное действующее лицо этой удачной операции, был мой юный доблестный дед, двадцатидвухлетний Борис Александрович Севастьянов. (В подробностях его личный рассказ запечатлен в протоколе допроса.) Кто бы как ни относился к красным и белым, но нельзя не признать за ним лихость, мужество, хитрый и умный расчет, бешеную отвагу и удачливость!

Конечно, Колбасьев подал всю эту историю с максимальной симпатией к красным и максимальной антипатией к белым. С волками жить по волчьи выть, да он ведь и сам был красный. Но следует объективно оценивать даже врагов. И погасить наше восхищение ловкостью налета автору не удается.

* * *

По зрелому суждению надо отметить, что поприще писателя оказалось для Колбасьева опасным, если не сказать гибельным. Он встал на почву идеологической войны, где его позиции были очень слабо защищены от недобросовестных конкурентов. В 1930 году вышел из печати его сборник «Поворот все вдруг», на которую тут же обрушились критики: Л. Соболев, Вс. Вишневский, С. Варшавский, Н. Свирин, обвиняя автора, по воспоминаниям его дочери, в том, что он «искажает историческую действительность, не дает представления о революции, не приводит правильных, полезных сведений о флоте, море, корабле, что в книге отсутствует революционная масса, что автора цепко держат в своих объятиях буржуазные представления и далее в том же духе». Припомнили и происхождение, и учебу в привилегированном кадетском корпусе.

Колбасьев, однако, продолжал литературную деятельность, опубликовав книгу «Правила совместного плавания», повести «Арсен Люпен», «Джигит» и «Река». Совместно с литературным критиком Н.А. Коварским написал сценарий к фильму «Миноносец „Бауман“». Главной темой произведений писателя была служба на кораблях Красного флота, со времен Гражданской войны до первой пятилетки. Возможно, публикуя «Салажонка», явную агитку, он искал способ поправить пошатнувшуюся репутацию.

Есть версия, что именно Колбасьевым незадолго до рокового ареста, написано известное стихотворение «В час вечерний, в час заката...», которое обычно, хотя и без веских оснований, считается предсмертным стихотворением Николая Гумилева.

В СССР начала 1930-х гг. развернулась настоящая охота на дворян, особенно бывших царских офицеров, в рамках чекистской операции «Весна» (но и не только, и помимо нее). Заправляли всем этим такие люди, как зять (и троюродный брат) Якова Свердлова Генрих Ягода и ему подобные. Шла зачистка, беспощадная, безжалостная. Сознательно и целенаправленно выбивался лучший генофонд русского народа.

Одним из первых, кого накрыла эта волна, был мой дед. Но вскоре чекисты дотянулись и до Колбасьева. Он ведь тоже, как ни крути, был из «бывших», а следовательно обречен. В декабре 1933 года и в феврале 1934 года популярный писатель дважды был арестован как «сотрудник иностранных разведорганов» Великобритании и Финляндии (дело «Двойник»), но оба раза освобожден. Помогли старые заслуги вовремя вставшего в красный строй офицера. Но в ночь на 9 апреля 1937 года он был арестован в очередной и последний раз. Совместно с писателем М.Е. Зуевым-Ордынцем обвинен по обеим самым популярным политическим статьям 58-1а (измена Родине) и 58-10 (контрреволюционная агитация) УК РСФСР.

Пока шло следствие, в передовой статье журнала «Рабочий и театр» за август 1937 года, «бывший офицер Колбасьев» уже был назван в числе «подонков, оказавшихся агентами фашизма».

25 октября 1937 года постановлением Особой тройки УНКВД Ленобласти Сергею Колбасьеву была определена высшая мера наказания. Но в 1956 году дочь писателя Галина Сергеевна получила справку о смерти отца, где говорилось, что С.А. Колбасьев умер от болезни 30 октября 1942 года в заключении. Чему тут верить, неизвестно. В любом случае мне жаль этого яркого человека, увековечившего моего деда.

Но почему, собственно, читатель должен верить, что дерзкий налет «белого» катера на бухту «красного» Мариуполя дело рук моего деда Бориса? Не только из-за детских воспоминаний моего папы о визитах Колбасьева, но прежде всего потому, что это подтверждают собственные показания деда, данные подробно в таком месте и при таких обстоятельствах, когда лучше бы говорить поменьше.


