Sidebar

03
Ср, март

Эпизод третий: как выжила семья

VII. Севастьянов Борис Александрович (26.02.1898 - 15.04.1931)

Что было дальше с семьей моего деда?

Об этом повествуют кратко документы.

20 апреля 1931 года бабка Тая расписалась на приговоре. Надежд не осталось.

В деле, на листе 310 подписка Севастьяновой Т.Д о лишении права проживания в 14 городах, «выехать в девятидневный срок в с. Абдулино Башкирской республики». Отъезд удалось оттянуть на месяц, но ехать в итоге пришлось дальше: в деревню Ишли, вдвое более удаленную от Уфы, бедную и заброшенную, затерявшуюся в бескрайних степях, как можно судить по картинкам в интернете.

Бабка была очень сильной женщиной, с характером. Такие не сдаются никогда, борются до последнего. Для начала она дерзко схватилась с властью за имущество семьи, полностью обездоленной органами безопасности.

Ведь, во-первых, во время обыска были изъяты не только документы, но и весьма ценные предметы, которыми успел обзавестись мой дед. В деле, между лл. 310 и 321 находится Протокол, в котором сказано:

«На основании ордера ОГПУ за № 9031 от 5/II 31 произведен обыск у гр. Севастьянова Б.А..

При обыске присутствовал: председатель домоуправления Куликов Ив. Серг.

Взято для доставления в ОГПУ: Удостоверение личности 379571/4345, Учетный воинский билет 591/233 и мобилизационный листок и литер, профбилет 317724, военный охотничий билет, диплом, папка дело АКО, аттестат и послужной список, один кинжал, один кортик, двуствольное охотничье ружье тульского завода № 45458 с кожаным мягким чехлом, двуствольное ружье 12 калибра “Геко” за № 37253 в жестком кожаном чехле, монтекристо1 системы Стивенс № 48069, и разная переписка, 5 экз. печ. листов на английском языке.

Обыск проводил комиссар оперода Потапов

Принял дежурный Поляков».

Во-вторых, комната, вместе со всем вообще находившимся в ней имуществом, была опечатана, арестована. Соответствующий акт гласит (л. 322):

«Согласно ордера ОГПУ от 17 апреля 1931 г. наложен арест на имущество Севастьянова Б.А.

Опись:

Гардероб зеркальный 1

Кровать никелиров. 1

Пружин. матрац 1

Тюфяк 1

Буфет 1

Этажерки 2

Этажерка стенная 1

Тумбочка

Стол столовый сосновый Стулья столовые 6

Койка пружинная

Кожаный чемодан

Площадь состоит из одной комнаты из 3 кв. саж. (16 м2. А.С.). Семья жена и сын.

17.04.31».

Семью деда, надо полагать, просто вышвырнули на улицу: живите где хотите и как хотите, а домой возврата вам нет. Но бабка Тая с этим не собиралась мириться. Вот ее заявление (л. 324):

«В ОГПУ Таисии Дмитриевны Севастьяновой, прож. М. Кочки д. 7 к. 10 кв. 392 Заявление. 17.IV.31, представителем ОГПУ наложен арест на имущество Б.А. Севастьянова, которое не является только его личной собственностью, а также и моим, поскольку мы оба работали и вели общее хозяйство. № ордера 1087.

Я работаю с 1923 г. и по сие время имела за этот период перерыв в работе только с 15/VIII-30 по 1/VII-31 г. по болезни (психастения). Профбилет № 64715, таким образом ясно, что я учавствовала в приобретении всей описанной обстановки.

Прошу ОГПУ снять арест с вещей, необходимых для моего и малолетнего сына пользования:

кровать

пружин. матрац

койка

платяной шкаф

стол

стулья

буфет этажерка детская тумбочка

чемодан

к сему прилагаю копию долгового обязательства о приобретении мной кровати и матраца на мой личный заработок и копию долгового обязательства на шкаф и буфет местной покупки. Чемодан же является личной моей собственностью еще до замужества.

20.IV.31 Таисия Севастьянова»

Очевидно, заявление возымело действие, поскольку следующий акт гласит:

«Согласно ордера ОГПУ от 11 мая 1931 г. снят арест с имущества Севастьянова Б.А. Все передано в домоуправление для передачи гр. Севастьяновой Т.Д.»

Но что было делать со всем этим, даже отсуженным имуществом? Ведь семье загубленного деда предстоял скорый выезд в ссылку. Уже через десять дней, 22 мая они отправились в Башкирию. Успела ли бабка Тая чтото продать или перебросить в Подлипки к свекру? Если и да, то, видимо, не все, о чем позволяет догадываться такой документ (л. 308), как Прошение РЖСКТ «Фрунзенского Объединения» о снятии печати с кв. 392 по д. 7 по М. Кочкам для проведения противогрибковых работ. Видимо, в ответ на это прошение, 16 августа 1931 года, когда семья уже давно была выслана, комнату, где жили Севастьяновы, наконец распечатали. Все имущество, находившееся в ней, было передано в управление РЖСКТ. Воспользоваться им бабушка и отец, даже вернувшись из ссылки, уже вряд ли смогли. Их не только осиротили, но и ограбили. Мы знаем и помним, и не забудем, кто это сделал.

Но не зря были мой прадед из поморов, а бабка из ветеранов Гражданки.

Даже когда все было хуже некуда, они продолжали борьбу за жизнь. Видимо, с помощью переписки был составлен план вызволения из ссылки, и они начали действовать. В нашем семейном архиве хранится подлинник письма бабки Таи. Написанный на простом тетрадном листе с оторванным верхним уголком, так что текст отчасти мною реконструирован, он гласит:

«В О.Г.П.У.

Заявление

Т.Д. Севастьяновой

Прожив. БАССР п/о Бузовс.<нрзб.>

Ишли б-ца

Прошу вашего разрешения на въезд мой с сыном в Подмосковную, ввиду имеющейся хронической малярии у сына Никиты 7 лет, осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества.

За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району.)

Выслана по делу своего мужа Бориса Александровича Севастьянова, арестованного 5/II 1931 г. № не помню.

Въезд прошу разрешить на ст. Подлипки Сев. Жел. дор. к Севастьяновым Александру Тимофеевичу и Ольге Андреевне.

7/III 32 г. (Подпись)

P.S. Справка врачебной комиссии, заверенная с/с, была послана 2/III в Д. Кр. Кр. <департамент Красного креста?>. Т.С.».

С этого письма началась новая жизнь.

Следующий документ заявление прадеда:

«Военному прокурору Верховного суда СССР Командира РККФ в отставке, Персонального пенсионера РККА Александра Тимофеевича Севастьянова Заявление. Сын мой, командир запаса РККФ Борис Александрович Севастьянов был арестован 5 февраля 1931 г. в Москве и судим затем коллегией ОГПУ (дело № 106754; обвинение по ст. 58, пп. 4, 8 и 11).

