Sidebar

03
Ср, март

За что и почему убили деда

VII. Севастьянов Борис Александрович (26.02.1898 - 15.04.1931)

Несколько слов на тему: Борис Севастьянов и другие. Так сказать, групповой портрет на фоне эпохи. Это нужно, чтобы понять главное: за что и почему дед был убит, а многие из его окружения репрессированы, их судьбы оказались сломаны.

Дед был очень живым, общительным, «общественным» человеком, экстравертом, находившим удовольствие в роевой жизни, будь то семья, корабельная команда, коллектив Доброфлота или Осовиахима, охотничий клуб или просто приятельская компания. Недаром по его делу, совершенно дутому, проходило, однако, одиннадцать человек. А очень многие люди, упомянутые в деле, остались, к счастью, за его рамками.

В окружении деда можно выделить несколько кругов общения. Представление о них дают материалы дела.

Первый, это конечно, семья; вернее две семьи, поскольку питерские Севастьяновы, даже после переезда в Подлипки, и московские Забугины это два разных круга, они пересекались только в ходе наездов Александра Тимофеевича в имение Брокар. На момент ареста в 1931 году в Подлипках жили отец и мать Бориса, его младший брат Игорь и осиротевший племянник Николай Богуславский. На допросе дед показал, что бывает у них редко. Этим же составом они, по всей видимости, переехали обратно в Питер на Морской полигон в 1933 году, поскольку на фотографиях есть и Богуславский, и младший брат Игорь, и Никита лет двенадцати-тринадцати, и бабка Тая, и старенькая Ольга Андреевна.

проса: «С моим братом Владимиром и сестрой Александрой, живущими вне Москвы, переписку не веду (л. 50)». А про сестру Ольгу и брата Георгия, к тому времени покойных, даже и не упомянул.

С кланом Забугиных связь была поистине драгоценная. Не случайно Таисия называла своего старшего брата и его жену папулей и мамулей. Да, собственно, они такими и оставались впредь, я и сам помню, как дружески, любовно встречали они моего отца с матерью, меня маленького и старики Филадельф с Инной в Столовом переулке, и их более молодые дети Петр и Галя (крестная мать своего двоюродного брата Никиты, моего отца). Помню я, как меня, мальчиком, водили во 2-й Казачий переулок в деревянный дом

Филадельф, Галина и ее первый муж

Филадельф, Галина и ее первый муж

Связь с другими родными дед предпочел вообще «обрубить» в ходе дона второй этаж, где жила Павла Викторовна Забугина (вдова Леонида), помню, как мне давали там играть пустым черепаховым панцырем и большой гипсовой свиньей-копилкой в костюме нэпмана, лежащей на боку .. Семейный, клановый дух был им всем в высшей степени свойствен, лояльность родных друг к другу была и остается высочайшая. Бабка Тая переписывалась с ними до самой своей гибели на фронте. Мои папа и мама сохраняли эту дружбу до конца жизни. Словом, в этой семье наши всегда имели всемерную поддержку. В гепеушную операцию «Весна» Забугины, понятное дело, вмешаться не могли.

Рассказывая о Забугиных под давлением следствия, Борис старательно подчеркивает «нужные» моменты: «Братья моей жены 1) бывший дворянин-разночинец Илодельф (sic!) Дмитриевич Забугин, профессор нервопотолог (sic!)1, настроен лояльно по отношению к Советской Власти. Сын Петр комсомолец,.. 2) Леонид Дмитриевич Забугин, дворянин-разночинец. работает статист.-инструктором в Институте ВСНХ. Настроен вполне лояльно. Жена его Павла Викторовна партийная, дочь комсомолка, сын работает в Коммунистической Академии. Часто у меня на квартире бывает сестра жены Н.Д. Бредихина с дочерью Надеждой 12 лет. Сама Бредихина в этом году оканчивает медфак I МГУ. Узнав, что мы собираемся ехать на Камчатку, также подала заявление в АКО (Акционерное Камчатское общество). Н.Д. Бредихина вдова ее муж студент умер от сыпняка в 1919 году. Занимаясь усиленно, она от постоянной службы отказывается и живет случайными заработками» (лл. 54-55).