1 Дочь писателя, Галина Сергеевна, получила в 1971 г. письмо от бывшего узника ГУЛАГа В. Ярошевича, который провел несколько дней с ее отцом в одной камере и писал ей: «Ваш отец очень сокрушался, что не может передать родным главное о своей полной невиновности перед Советской властью, перед Россией. Это самое сокровенное желание он высказывал с такой болью, которая была мне родна».

2 Яков Черкасский. «Моряки четырех морей, но одной революционной крови». В кн.: Сергей Колбасьев. Повести. Рассказы. Мурманск, Кн. Изд-во, 1981. С. 7.

3 ЦГАЛИ СПб, ф. 399, оп. 1, д. 23, л. 8.

4 Там же, л. 11, л. 19.

5 Я лишь держал его в руках в Российской Государственной библиотеке (Москва Ленинград, ОГИЗ. Молодая Гвардия. 1931). В бумажной обложке (художник не установлен), стоимостью 1 р. 10 к., в выходных данных указано: Март 1931. Тираж 5.0 0 (sic!). 11 тип. ОГИЗа РСФСР «Молодая Гвардия».

6 Сергей Колбасьев. Салажонок. Б.м., ОГИЗ Молодая гвардия, 1932. С. 17-21.

7 Старый Мариуполь. Мариуполь в гражданской войне. URLhttp://oldmariupol.com.ua/mariupol-v-grazhdanskoj-vojne/ (дата обращения 22.12.2014). Указание на 2 мая, вместо 1, расходится с художественным текстом Колбасьева, согласно которому смысл операции как раз и был в том, что белые воспользовались первомайской праздничной расслабленностью красных. В этом мог бы быть большой резон, тем более что трогательная подробность именно в честь 1 мая 1920 года на площадке циклодрома состоялся 1-й футбольный матч между командами Всеобуча и Комсомола, на который, конечно же, сбежался поглазеть весь красный гарнизон, оставив гавань без присмотра (https://ru.wikipedia.org/wiki/%C8%F1%F2%EE%F0%E8%FF_%CC%E0%F0%E8%F3%EF%E E%EB%FF_%E2_%F1%EE%E2%E5%F2%F1%EA%E8%E9_%EF%E5%F0%E8%EE%E4). Однако Карпов, командир Николы Пашича, дает свое пояснение в пользу 2 мая (см. текст), и судя по подробным показаниям деда на допросе, выходит тоже 2 мая. Видимо, Колбасьев решил чуть изменить рассказ деда для пущего эффекта: белые-де надругались над святым для красных праздником.

8 Карпов Борис Владимирович, р. 1887 г. Окончил Морской корпус (1908) (офицером с 1911). Лейтенант. Во ВСЮР и Русской Армии; весной-летом 1920 г. начальник оперативной части штаба 2-го отряда судов Черноморского флота, с 28 марта 1920 г. старший лейтенант. Орд. Св. Николая Чудотворца. В эмиграции в Югославии, член Общества моряков русского военного и коммерческого флота в Белграде. Капитан 2-го ранга. Умер 30 января 1953 г. в Белграде. Это именно тот самый Карпов, который командовал в тот памятный первомайский день 1920 года катером «Никола Пашич».

9 2 мая по новому календарю.

10 Карпов Б.В. Краткий очерк действий Белого флота в Азовском море в 1920 году. См. в кн.: Флот в белой борьбе. М., Центрполиграф, 2002. С. 151. Впервые опубликовано: Приложение к «Морскому журналу», № 24. Декабрь 1929.

11 Долгополов Александр Федорович. В Добровольческой армии; доброволец в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного» ) похода. Капитан. В эмиграции председатель Союза Первопоходников в Калифорнии, с 1960 г. член правления ПРЭ США, в 1961-1968 гг. член редколлегии журнала «Вестник первопоходника», затем издатель журнала «Первопоходник». Умер 12 марта 1977 г. в Лагуна-Бич (США).

12 Долгополов А.Ф. Добровольческие десанты в Азовском и Черном морях.См. в кн.: Флот в белой борьбе. М., Центрполиграф, 2002. С. 218. Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. № 67-68. Апрель-май 1967.

Яндекс.Метрика