С 15 апреля 1931 г., т.е. со дня последней передачи продуктов питания, никаких сведений о моем сыне не сообщалось семье; по справкам в приемной ОГПУ (на Лубянке) давали лаконичные неясные ответы: “приговор приведен в исполнение”. Семье подсудимого сына заявлено было лишь о высылке “14”.

Семья моего сына состояла из жены Таисии Дмитриевны Севастьяновой и сына Никиты 7 А лет.

Местом высылки оказалась Башреспублика, Аургазинский Р.И.К., деревня Ишлы; занятием в месте высылки оказалась должность фельдшерицы в местной ишлинской деревенской больнице.

22 мая 1931 семья осужденного отправилась на место высылки.

После годичного пребывания в глухой отдаленной местности здоровье жены пошатнулось; особенно пострадал малолетний сын: он сперва перенес скарлатину, от которой остались последствия, а затем была обнаружена хроническая малярия.

Для восстановления здоровья больной матери и малолетнего ее сына я прошу о сокращении срока высылки, возвращении из Башреспублики и права поселиться у меня (Мытищенский р-н Моск. Обл., сев. Жел. дор. станция Подлипки, Калининский поселок, д. 9/б. 49, кв. 10) для возможности оказания медицинской помощи и ухода и принятии на мое иждивение.

Приложения: 1) справка № 843 о состоянии здоровья Никиты Севастьянова, выданная зав. Ишлинской больницей,

2) копия справки Ишлинского сельсовета от 01.03.1932.

А.Т. Севастьянов 07.06.32»

В приложенной справке сказано: «.. .Никита, 8 лет, страдает хронической малярией на почве которой за последнее время развивается туберкулезная интоксикация с бронхаденитами. Кроме этого имеется повышенная нервная возбудимость. В виду изложенного желательна Севастьянову перемена климата и соответствующее лечение».

Письмо возымело действие. Возможно, оно было не первым, или в ход пошли неформальные контакты прадеда я точно не знаю.

До знаменитого сталинского тезиса «сын за отца не отвечает»2 было еще далеко. Однако что-то дрогнуло в гигантской репрессивной машине Страны Советов. Неожиданно воспоследовало ходатайство пом. прокурора ВС СССР О. Кондратьева от 11.06.32 г. И вот уже «01.07.32 г. Повестка ОГПУ. Дело № 106754. Севастьянов Борис Александрович, дворянин, бывший белый морской офицер-лейтенант, организатор контрреволюционной офицерской террористической организации. Постановлением коллегии ОГПУ от 10/IV-31 г. расстрелян. Семья в составе жены Севастьяновой Т.Д. и сына Никиты, 7 лет, выслана в Башреспублику (14). Дело ставится на пересмотр по ходатайству В. Прокурора, ввиду болезни Севастьянова Никиты (хроническая малярия, туберкулез)» (л. 330).

Через год и три месяца после расстрела деда, состоялось новое судебное заседание коллегии ОГПУ 14 июля 1932 года. Оно не пошло вполне навстречу просителям, но частично пересмотрело свое решение: вместо «семью выслать, имущество конфисковать» «Севастьяновой Таисии Дмитриевне и сыну Никите разрешить свободное проживание», но только. «в пределах Башкирской республики».

Как получилось, что в итоге мать и сын оказались не «в пределах Башкирской республики», а все-таки в Подлипках, у свекра, мне пока что неведомо. На этот счет никаких документов в деле деда не содержится. Вполне возможно, это была их личная инициатива, их риск. Главное было сняться с учета в Ишлях, получить право на выезд из гиблой точки в глухой степи.

Я бы не удивился, если бы узнал когда-нибудь, что бабка Тая вернулась с сыном к свекру и свекрови, не спросившись у «органов», а возможно и заменив документы. К счастью, все обошлось каким-то образом, их оставили в покое. Какой ценой давался этот «покой», можно себе представить. В любой момент «беглецов» могли разоблачить. И что тогда? Не хочется и думать.

Но обошлось. Так закончилось расстрельное дело моего деда Бориса.

В жизни семьи Севастьяновых закрылась очередная страница и началась новая.

Владимир Колниболоцкий: живой свидетель

Бывают в жизни вещи вроде бы случайные, случайность которых, однако, разум не хочет признавать. Одна из них произошла с моим отцом, которому судьба подарила необыкновенную встречу, глубоко его (а потом и всех нас, Севастьяновых) взволновавшую.

Когда из его жизни исчез родной отец, мой дед Борис, Никите только только исполнилось семь лет. Ему рассказывали, что папа погиб, не раскрывая никаких подробностей. Жизнь резко изменилась в ужасную сторону, но по какой причине он не знал. Исчез мир семьи, в котором он родился и рос, исчез любимый человек, исчезли привычные вещи, быт, они с матерью оказались в дикой, далекой в то время от всякой цивилизации Башкирии среди чужих во всех отношениях людей и нравов.

Потом годы сиротства, смерть любящих деда и бабки; добровольная ссылка в Сибирскую глухомань: Ярцево, Туруханск; уход на фронт матери, потом и его самого, гибель матери на фронте; возвращение в Москву, учеба, женитьба, рождение сына, выезд на жительство и работу в Калининград. Сложилась и прошла большая жизнь. Но он так и не знал почти ничего о своем отце, кроме того, что прокуратура ответила отказом на его запрос о реабилитации Бориса Александровича.

В 1982 году отцу уже исполнилось 58 лет, как вдруг. О том, что произошло, рассказывает его собственная рукопись, написанная по горячему следу событий.

* * *

«6 ноября 1982 г. я приехал в Ригу по приглашению Н.Д. Зайцевой и М.А. Конради3 для встречи с Владимиром Аркадьевичем Колниболоцким. Встреча состоялась в тот же день. В.А. Колниболоцкий приехал около 14 часов. Запись беседы с ним сделана мной отдельно. Здесь краткие сведения о самом В.А., сообщенные им самим во время беседы.

В феврале апреле 1931 г. он находился в Бутырской тюрьме в той же камере, где находился Б<орис> А<лександрович>. До этого они не были знакомы ни на воле, ни в период предварительного следствия на Лубянке. К тому времени В.А. был молодым человеком 24 лет; в 1930 г. он окончил институт инженеров путей сообщения, получил дилом инженера-путейца. По его словам, он придерживался монархических убеждений и не очень скрывал их. Как-то в разговоре с двумя однокашниками они обсуждали возможность создания молодежной организации. Но В.А. вскоре был откомандировани для работы на юге (Ростов), а когда через год вернулся в Москву, то был арестован и обвинен в том, что он возглавлял эту молодежную организацию, хотя дальше разговора в действительности дело не пошло. В мае 1931 г. он был осужден на 6 лет лагерей и отправлен в Алтайский край. Вскоре, однако, его перевели на стройку Беломорско-Балтийского канала, который, кстати, он считает нелепой с инженерной точки зрения затеей. Глубина канала 3,5-4 м., что не позволяет проводить по нему сколько-нибудь значительные корабли и суда. Шлюзы строились деревянные, т.е. заранее обреченные на гниение.