Образцовые совслужащие, одним словом.

Насколько известно, никого из Забугиных в связи с делом деда не тронули. Что же касается Бредихиной, ее карьера закончилась чином майора МГБ, т.е. родство с «врагом народа» ей также не повредило.

Какие-то особые отношения связывали Бориса с человеком, о котором мне ничего пока не удалось узнать, и его семьей: «Из знакомых я бываю в семействе Соколовых (3-я Тверская-Ямская 12, кв. 30). Отец семейства Василий Николаевич инженер-путеец, профессор. (л. 48)». Что притягивало Бориса в эту семью, неизвестно. Вроде бы, ни семейные узы, ни служебные отношения, ни совместное хобби их не связывали. К счастью, в материалах дела он более никак не фигурирует, оставляя по себе лишь интригующий след.

Наряду с этими чисто личными отношениями, были круги общения, созданные определенной социализацией деда, его принадлежностью к различным общественным группам. По его признанию, он «в общем вел домашний образ жизни и бывал где бы то ни было, кроме заседаний МОАХ2 и посещений клуба военно-охотничьего общества, очень редко... Также как и ко мне ходили только те, кто мною выше указан и ходили также редко. В клубе ВОО бывал, главным образом, из-за биллиарда. Бывал я в первые охотничьи сезоны почти каждую пятницу и вторник в клубе Военно-охотничьего общества».

Охотники. Шестой слева Б.А. Севастьянов. Ок. 1927 г.

Охотники. Шестой слева Б.А. Севастьянов. Ок. 1927 г.

Итак, не считая семьи, небольшой круг приятелей, бывавших у Севастьяновых дома, и круг одноклубников: вот первейшие два базиса общения.

Третье: «Из экспортлесовских сослуживцев наиболее близкие отношения у меня были с тов. Школенко Андреем Владимировичем. активным сотрудником Соввласти.». Эти отношения, совсем недавние, следствие не заинтересовали, равно как и бывшие школьные сослуживцы, о которых подследственный выразился просто: «Встречался с целым рядом педагогов, но т.к. это совершенно бесцветные личности, то пропускаю их».

Четвертое: сотрудники Биомузея при университете имени Свердлова, из которых постоянные отношения дед Борис имел только с препаратором Сергеем Струковым, знакомству с которым он обязан опять-таки своему охотничьему пристрастию (заходил к нему домой лишь однажды, чтобы заказать чучело совы). В Биомузей зашел также лишь однажды, за тем самым чучелом медвежьей головы, хорошо знакомым всем поколениям нашей семьи. Там он и познакомился шапочно с Кишкиным, из которого следствие слепило едва ли не второго по значению контрреволюционера-террориста. Ни сам Кишкин, ни его сослуживцы, кроме Струкова, домой к деду Борису не хаживали. Объединение под обложкой одного дела этих двух групп Севастьянова и Кишкина это абсолютно бессовестный произвол следствия, навет и фальсификация в чистом виде. На деле же дед мой «видел его только тогда и больше с ним не встречался, хотя Сергей Струков неоднократно предлагал мне поехать вместе с Кишкиным, но на охоту с ним не ездил и думаю, что если бы встретил его на улице, то не узнал бы...».

Наконец, пятое: знакомые по Клязьминскому детскому дому в имении Брокар Скребков, Сигин, Бубнов, которые, собственно, и погубили деда и всех остальных своими доносами и показаниями. Как уж так оно сложилось, да только это факт: уголок земли, неприметный, скромный, предназначенный, казалось бы, для укрытия, но именно туда сползлись по какой-то тайной злой воле три ядовитых гада, отравивших жизнь нашей семьи. К этому кругу каким-то образом оказался причастен и С.А. Садомов, до революции владевший дачами в Пушкине (видимо, близ имения Брокар), который, по его показаниям, «с Севастьяновым Б.А. встретился впервые в 1925 г. на службе в канцелярии Пушкинского Детского городка МОНО». Через бывшего дачевладельца Садомова в компанию подтянулся и князь Петр Сергеевич Вяземский, который, по его словам, «познакомился с Садомовым С.А. в 1921 г. в Детской колонии, находившейся у Садомова в реквизованной даче».