Зимой вместе с 2-мя товарищами он попытался бежать в Финляндию, однако глубокий снег, под которым была еще не замерзшая вода, заставил их уже около самой границы зайти в деревню, где, по его словам, их продали пограничникам за вознаграждение в виде мешка муки за каждую голову. Один из конвойных, сопровождавший их в лагерь, рассказал В.А., что если бы им и удалось пересечь границу, их все равно выдали бы финны, так как в это время отношения СССР и Финляндии еще были хорошими.

За попытку побега В.А. был наказан: срок заключения был увеличен до 7 лет, его отправили на Колыму в штрафной лагерь близ Магадана. На земляных работах он пробыл несколько месяцев, затем в тяжелой форме заболел цингой. После этого его перевели “на конторскую работу”, где использовали как инженера-строителя, поскольку строительное дело входило в курс обучения инженеров-путейцев.

В 1938 г. был досрочно освобожден, отсидев 5 лет 8 месяцев. Работал инженером-строителем, т.к. на военизированный тогда ж/д транспорт его не брали. Отец его умер за 3 месяца до освобождения сына, но мать еще была жива. С началом войны его мобилизовали, он служил в строительных частях в районах Новгородской области, затем в Прибалтике, где и кончил войну. После войны остался под Ригой, продолжая работать строителем. Увлекся рисованием, делал офорты на цинке виды старой Риги, памятники архитектуры, но потом забросил. (Несколько его подписанных офортов есть у М.А. Конради, я их видел, в них есть и глаз художника, и знание архитекутры, и твердая рука.) Бросил потому, что это занятие требует специального станка для печатания промежуточных (контрольных) оттисков, а достать или изготовить его он не смог. Несколько лет назад он стал слепнуть (глаукома), сейчас различает только силуэты, живет без семьи, за ним ухаживает старушка-латышка.

К латышам относится двойственно: жалеет их за “разорение страны”, отдает должное их трудолюбию и аккуратности, в чем они превосходят даже немцев, но подчеркивает их тупую жестокость: “Не было более безжалостных управляющих в поместьях и на фабриках России, чем латыши.

Не было более жестоких конвойных, тюремных надзирателей, следователей в ОГПУ, чем латыши. Даже начальником Колымы был Берзинь, прославившийся особо жестоким режимом в штрафных лагерях. Потом его, правда, самого вызвали в Москву и расстреляли вместе с другими лицами из колымского начальства; в частности, с ним был еще такой бывший барон Энгельгарт из прибалтийских немцев; тоже был расстрелян”.

М.А. Конради говорил мне, что связан с В.А. каким-то очень дальним родством по материнской линии; В.А. бывал у них в доме сколько М.А. себя помнит.

Внешний вид В.А. вызывает удивление: сейчас ему 75, он высок (выше меня, около 180 см), худощав, прям; косой пробор, седины почти нет. Довольно крупные и резкие черты лица. Память поразительна. Самая наша встреча свидетельствует об этом, она возникла из следующих обстоятельств.

Наталья Дмитриевна при нем как-то сокрушалась, что статуэтка Дон Кихота из черного пластилина несколько пострадала от многих переездов. В.А. поинтересовался, что это за статуэтка. Н.Д. рассказала ему, что в 1962 г. ее вылепил и подарил им с мужем их знакомый, Никита Севастьянов. В.А. подумал и спросил: уж не Никита ли Борисович? “Да, а вы егознаете?” Нет, но я думаю, что отца его звали Борис Александрович, а мать Таисия Дмитриевна.

После этого Наталья Дмитриевна позвонила мне и спросила, так ли звали моих родителей. Стало ясно, что ошибки здесь нет, и В.А. сам захотел встретиться со мной.

10.XI.82 г. (Подпись)»

* * *

Следующий документ в этой истории письмо-приглашение без даты, направленное Н.Д. Зайцевой и М.А. Конради моему отцу:

«Никита Борисович, добрый день!

Продолжение разговора:

Владимир Аркадьевич Колниболоцкий еще довольно крепкий мужчина, но почти слеп (различает только силуэты). В настоящее время живет он под Ригой (Сигулда 50 км). Время от времени приезжает в сопровождении в Ригу. Как только Вы положительно решите о своей поездке, дайте, пожалуйста, знать. Денька два Мише нужно будет, чтобы связаться с Вл. А. и притащить его в Ригу. Сам Вл. А. сделает это с большой охотой. Он очень хочет увидеться с Вами.

У него поразительная память. Помнит все подробности, фамилии, имена. Помнит фамилии 4-х, которые назвал ему Б.А.

Всего доброго, профессор!

Будьте здоровы.

Ваши Н.З. и М.А.»

* * *

Далее следует рукою отца написанный текст:

«Владимир Аркадьевич Колниболоцкий. Магнитофонная запись беседы 6.XI.82.

К нам прибыл в тюрьму в 1931 г. в начале февраля, я не помню, числа какого, Борис Александрович.

И очень милый человек был у нас староста Всеволод Иванович Флинк4. Его предки были голландцы. Этот человек был с красным крупным лицом, добродушный, он говорил с каждым вновь пришедшим с исключительно большой добротой и какой-то внутренней силой и гордостью. Я был еще очень молод и беспомощен, может быть даже слишком.

Рядом со мной оказался высокий моряк, белокурый, борода скобелевская, очень правильное продолговатое лицо, большие голубые глаза, очень красивый. Он в морской форме был, потому что он работал в морской секции Осовиахима в то время и преподавал основы морского дела будущим офицерам. Мы лежали вдвоем и всегда с ним разговаривали. Очень быстро сходишься с людьми, к которым душа открыта как-то. И вот мы_ очень быстро мы выяснили, что Б.А. придерживается монархических убеждений и что у нас с ним совершенно одинаковые взгляды. Потом мы вполголоса беседовали, потом нас было уже четыре человека. Евгений Львович был такой (нрзб.), затем Шерр (?), колчаковский

офицер, маленького роста, в колчаковской армии он был прапорщик, маленького роста.

  • Не Сергей Александрович?

  • Не помню.

В декабре 1930 до моего ареста еще в журнале “Новый мир” была опубликована статья о набеге из Крыма парохода “Гидра” на Новороссийский порт5. Это был пароход, кое-как приспособленный для военных целей и Борис Александрович командовал им. Это был набег на Новороссийск; все, кто умел бегать, убежали оттуда, и они четыре часа или больше распоряжались там в Новороссийской гавани. Сделали там все, что нужно было, и какой-то комиссар выбежал: “Товарищи, товарищи, куда вы, кто вы?” и Борис Александрович, кажется, его убил. Да, так это все было написано за два месяца до ареста в декабре 1930 г., и Борис Александрович сказал мне, что он понял, что это уже какой-то .... внимания.

Была организация молодых офицеров морских по выходе из корпуса. И кто-то из них решил работать в порту в депо. Поэтому очень многое было освещено, а это кто-то из тех, кто был у белых, всю эту статью написал.

Первое дело. Жил-был в Москве ротмистр Яхонтов, племянник Брусилова. У него в доме содержались друзья, и там был и барон Корш, председатель военно-охотничьего общества. Этот барон Корш негодяй высшей марки. Он написал на Бориса Александровича донос.

Донос написал некий Бубнов и затем братья Струковы. Вот эти четыре человека написали на Бориса Александровича донос. Борис Александрович был очень неосторожен. Вот была песня “Он был шахтер, простой рабочий.” (“служил в донецких рудниках // и день за днем с утра до ночи // долбил пласты угрюмых шахт” Н.С.). А на это была пародия “Он был упрям, Иосиф Сталин.”. У Бориса Александровича голоса не было, как он говорил сам, “с моим голосом можно выступать только в балете”. Но тем не менее он исполнил эту песенку там, и об этом было сообщено.

Одним словом, тучи сгущались со всех сторон. И он был арестован. (По-видимому, он арестован был незадолго до меня. Так как мы лежали. У нас там у входа стояла “параша”. Вновь прибывшие ложились возле этой параши, потом подвигались к окну, а затем уже на нары.)

Вот это он мне рассказал. Мы очень много говорили. Он рассказал мне много о своей жизни. У меня ничего особенного не было, мне было 24 года, и ничего интересного я не мог рассказать, а у него была очень насыщенная жизнь.

Он рассказал о своей семье, говорил о Вас, т.е. что был у него мальчик Никита, которого он очень любит, рисовать Борис Александрович не умеет, но всегда рисует ему зверя какого-то. И он нарисовал зверя вот с такими когтями, “он это страшно любит, и я его (“Дюдюка”. Н.С.) рисовал ему”.

Он рассказывал о своей жизни в Морском корпусе, как он учился, как они кончили. А по окончании Морского корпуса была создана монархическая организация, которая действовала в Петрограде.

Там был один эпизод. (“мне известна моя родословная пунктиром”. Н.С.) Семья моряков ваша, и, по-моему, с Петра Великого начинается. Первое морское училище было в Сухаревой башне (Навигаторская школа [“Навигацкая”. Н.С.]), а потом перевели в Петербург. Все были моряки поголовно, Борис Александрович по той же старой традиции. В морском корпусе были разные эпизоды, один из них он мне рассказал, а потом, когда я приехал в Ригу, я в квартире нашел рассказ“Тайны и кровь”6, в нем в точности повторяется рассказ Бориса Александровича.

А эпизод был такой. На запасных путях дороги Петроград Москва стоял вагон с деньгами. Были ли это бумажные деньги или золото я не знаю. В общем, были подделаны документы, в комендатуру явилась группа переодетых моряков бывших и сообщила коменданту, что вагон захвачен контрреволюционерами. Комендант вокзала вызвал свою стражу они схватили часовых, комендант судил их самолично, поставили новых, затем подали паровоз и отбукисировали вагон. Но Борис Александрович говорил, что, я думаю, большинство денег не дошло, по крайней мере одна дама жила очень весело, которой была поручена доставка.

Затем тучи сгустились, все раскрылось, надо было бежать. Борис Александрович вместе с Эвертом, сыном командующего северным фронтом, был такой генерал, отправились на юг. Но они были очень наивные, документы были, будто они моряки, но с юга. На одной станции они умывались, и кто-то заметил, что на них красное шелковое белье. Их схватили это были петлюровцы и привели их в комендантский пункт. Там сидел петлюровец в голубом. яро украинского вида, с чубом и очень таким ярким. и говорил по-украински. Он посмотрел их документы, улыбнулся, порвал их и начал писать новые. Написал уже по всей форме и сказал, что с вашими документами вы далеко не уедете. Вот вам. Это был белогвардейский агент у петлюровцев. И они отправились дальше, приехали на юг.

Причем Эверт, который тоже был таким ярым белогвардейцем, очень быстро во всем разочаровался, скоро устроился где-то поваром на какой-то пароход, и Борис Александрович больше его не видел.

Борис Александрович попробовал устроиться во флот. Там была речная флотилия, а морской флот наш был более полон, там не было никаких вакансий. Он поступил в кавалерийский полк, прослужил он там две недели, потом ему сказали: “Вы очень милый молодой человек, но кавалерист вы все-таки слабенький”.

Но он все-таки поступил на какой-то пароход речной, и совершил на нем несколько набегов по Волге на пристани и на корабли советские. Там у него был такой приятель Гриша Черепенников, сын московского купца, атлетического сложения, исключительно беспечный, они с ним дружили, потом они после разгрома вместе попали в Константинополь.

В Константинополе было что-то страшное. Денег нет, работы нет. Борис Александрович пошел на английский пароход простым матросом. Он по-английски мог говорить. Он и меня учил английскому языку. Но на этом корабле даже не захотели с ним разговаривать.

Затем он познакомился с Таисией Дмитриевной, она была сестрой милосердия, и очень быстро они поженились. И с тех пор были вместе.

Картина ужасающая. Офицеры врангелевского штаба кутили в ресторанах. Остальные бедствовали, продавали последние свои вещи. И порой доходили до отчаяния. Ну, вот такой случай был там, Борис Александрович рассказывал. В Константинополе большой банк. И вот к этому банку подъезжает автомашина. К полицейскому подходят, дают ему денег какую-то сумму и говорят: “Прибыла съемочная группа. Будут они здесь производить съемки по ограблению банка”, и чтобы он следил за порядком и помогал. Потом вторая машина приехала, вышел оттуда оператор с аппаратом, начал крутить. Они вошли в банк, вышли оттуда через несколько минут, поблагодарили полицейского, сели в машину и уехали. Так русские офицеры. люди доходили до отчаяния.

И разочарование страшное. Начальник штаба (полковник?..) (Жегловский?..), генерал... Так началось разложение, и люди не знали, что делать.

Затем Борис Александрович и Таисия Дмитриевна работали в школе, где были беспризорники бывшие. Это несколько лет было, а потом он в Москве устроился как работник Осоавиахима, ему очень нравилось, так как он любил морскую службу.

Вот об этом он мне там все рассказывал. И затем много рассказывал о своей семье.

Мы жили там очень дружно, вся наша компания. Было много очень интересных людей, в частности, каждый вечер у нас действовала самодеятельность. Выступали разные люди. Райкин, артист, невысокий маленький еврейский юноша, худощавый, лет 17-18 (двадцати. А.С.). Он, конечно, не по политическому делу попал, а по уголовному какому-то. Он рассказывал, что он попал, так закон трактовался, на Камчатку, заполнил анкеты, был арестован, наверное, за какие-то валютные махинации7. Его потом освободили. Тут он выступал. Там было начало его таланта. Выступал и исполнял песню Л. Утесова “С Одесского кичмана бежали два уркана” и т.д., пользовался большим успехом. Еще устраивались шарады. Борис Александрович тоже выступал, он. у вас не сохранились его стихотворения?

[“Ведь все было конфисковано. У матери сохранились только серебряные ложки столовые (до меня они не дошли. А.С.). Бумаги, книги все это не сохранилось. Я знаю только, что отец в юности писал стихи. Какие-то наброски из кадетского корпуса сохранились в письмах к сестре. По рассказам матери знаю, что отец писал стихи.”]