Увы, ни Вяземский, ни Севастьянов не ведали, скорее всего, что Садомов давно завербован и является сексотом секретным сотрудником ОГПУ. Ведь Садомов, как и доносчик Скребков (бывший домовладелец), держал себя с «бывшими людьми» по-свойски. К тому же оба они много потеряли в революцию, что вызывало у «бывших» естественное доверие. Уже в тюрьме узнав, по-видимому, о тайном амплуа Садомова, дед выдал ему такую характеристику: «Садомов С.А. настроен крайне контрреволюционно, просто монархист, питает надежды на скорое свержение Советской Власти и возвращение ему принадлежащих до революции дач в Пушкине. При возникновении войны Садомов примет активное участие на стороне противников Соввласти и активно будет бороться для ее свержения, об этом он мне говорил лично».

Как ни странно, однако, не Садомов своим доносом погубил деда; более того, он и сам-то пострадал, главным образом, именно за недоносительство, саботаж своих обязанностей сексота, за то, что водил ОГПУ за нос. Чекисты обозлились и влепили ему «десятку», по максимуму.

Вообще, атмосферу того времени очень верно характеризует тот факт, что люди, даже привыкнув жить с опаской, действовали все время в обстоятельствах полной неопределенности, не ведая кто есть кто, где свои, а где чужие. Мой бедный дед винил в своей беде барона Корша, братьев Струковых и Бубнова, подозревал, что сказалась также некая публикация в журнале «Мир приключений», но все эти гипотезы (за исключением Бубнова) не нашли своего подтверждения в деле, с которым я тщательно знакомился. А про реальных виновников ареста и обвинения он высказывался пренебрежительно, свысока, не подозревая в них своих супостатов по их ничтожеству. Не раскусив на Клязьме ни Скребкова, ни Сигина, ни Бубнова, он продолжал встречаться с ними в Москве, допустил их в ближний круг, доверял, принимал дома.

Некоторые из этих кругов пересекались частично между собой, но это ничего не значило для дела, которое следователь кроил и шил, исходя из каких-то своих личных фантазий и соображений. Так, из тринадцати человек, перечисленных дедом в связи с ВОО и хоть как-то вооруженных, только один (бывший белый офицер Яхонтов) был привлечен к делу, хотя и к Севастьянову захаживали некоторые из них, и сам Севастьянов веселился и проявлял «антисоветское настроение» на квартире у некоторых. На охоте они фотографировались; а вот фотографий застолий, если и были, не сохранилось.

Произвол следствия, полнейший, налицо. Никакой единой группы не было и в помине. Кружок приятелей, собиравшихся у Севастьянова, был на живую нитку пришит следствием к совершенно постороннему кружку сослуживцев, собиравшихся вокруг Кишкина. Общего у них было только то, что обе эти компании, веселые, интеллигентные, разнообразно талантливые, одинаково не принимали Советскую власть, как и тысячи таких же компаний по всему СССР, посмеивались над ней. Точнее скажут они сами.

Скребков: «.которые при всех разговорах, так же, как и Севастьянов, выражали недовольство советским строем и подчеркивали в недалеком будущем крушение Советской Власти. В дальнейшем я узнал, что этой группой писались разные контрреволюционные стихотворения и рассказы, которые читались между собою и распространяли среди своих знакомых».

Бубнов (о сборах у Севастьянова): «.собирались на квартире. и выпивали. часто собираясь под видом совершенно невинных вечеринок на своих квартирах, где в разговорах критиковали советские мероприятия, выражали крайнее возмущение политикой Советской Власти, в частности выражали недовольство по вопросам лишения избирательных прав бывших людей, переустройства сельского хозяйства и ликвидации, в связи с этим, кулачества как класса, не верили в возможность выполнения пятилетнего плана народного хозяйства, распространяли слухи об арестах и репрессиях со стороны ОГПУ.

.Севастьянов. в присутствии входящих в эту контрреволюционную группу Струковых, Яхонтова, моем пел английский гимн “Мы поддержим Британию славой”, читал контрреволюционные им написанные стихотворения, в память офицеров “Славься” и кроме этих контрреволюционных стихотворений он имеет очень много их спрятанных.».