В общем, вот такое стихотворение у него было: “Боги славянские! Старые боги! Перун, Стрибог и другие.”. Вот о них он писал, как они были близки духу славян, сердцу славян. А было самое последнее стихотворение, не помню его наизусть, оно называлось “Мысли крепово-черные”. Вначале настроение у него было очень хорошее, шутили, смеялись, дурачились. А под конец уже ему прямо заявили: “Всех офицеров царской армии мы в концлагеря отправляем, а белогвардейцев подвергнем физическому уничтожению”.

В углу около окна справа жил некий Фрелих, немец, это из немецкой концессии, а рядом с ним высокий ленивый донской казак Медведев, член войскового круга, был в Москве проездом.

С самого начала нам сказали: “Помните, чтобы вы все занимались делом, безделье губит людей, занимайтесь чем-нибудь, самое лучшее учить языки”. Борис Александрович учил меня английскому языку. На самом первом уроке был английский гимн “God, save the King”. И он смеялся.

А вот этот Фрелих был жадный; еду нам приносили в таких бачках, и он всегда первый хватал кусок мяса и съедал его. Немецкая наглость. Медведев долго терпел, потом не выдержал: “Когда ты, проклятый немец, перестанешь ужинать за наш счет?” Был всеобщий восторг, а к вечеру Борис Александрович собрал нескольких людей и они на мотив “У попа была собака” спели песню “У Медведева был Фрелих, он его любил. Фрелих слопал кусок мяса, тот его убил”. Это исполнили несколько раз к всеобщему удовольствию и к смущению этих.

Затем Борис Александрович выступал, он очень любил стихотворения Агнивцева8, знаете его: “Палач в ярко-красной мантилье...” и т.д., затем “В саду у дяди-кардинала, Пленяя грацией своей.” и др. Вот от него я узнал стихотворения Агнивцева. А затем он читал еще из репертуара Изы Кремер9, была такая в Одессе певица (“В то время старый-престарый маэстро. (и т.д.) .слышите звуки оркестра, слушайте песню мою”, “Она была, как музыка каприччо.”).

А потом партия и правительство решили сделать двухэтажные нары, нас уже 100 человек было. Сделали двухъярусные нары вместо обычных коечек. И на этих дощатых нарах были щели. И когда жильцы верхнего этажа пили чай, то они часто проливали воду через щели вниз. Нижние вскакивали, страшный скандал! Наш староста на вечерней самодеятельности устроил это так: вас приводят к доктору и с доктором беседуют. “Ну, дорогой мой, у вас такая-то болезнь, это не так опасно, но ничего страшного, мы вас полечим”, и начинает рассказывать. в некоем государстве. там были люди, они сидели и они целыми днями лили кипяток друг другу на голову.”.

В общем, мы развлекались и очень много смеялись, очень много дурачились.

А в нашей компании на 2 этаже был Генрих Давыдович Фрайерберг, толстый такой джентльмен, ну, довольно симпатичный. Шахматы Борис Александрович сделал из черного и белого хлеба. Играли в шахматы. Звали этого Фрайерберга “Крошка Генри”, потому что был он толстый такой, высокий. Значит, он подходил, поклонники подсаживали его, он, пыхтя, забирался к нам на нары и начинал играть с Борисом Александровичем. Борис Александрович мог придавать совершенно ангельское выражение своим глазам. Такой невинный взгляд, мы говорили ему, что “Вы похожи на мадонну Севастьяни”. Но затем у Бориса Александровича пешки проходили одна за другой, и Крошка видел, что ему уже мат. Тогда Крошка Генри начинал кричать, что-де в Сан-Франциско есть такие притоны, куда людей заманивают, а потом обыгрывают, вот и у вас такой. Потом, как мешок, сваливался вниз и уходил. Но через некоторое время остывал и приходил к нам в гости. Вот это была наша компания. Было много хороших людей.

Потом стало уже хуже. Настроение Бориса Александровича стало ухудшаться, словно было какое-то темное предчувствие. 14 апреля его забрали.

Когда я приехал в концлагерь, я сейчас же написал Таисии Дмитриевне длинное письмо. И через пятьдесят лет помню эпиграф: “.И чистоту бурбонских лилий”. Там я написал подробно, как мы жили с Борисом Александровичем. И там написал адрес своих родителей, отца и матери, а затем отец мне прислал письмо: “Таисия Дмитриевна приходила к нам, мы просидели вечер, долго говорили, она уезжает из Москвы”. Значит, письмо мое дошло.

[Н.С.: А это когда примерно было?]

Это было в мае.

[Н.С.: А в конце мая нас уже выслали в Башкирию.]

Я думаю, это было в начале мая. Я передал письмо с какими-то женщинами, они взяли от нас письма, мы просили бросить где-нибудь подальше, за Уралом, ведь была цензура.

С тех пор я много раз вспоминал Бориса Александровича. Он был выше меня и выше вас. Худощавый. Но атлетически сложенный. Рассказывал, что в его семье в детстве было так: вот поспорят кто-нибудь, то один брат говорит другому: “Кричи: Аман, полезай под стол”. Игорь, его младший брат, часто бывал под столом, “но последний раз его уже нельзя было загнать, он стал сильнее меня”.

Очень талантливый был человек Борис Александрович. Стихотворения были хорошие у него, но кроме того просто-напросто у него был какой-то особенный дар для деятельной жизни, никогда он не был кислым, всегда полный жизни даже в самых тяжелых условиях.

[Н.С.: Я ведь даже не знаю, было ли ему предъявлено какое-то обвинение. Я перебираю события незадолго до этого прошел процесс Промпартии. Но ведь отец был мало связан с чисто технической.]

Нет, ничего, его только за старое взяли. Там было много офицеров царской армии. Был такой полковник Березовский. Он был у академика Ипатьева. Ипатьев уехал в Германию. Березовский отказался ехать с ним; за это его и взяли.

А у Бориса Александровича только старое. И еще предатели.

[Н.С.: Ну, вот еще этот случай с Новороссийском. Я, еще мальчишка, помню, как отец рассказывал своему однокашнику по корпусу Сергею Колбасьеву детали этой операции. Колбасьев не то однокурсник, не то учился на параллельном курсе.]

Я думаю, что он продался.

[Н.С.: -А потом вышла книжка, повесть “Салажонок”, там эта операция описана Колбасьевым. То, что вы сказали, что в декабре 1930 г. этот эпизод был описан в журнале “Новый мир”...]

Нет, в “Мире приключений”.

[Н.С.: Ах, “В мире приключений”, у нас была подписка.]

Борис Александрович говорил так: “Вот вы придете ко мне в гости, будете смеяться, у меня огромная библиотека всяких книг, посвященных приключениям, и я их читаю с большим удовольствием.”.

[Н.С.: Жаколио, Буссенар, Майн Рид.]

Да, я люблю эти книги, там нет воды, занимательный сюжет. И Борис Александрович любил такие книги.