Струков Сергей (о сборах у Севастьянова): «.бывал у Севастьянова на даче. вино лилось рекой...».

Яхонтов: «.у Севастьянова... Разговоры на политические темы здесь не вели. Главным образом устраивали выпивки и читали разные похабные стихотворения и анекдоты.».

Бубнов (о сборах у Кишкина): «.эти лица на службе между собой тесно спаяны, устраивают там же на службе по вечерам попойки, всячески ругают Советское правительство, издают разные похабные и антисоветские контрреволюционные анекдоты, стихотворения и рассказы. Они просто имеют свою написанную от руки маленькую похабную энциклопедию.».

Ломач: «Сборища наши устраивались на своих квартирах под видом выпивок и на службе. Небезынтересно отметить, что на службе устраивали вечерами частые попойки и эти вечеринки использовались для разных антисоветских разговоров».

Струков Сергей (о сборах у Кишкина): «.Из этих контрреволюционных настроений вытекало издание рукописным путем контрреволюционных похабных рассказов, стихотворений и анекдотов и, как я сейчас припоминаю, Кишкин переделал «Интернационал» в контрреволюционном стиле, который заканчивался словами: “Кипит наш разум возмущенный и превращает водку в пар”».

Ах, какой ужас, не правда ли?!

Какой аморальный образ жизни, какой контрреволюционный террор, в самом деле! Ну как же не расстрелять и не влепить лет по десять лагерей всем этим безобразникам!

Ну, а если отделить кружок Севастьянова от кружка Кишкина, то, пожалуй, и того не остается. И вообще не остается ничего, о чем не сказал бы с исчерпывающей полнотой и откровенностью сам Севастьянов Борис:

«Своей охотничьей компанией устраивали изредка вечеринки со спиртными напитками (крюшон, глинтвейн), но не водкой. На этих вечеринках, куда женщины не допускались, декламировались стихотворения, высмеивающие того или другого товарища. Пачка таких стихотворений взята у меня при обыске. В этих вечеринках принимали обычно участие: я, мой брат Игорь, Г.И. Иванов, С.П. Клепиков, П.В. Станишев, Н.Ф. Яхонтов, Г.А. Кульчицкий, А.С. Васильев, А.С. Екимов, П.И. Веселов. Разговоры на темы политические и военные не велись, а все сводилось к чтению пасквильных стихов друг про друга или пению полуприличных песен и совсем неприличных. Взносы с человека бывали от 3 до 10 р... Пьяным никто не напивался» (л. 56-57).

Следует отметить, что ни Кишкин, ни Струковы, ни Бубнов, Скребков и Сигин в этот кружок не входили, это была совсем другая, как сейчас бы сказали, «тусовка». Недаром никого из названных выше Борисом людей, кроме бывшего белого офицера Яхонтова, следствие не зацепило. Ведь им действительно ничего не могли предъявить даже такие отчаянные и бессовестные фальсификаторы, как следователь ОГПУ Федор Дегтярев с присными.

За что же, получается, был расстрелян дед? За то, что просто был знаком с Кишкиным? За то, что в отсутствие дам пели неприличные песни и читали пасквильные стихи, не напиваясь притом допьяна?

Да нет же, конечно.

В деле деда упоминаются добрых полсотни людей, проходивших через его жизнь. Но только против четырех фамилий имеется помета следствия: «арестовать». Это: Е.Ф. Корш, А.Г. Марконет3, В.К. Черепанов4 и Я.М. Вигдорчик. Если не считать последнего, свихнувшегося с ума еврея, бывшего эсера, который «на общем собрании сотрудников Экспортлеса открыто выступил с контрреволюционной речью, в которой призывал массы против коммунистов и выдвиженцев», все арестованные принадлежат к категории «бывших людей», дворян (Корш еще и титулованный: барон). Корша дед считал повинным в своем аресте и, соответственно, гибели. Возможно, потому и был откровенен по его адресу. Но, несмотря на отметку «арестовать», Корш умер в Москве в 1960-е в своей постели в возрасте чуть не девяноста лет, что позволяет осторожно предположить его действительную связь со сберегшими его «органами»5. Как сложилась судьба Вигдорчика, неизвестно, в списках жертв Советской власти его нет, возможно, успел уехать или иным путем избежать преследований.

А вот Марконету и Черепанову повезло меньше: они оба были репрессированы. Однако в деле деда они никак не фигурируют, и нет никаких оснований полагать, что репрессии зацепили их в данной связи. Я считаю, что оба они как бывшие офицеры и дворяне попали под «зачистку» в общих рамках операции «Весна».

Это первая и главная причина, по которой такие же бывшие офицеры Белой Армии Севастьянов и Яхонтов были так же осуждены на расстрел (Яхонтова, племянника известного генерала Брусилова, служившего красным, помиловали). По всей стране шла тотальная жестокая «зачистка» русского дворянства, избежать которой они не могли.

Вторая причина, по которой дед встретил безвременно, в возрасте Иисуса Христа, свою смерть, обычная, я бы даже сказал вульгарная месть. В годы, когда вооруженная борьба с Совдепией была еще возможна, дед был бойцом не из плохих. Сильный6, умный, инициативный, беззаветно храбрый, он истово бил «краснопузую сволочь» изо всех Богом данных сил, и имел вполне твердые убеждения на этот счет.

Казалось бы, с тех пор прошло одиннадцать лет, все быльем поросло, но нет. Незримый водораздел, раскроивший на две части население огромной страны, никуда не исчез, невидимые баррикады и линия фронта оставались и действовали по обе их стороны. Подробно и со всей откровенностью рассказывая следователям о своем участии в контрреволюционном движении времен революции и гражданской войны, Борис, по-видимому, был твердо убежден, что дела давно минувших лет не могут повлиять на решение суда. Хотя, надо отдать ему должное, называя имена своих былых однокашников по Морскому корпусу, Белой Армии или эмиграции, он расчетливо предпочитал тех, кто либо был убит, либо покончил с собой, либо остался в эмиграции, либо пропал без вести словом, был для следствия недоступен7. Тем самым разговор о какой бы то ни было организации переносился как бы в заоблачные выси, в гипотетическое пространство, не имеющее ничего общего с реальностью.

Недаром курирующий следствие Шептицкий (псевдоним: Евгеньев) был этим весьма недоволен и указывал: «Дегтяреву... Очень мало говорит он о контрреволюционной работе в настоящем». А что мог дед сказать о том, чего не было? Он вполне сознательно делал упор на прошлое, полагая, что оно сойдет ему с рук.

Но в действительности подобные признания играли роковую роль. Казалось бы, вот безобидное свидетельство деда Бориса, целиком относящееся к прошлому: «При белых (Деникина) существовала контрреволюционная организация, которая ставила своей задачей производство террора как над членами, так и представителями Советского правительства вообще, а также проводила террор над лицами, подозреваемыми в коммунистической деятельности, проживающими на территории белых».

Однако, в контексте обвинительного заключения и последующего суда эта организация оказалась вполне современна. Ибо для следователей и судей все было не как у нормальных людей, прошлое и настоящее слилось у них в единый континуум. Виртуальная монархическая террористическая группа, какие были во множестве порождены былой контрреволюцией, как бы продолжала существовать через отношения бывших «беляков», таких как Севастьянов, Яхонтов, Бубнов и т.п. «офицерье», протягивая свои щупальцы в кружки антисоветской интеллигентской фронды. «Все они одним миром мазаны, все враги Советской власти, как были, так и остались», для советской карательной системы тех лет этот тезис был заурядным постулатом. Конечно, при таком взгляде на вещи мой дед Борис был обречен.

Но была и третья причина, по которой для деда спасения не было и быть не могло, с учетом того, кто и почему инициировал операцию и курировал ее. Обратим внимание на следующие показания свидетелей:

Бубнов: «Кроме того, Севастьянов отъявленный антисемит» (л. 112);

Сигин: «.В разговорах они проявляли себя антисоветски и антисемитски.» (л. 253 об.).