Борис Александрович был страстный охотник, и вот об этом был рассказ такой. Да, когда семья ваша приехала в Москву? Ведь раньше они жили в Петербурге?

[Н.С.: Дед и бабушка жили в Петербурге. А отец с матерью. После имения Брокар, наверное к 1927 г. они были уже в Москве. А дед был откомандирован на три года от Морского полигона в Подмосковный Калининград, тогда Подлипки, на приемку новых немецких скорострельных морских пушек.]

* * *

[Дальше запись прервана. На оборотной стороне кассеты должна быть запись с окончанием моего рассказа о матери и ее дальнейшей судьбе в Сибири и на фронте. Затем мой рассказ о том, как КГБ сообщило мне об отце в связи с поездкой в Англию, как потом пытался поднять вопрос о реабилитации, но безуспешно, т.к. нет живых свидетелей среди проходивших по делу или тех, кто его вел. Но запись не получилась, только отдельные куски.]

* * *

Продал его барон Корш.

Борис Александрович был страстным охотником. Он рассказывал, что даже когда они жили на Морском полигоне, то охотился и там, птицы привыкли к разрывам артиллерийских снарядов. Однажды, когда они охотились, неожиданно начались стрельбы, и Борис Александрович был контужен, некоторое время заикался.

* * *

[Далее качество записи очень плохое, сильный фон, изложение далее сильно сокращено, в основном по памяти. Рассказ о том, как по окончании корпуса хоронили классный журнал “Альманах”.

Допросы шли по 18 часов, три следователя по очереди, а для Бориса Александровича непрерывно.

Далее много интересных, в общем-то, деталей тюремного и лагерного быта, не относящихся непосредственно к Борису Александровичу, например, об уже упомянутом Медведеве, который попался на “удочку” провокатора, и т.п.

О Борисе Александровиче было сказано, насколько я сейчас, через три дня, могу вспомнить, что он зря поверил “Союзу за возвращение на Родину”, так как практически всех вернувшихся в конце концов посадили и либо отправили в лагеря, либо казнили. И перечень примеров, имен и т.п.

Упомянуто прозвище Сталина, которым его называли в тюрьме: “Иосиф Скорпионович Дурашвили”. В разговоре о казачестве в связи с Медведевым В.А. Колниболоцкий сказал, что в “Тихом Доне” хорошо рассказано о том, что происходило на юге, но что это, конечно, не Шолоховым написано, а казачьим офицером, бывшим писателем, который начал публиковаться перед войной, Федором Крюковым».]

* * *

В семейном архиве хранятся две переплетенные тетрадочки формата А-4 с машинописной копией воспоминаний В.А. Колниболоцкого, подаренные им моему отцу при встрече. Одна из этих тетрадочек называется «Из рассказов моего отца» и не имеет никакого отношения к нашей семейной истории. А вот другая носит титульный лист с надписью: «Владимир Колниболоцкий. Камера 77. Рига, 1983»; краткий текст «Вместо предисловия» гласит:

«В последнее время в моей памяти встают картины прошлого. Эти картины и образы людей, когда-то мне близких, появляются совсем неожиданно. По крайней мере, мне это так кажется. Первая половина моей жизни была яркая и богатая событиями. Я хочу рассказать мои друзьям и близким знакомым о моих встречах на жизненном пути. Среди людей, которых я встречал, не было титанов мысли, но были люди высокого духовного пути и рыцари долга».

Эта вторая тетрадь состоит из двух частей: в первой («Малая Лубянка, д. 14») рассказано об аресте 29 января 1931 года и содержании на Лубянке до отправки в Бутырку, а другая («Камера 77») рассказывает о бутырском житье-бытье. Кое-что в этом письменном рассказе повторяет, только более точно, записанное моим отцом со слов. Поэтому я ниже привожу лишь некоторые эпизоды, выборочно.

Итак, конец января начало февраля 1931 года, разгар операции «Весна» в Москве, идет охота на офицеров старого закала. Собранных вначале на Лубянке, их перегоняют в Бутырку.

«Тюремщик вызвал меня на двор. Там уже находилась довольно большая группа арестованных. Около них стоял тюремный автомобиль, как его называли, “черный ворон”. Мы стояли еще некоторое время, по-видимому, еще кого-то ожидали. Я с любопытством рассматривал всех. Большинство были военные. Знаки отличия на воротниках шинели были сняты. С первого взгляда мне стало ясно, что это высший командный состав и в прошлом бывшие офицеры царской армии. Только у них могла быть такая осанка и такие манеры. Позднее мне рассказывали, что сотрудники ОГПУ безошибочно распознавали бывших офицеров по их учтивости и предупредительности в обращении с женщинами.

Тюремный автомобиль состоял из одной общей камеры, отделенной решеткой, и двух одиночных камер о бокам при входе, в которых можно было только стоять. Наконец привели “самого страшного” преступника: это был маленький хилый старичок на костылях. У него были седые усы и седая бородка, на вид ему было около восьмидесяти лет. Сотрудники ОГПУ старались впихнуть его в одиночную камеру. Старичок с костылями туда не помещался. Толстый латыш с лицом круглым, как луна, и в пенсне, которое к нему вовсе не подходило, грозно кричал старику: “Вы бросьте свои фигли-мигли!”. Наконец, старика запихнули и закрыли за ним дверь. Мы все вошли в переднюю часть автомашины. За нами закрыли решетку. Конвоиры заняли место между двумя одиночными камерами. Дверь автомашины захлопнули, и мы поехали.

“Куда нас везут?”, спросил кто-то. “Сейчас узнаем”, ответил другой. Машина резко повернула направо и понеслась под уклон. “Мы едем по Кузнецкому мосту, значит везут в Бутырки”, сказало сразу несколько человек. Завязался оживленный разговор, который продолжался потом по прибытии в Бутырки. Большинство из военных после развала Русской армии перешли на службу в Красную Армию, где служили честно и добросовестно иначе поступать они не могли. Многие из них впоследствии заняли видные посты, другая небольшая часть была в Белой армии. После разгрома Белой армии попали в плен, отсидели по три года в концлагерях и теперь вторично были арестованы. Среди них были некоторые, встретившиеся теперь с товарищами ео оружию, с которыми не виделись с 1917 года. “Какая странная судьба! говорили они. Мы шли разными путями, а теперь наши пути опять сошлись. Ни один писатель не смог бы этого придумать”.

Наконец мы приехали.

Машина въехала во двор Бутырской тюрьмы. Мы вышли и нас повели в большую комнату, “вокзал” как ее называли. “Страшный преступник” на костылях оказался среди нас. Неизвестно, почему его надо было везти в отдельной камере. Началась длинная процедура регистрации, причем на вопрос о сословном происхождении часто слышался ответ “дворянин”. В ожидании своей очереди все собрались в кружки, и шли оживленные разговоры. Молодой человек в кавалерийской шинели рассказал одному случайному собеседнику, что из-за порока сердца его демобилизовали, и он работал в качестве инструктора по военной подготовке молодежи. Когда его спросили: “В чем вас обвиняют?” он, смеясь, ответил: “Покушение на подозрение”. Все рассмеялись. Затем он сказал: “Эта канитель продлится долго”, снял с себя шинель, разостлал ее на скамейке, лег и с чисто русской беспечностью моментально заснул. “Кавалерист уже спит”, произнес плотный широкоплечий ротмистр Сидлев. В его голосе слышалось явное одобрение. Затем был продолжен разговор с офицерами, которые его окружали. Рассказ его был невеселый. Он служил в Белой армии, в 1925 году был осужден на семь лет. Он отбыл шесть лет в Соловках. Это самое страшное место. Теперь его привезли в Москву и предъявили новое обвинение. Было ясно, что сидеть ему до конца жизни.

До меня доносились фразы: “Вы слышали Надежный тоже арестован. И Снесарев, а также, говорят, что Парский и Свечин”. Кто-то стал подсмеиваться над двумя военными техниками, которые на допросах писали друг на друга бесконечные показания. К сожалению, оба обладали богатой фантазией. “Писатели”, иронически заметил один. “Среди нас таких не было”, добавил другой. Дело в том, что в царской армии военные техники не имели офицерского звания.

Мое внимание привлек сгорбленный старик с большими седыми усами. Заметив мой пристальный взгляд, один из военных сказал: “Это бывший жандармский унтер-офицер. Я с ним был на Лубянке в одной камере. Когда он пришел, это был человек бодрый и веселый. Он рассказал, что долгие годы бедствовал, лишь недавно ему удалось устроиться на работу на завод, и он даже был принят в профсоюз. Арест был для него неожиданностью. Вскоре его вызвали на допрос. Допрос был продолжительный. Вернувшись с допроса, он всю ночь просидел в углу без сна. Утром мы увидели, что он поседел и помешался”. Как бы в подтверждение этих слов старик подошел к какой-то запертой двери и начал стучать в нее. Он просил, чтобы его выпустили и он говорил: “Я ничего плохого не сделал. Я только выпил больше, чем следовало”.

Регистрация наконец закончилась. Нас повели в баню. Когда мы разделись, я увидел у старика по бокам сине-багровые полосы: его били палками по ребрам.

После бани нас отправили в различные тюремные камеры. Никого из этих людей я больше никогда не встречал, но память о них у меня осталась надолго. Это были профессиональные военные, бывшие русские офицеры. Я воспитывался на книгах, а их воспитала опасность...

Камера 77.

Меня повели по длинному коридору. Перед дверью, на которой была цифра 77, тюремщик остановился и отпер дверь. Я вошел. Дверь захлопнулась. Это была большая камера. У двух продольных стен находились парусиновые откидные койки. Их было 25. Камера была полна людей. При моем поступлении было 75 человек. Позднее количество дошло до 100. На ночь из-под коек вытаскивали доски, раскладывали их на асфальтовом полу. Мы залезали под койки до пояса и ложились головами друг к другу. Было очень тесно, руки немели. Вновь прибывшие ложились у входных дверей. Когда с коек кого-нибудь забирали, происходила передвижка. К окну, а затем на койку. Все эти правила я узнал позднее.».

Этот отрывок красноречиво передает атмосферу, в которой проходила операция «Весна». Перед нами настоящая «когорта обреченных», людей, одной ногой уже перешагнувших за черту этого мира. Вычеркнутых из списка живых и лишь по случайности временно задержавшихся в текущей жизни.

То же можно сказать и о подельниках деда и целого ряда лиц, фигурирующих на страницах этого страшного дела, фальшивого и тем не менее смертоносного. Принадлежность к касте царских офицеров была в начале 1930-х годов сравнима с принадлежностью к прокаженным, зачумленным отверженным и обреченным.

Мой дед был лишь песчинкой в этом потоке, такой же, как и все упомянутые в деле. Но своим поведением в последние предсмертные месяцы и дни он запомнился автору воспоминаний и нам дано теперь увидеть деда глазами очевидца. Я называю Бориса Александровича дедом, но ведь он-то ушел из жизни молодым, тридцатитрехлетним, я сегодня уже вдвое старше его. Каким же он был?

* * *

Свидетельствует В.А. Колниболоцкий:

«.А сейчас мне хочется рассказать о том, кто стал моим большим другом.

В первый же вечер после моего прибытия в камеру я улегся спать около дверей. Рядом со мной лежал высокий моряк в черной морской форме. Необъяснимое чувство взаимной симпатии привлекло нас друг к другу. Мы заговорили. Говорил больше я и рассказал о своем деле и о том трудном положении, в которое я попал.

Борис Александрович С<евастьянов>, так звали моего собеседника был красивый мужчина, лет 30. Лицо у него было продолговатое, с орлиным носом, глаза были голубые, волосы светло-каштановые, и густая борода была разделена на две части, как у Скобелева. Он выслушал меня очень внимательно. Позднее он рассказал мне многое о своей жизни. В его семье в течение нескольких поколений все служили во флоте. Старший брат его тоже был моряком и погиб на войне. Борис Александрович окончил Морской кадетский корпус и Морское училище. Он рассказал много интересного о традициях корпуса и училища. Училище он кончил в 1917 году. В соответствии с полученным им воспитанием и своими убеждениями, он поступил в Добровольческую армию, где дослужился до чина старшего лейтенанта.

После поражения Белой армии он очутился в Константинополе. Положение было очень тяжелое: в Константинополе находилось много беженцев без всяких средств к существованию. Найти работу было очень трудно. Б. Ал. пытался поступить на английские корабли простым матросом, но всегда получал грубые отказы. Английские и французские офицеры, которых много было в Константинополе, держали себя нагло и вызывающе они забыли, что своей победой были обязаны русским войскам, которые своим самопожертвованием в первые годы войны обеспечили победу. Борис Алекс. рассказал об одном эпизоде, который характеризовал отношения бывших союзников к русским офицерам. Однажды молодой русский офицер шел с дамой по узкому тротуару. Навстречу шел английский офицер, который счел, что русский недостаточно посторонился, и ударил его стеком. Русский выхватил саблю и зарубил англичанина. На другой день по приговору военного суда он был повешен.

В это время Б.А. встретился с молодой девушкой, сестрой милосердия, которую звали Таисией Дмитриевной. Они полюбили друг друга с первого взгляда. Вскоре в местной церкви произошло венчание. После венчания они связали ленточкой обручальные кольца и бросили в море, по морскому обычаю.

“Союз возвращения на Родину” обещал полное отсутствие преследований и безопасность тем, кто вернутся на родину. Б.А. с женой решили вернуться.

По возвращении Б.А. работал воспитателем в колонии для бывших беспризорных. Работа была очень тяжелая. Только его сильная воля и авторитет, который он сумел заслужить, помогли ему справиться с этой работой. Когда он оставил ее, то нового воспитателя через несколько дней нашли на полотне железной дороги связанного по рукам и ногам. В годы, предшествовавшие аресту, Б.А. преподавал основы морского дела среди молодежи, готовящейся поступить во флот. В конце января 1931 г. по доносу председателя Военно-охотничьего общества, бывшего барона Корша, он был арестован.