По правде говоря, для кураторов дела одного этого было достаточно, чтобы обосновать смертную казнь. Ведь вся т.н. операция «Весна», в рамках которой был арестован и судим дед, как и само его дело, находились в еврейских руках. ОГПУ, раскрутившее операцию, руководилось Генрихом Ягодой (Енохом Гершеновичем Иегудой). Инициатором и «мотором» всей операции был Израиль Моисеевич Леплевский. Само дело вел русский следователь, негодяй и подлец Федор Филиппович Дегтярев, но его работу курировал и направлял, давая ему в т.ч. письменные указания, Евгений Адольфович Шептицкий. Его национальное происхождение еврей; об этом сообщает справочник «Кадровый состав органов государственной безопасности СССР. 1935-1939»8.

Шансов спастись у деда просто не было.


1 Напомню, что со слов деда записывал все следователь Дегтярев в меру своей грамотности.

2 Московский ОСОАВИАХИМ

3 Марконет действительно был арестован и судим в 1931 г., но совсем в другой связи: он был привлечен к процессу над археологом Б.С. Жуковым. «Вместе с Жуковым судили людей, достаточно далеких от рода его занятий... Таков Александр Гаврилович Марконет, в прошлом полковник царской армии, а к моменту ареста сотрудник Мосгосохотника. Мой отец его знал (в нашем доме стоял ампирный шкаф красного дерева, проданный отцу обедневшим дворянином). Отец рассказывал об аресте Марконета. Чекисты увидели в его комнате портрет Николая II и спросили: «А это что такое?» «Портрет государя императора моего, Николая Александровича», спокойно ответил Марконет. Высланный в Восточную Сибирь на три года, в Москву А.Г. Марконет уже не вернулся. Скорее всего, погиб в ссылке» (Александр Формозов. О Борисе Сергеевиче Жукове. http://historylib.org/historybooks/Aleksandr-Formozov_Stati-raznykh-let/5).

4 Черепанов Виталий Константинович, 1876 г.р., г. Ковно. Проживал: Москва, гостиница «Прага». Арестовывался впервые в1920 г. органами ОГПУ. Приговорен Коллегией ОГПУ 10 мая 1931 г. (по ст. 58-10 и 58-11 УК РСФСР) к заключению на 10 лет лишения свободы. Репрессирован в рамках операции «Весна». Реабилитирован в октябре 2002 г. Источник: Прокуратура г. Москвы, списки жертв (http://lists.memo.ru/d35/f395.htm)

5 Изучение архива Коршей в Отделе рукописей ГБЛ ничего не дало в плане подтверждения или опровержения данной версии. Получив типичное дворянское воспитание и образование, Евгений Федорович Корш и выглядел как энглизированный джентльмен, и привычки и увлечения имел соответствующие (холодное и огнестрельное оружие, ювелирные произведения, охота, большой теннис), возглавляя между прочим вышеуказанное Военно-охотничье общество. Водился с известными художникамиавангардистами Осмеркиным и Лентуловым. В 1929 г. был из ГИМа «сокращен по рационализации ввиду уничтожения научно-исследовательских отделов в музее». К моменту ареста деда работал завотделом в Центроохоте. Хотя в мае 1928 г. он получал в музее документ «для представления в ОГПУ на предмет удостоверения его личности», но никаких намеков на знакомство с моим дедом или с «органами» я не обнаружил. Возможно, дед что-то знал, чего не знаю я.

6 В.А. Колниболоцкий моему отцу: «Он был выше меня и выше вас. Худощавый. Но атлетически сложенный».

7 Из названных дедом 43 человек к тому времени 12 погибли (в бою, от ран, были расстреляны или кончили самоубийством), 20 были в эмиграции, судьба 6 неизвестна, а 2 будут репрессированы, но много позже и по другому поводу, трое же дожили в СССР до естественнного конца. Предполагать, что кто-то пострадал от его «разговорчивости», оснований нет.

8 ttps://nkvd.memo.ru/index.php/%D0%95%D0%B2%D0%B3%D0%B5%D0%BD% D1%8C%D0%B5%D0%B2-%D0%A8%D0%B5%D0%BF%D1%82%D0%B8%D1%86%D0% BA%D0%B8%D0%B9,_%D0%95%D0%B2%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B9_% D0%90%D0%B4%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%84%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

Яндекс.Метрика