Внешним поводом послужило то обстоятельство, что на вечере у племянника Брусилова Яхонтова он имел неосторожность исполнить песнь-пародию на мотив “Он был шахтер, простой рабочий” со следующими изменениями: “Он был упрям, Иосиф Сталин, И шел всегда он напролом”. Кроме того, однажды рассказал одному журналисту о некоторых эпизодах из гражданской войны. Журналист опубликовал эти рассказы в журнале “Мир приключений”.

Хотя Б.А. и говорил: “С моим голосом можно выступать только в балете”, он тем не менее для избранной публики исполнил несколько песенок, которые были в моде в годы войны.

.По вечерам, когда мы лежали рядом, нами овладевало мечтательное настроение, и Б.А. с большой любовью и нежностью вспоминал свою жену, которая была его верным другом, и своего маленького сына Никиту. Б.А. был плохим художником, и единственным почитателем его таланта был его сын. Наибольшим успехом пользовался рисунок, изображающий страшного зверя, который протягивал лапы, украшенные огромными когтями.

“Если бы вы, сказал Б.А. однажды, когда-нибудь заглянули ко мне в гости и увидали книги в моей библиотеке, то наверное засмеялись: большинство книг приключения на суше и не море. Среди них был Капитан Мариетт, Райдер Хаггард, Стивенсон, Жюль Верн и др. Все эти книги вы, наверное, прочитали в юношеском возрасте и забыли о них, но для меня они сохранили и продолжают сохранять всю свою прелесть и очарование”.

[Далее следуют отрывки, идентичные записанным моим отцом со слов рассказчика: об уроках английского, о брате Игоре, о стихах Агнивцева.]

В начале апреля Б.А. в первый раз возвратился после допроса мрачный. Следователь сообщил ему, что бывших белых офицеров всех уничтожат, а бывшие офицеры царской армии будут отправлены в лагеря. Вечером Б.А. читал мне свое стихотворение. Я помню только первые слова: “Мысли крепово-черные”.

По утрам нас водили в умывальную комнату. 14 апреля Б.А. умылся очень быстро, а я задержался. Когда все вернулись в камеру, мне сообщили, что Б.А. вызвали “с вещами”. Он ушел спокойно и просил передать мне привет. В эту ночь он был расстрелян10. Я даже не успел с ним попрощаться.

Подводя итоги всего сказанного, скажу, что мне стала ясна общая картина. ГУЛАГ установил контрольные цифры, и были указаны категории людей, подлежавших аресту. Следователи создавали фиктивную организацию, а т.к. они обладали слабой творческой фантазией, то все их обвинительные заключения были похожи одно на другое».

* * *

В качестве яркой картинки к рассказу Колниболоцкого о моем деде одно стихотворение Н. Агнивцева, которое особенно любил и читал наизусть дед. Оно характерно для времени и вполне выдает настрой деда:

Палач в ярко-красной мантилье,

Гуляя средь свежих могил,

К еще не зарытой могиле

С усмешкой Шута поманил.

«Эй, Шут, так и быть, ради встречи

Взгляни, как работал тут я:

Вот гроб. На гробу крест и свечи.

В гробу Королева твоя.

Взгляни, работа какова».

«Ты прав, Палач. Она мертва.»

Палач в ярко-красной мантилье,

Гуляя средь свежих могил,

К еще не зарытой могиле

С усмешкой Шута поманил.

«Эй, Шут, так и быть, ради встречи

Взгляни, как работал тут я:

Вот гроб. На гробу крест и свечи.

В гробу том Отчизна твоя.

Взгляни, работа какова».

«Ты лжешь, Палач. Она жива...»


1 Монтекристо это система малокалиберных патронных ружей и пистолетов, заряжающихся с казенной части. Часто дарилось детям вместо «взрослого» оружия; возможно, было куплено специально для Никиты.

2 Слова И.В. Сталина, сказанные им на совещании передовых комбайнеров (1 декабря 1935 г.) в ответ на выступление участника совещания А.Г. Тильба. Последний сказал: «Хоть я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян» (Правда. 1935. 4 дек.).

3 В Калининграде, в институтском доме по Проспекту Мира напротив Зоопарка, мы жили на третьем этаже, а под нами жила супружеская пара, с которой дружила наша семья: Дмитрий Михайлович Скорняков и Наталья Дмитриевна Зайцева. Потом они сочли за благо переехать в Ригу, где со временем развелись. Но дружеские отношения с нашей семьей сохранили оба. Со временем Н.Д. вышла замуж за Конради из старой рижской фамилии, с корнями.

4 Так расшифровал звукозапись отец. В рукописи В.А. фигурирует Всеволод Эдуардович Шпринк.

5 По-видимому, речь идет о набеге на Мариуполь 2 мая 1920 года.

6 «Тайна и кровь» роман русского офицера и писателя Петра Пильского о борьбе белогвардейского контрреволюционного подполья, опубликованный в Риге в 1927 году под псевдонимом П. Хрущов (переиздан: П. Пильский. Тайна и кровь: Роман. Б. м.: Salamandra P.V.V., 2016). В романе есть эпизод, когда переодетые красногвардейцами белые заговорщики разоружают охрану и захватывают три с половиной миллиона бумажными деньгами для своей подпольной организации. Дальнейшая судьба денег не известна. Дело происходит при жизни М. Урицкого, т.е. до августа 1918 г.; теоретически дед мог в нем участвовать или знать о нем. А вот изданный в Риге в 1927 году роман он вряд ли читал.

7 Автор под ником «Бочка меда» собрал биографию Райкина, где пишет: «Неохотно, но все же Райкин признался: он сидел в Бутырской тюрьме. Дело было так: за неимением денег Аркадий приспособился пробираться на спектакли и концерты без билета. И однажды умудрился проникнуть на закрытый правительственный концерт. А на выходе у всех зрителей проверяли пропуска. Вот безбилетного юношу и арестовали. С одной стороны, многочасовые изнурительные допросы (с какой целью проник к членам правительства? Кто послал?), с другой притеснения сокамерников, по большей части уголовников. Они приняли его за “стукача”, и Райкину пришлось нелегко. В конце концов его все-таки оправдали и выпустили. Райкин много лет скрывал этот факт биографии» (http://www.liveinternet.ru/users/bo4kameda/post327116047).

8 Агнивцев Николай Яковлевич (1888-1932). Популярный поэт легкого жанра, предшественник куртуазного маньеризма, на чьи слова было много песенок, в т.ч. у Вертинского и мн. др. Автор фривольной поэмы «Похождения маркиза Гильом де Рошефора» (1921). Был в эмиграции, вернулся в 1923 г., через год после деда, и умер в больнице, пережив деда также на год.

9 Иза (Изабелла) Кремер, эстрадная певица, с 1919 г. в эмиграции.

10 Судя по материалам дела, расстрел произошел уже после полуночи, так как датируется однозначно 15 апреля.

Яндекс.Метрика