Sidebar

03
Ср, март

Подвиг мичмана Георгия Севастьянова

III. Севастьянов Георгий Александрович (12.09.1893 - 14.11.1917)

В июне 1917 года в Гельсингфорсе, где служил Георгий, разыгралась история, вошедшая в отечественные анналы в изложении ряда мемуаристов большевистского толка. Героем ее был мой двоюродный дед собственной персоной. Что и как было?

В первую очередь, нужно процитировать воспоминания матроса-коммуниста Н.А. Ховрина, активнейшего организатора вначале большевистского подполья на Балтике, а впоследствии вообще Красного Флота:

«...После этого делегация съездила в Або, а затем должна была отправиться в Ревель. Со штабом флота мы договорились, что ее возьмет на борт эсминец “Инженер-механик Зверев”. Мы проводили товарищей, пожелали им счастливого пути. Но вскоре они опять появились в ЦКБФ1. Вид у них был растерянный. Я спросил, что случилось.

  • Ерунда какая-то, сказал один из кронштадтцев, разводя руками, нас попросили с корабля.

  • Быть того не может!

  • Кто посмел?

Центробалт загудел как улей. Немедленно позвонили в штаб флота, предложили задержать выход “Инженер-механика Зверева”. А уже через полчаса перед нами стоял виновник этого происшествия мичман Севастьянов. Голосом, не предвещавшим ничего хорошего, Дыбенко спросил:

  • Как вы объясните Центробалту свои художества?

  • Согласно уставам, довольно резко ответил мичман, посторонним лицам запрещается находиться на корабле.

  • Вот как!.. протянул Дыбенко и оглянулся на нас. Я предлагаю, товарищи, за удаление с корабля лиц, размещенных там по приказу Центробалта, мичмана Севастьянова немедленно арестовать.

  • Правильно! раздались голоса.

  • Есть ли надобность в голосовании по этому вопросу? спросил Дыбенко.

  • Абсолютно никакой.

Севастьянова взяли под стражу, а делегацию отправили в Ревель пассажирским пароходом.

Когда страсти улеглись, мы стали думать, что делать со строптивым мичманом. Все сошлись на том мнении, что по молодости он погорячился. В это время пришли представители с эсминца и попросили отпустить Севастьянова. Они говорили, что он человек неплохой, прежде за ним ничего дурного не наблюдалось. К тому же у него все служебные шифры. Мы уважили просьбу. Но в воспитательных целях взяли у Севастьянова расписку в том, что по первому требованию он явится в ЦКБФ»2.

В таком гладком изложении данный эпизод не кажется особенно значительным. Но дело в том, что сохранились показания небезызвестного революционного деятеля Ф.Ф. Раскольникова (Ильина), данные под протокол по горячим следам и выдающие подлинный накал событий:

«№ 124

27 июня [нового стиля] 1917 г. Из протокола заседания Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов3 с докладом Ф.Ф. Раскольникова о результатах поездки делегации Совета по побережью Финского залива для разъяснения положения в Кронштадте.

<.> Р а с к о л ь н и к о в:

.На следующее утро явились в Гельсингфорс, здесь выступали в Центральном комит[ете] Балтийского флота.

14 июня мы предполагали уехать в Ревель. Для этой цели Центральн[ый] комит[ет] Балт[ийского] флота распорядился, чтобы миноносец “Инженер-механик Зверев” доставил нас в Ревель. Придя туда утром, мы встретили товарищеский прием. Потом я ушел и, вернувшись на миноносец в половине 11-го, мне сообщили, что разыгрался инцидент такого характера: в половине 10-го утра явился мичман Севастьянов и узнал, что на корабле находится кронштадтская делегация, стал вооружать матросов против наших товарищей; наконец, он собрался с духом и, подойдя к нескольким делегатам, сидевшим на миноносце, сказал: “Убирайтесь вон, мерзавцы!”. Наши товарищи удивились такому неожиданному приему, они предъявили документы и разрешение Испол[нительного] комит[ета] идти в Ревель. Севастьянов сказал: “Я с этой сволочью не считаюсь, я признаю только свою физическую силу”. И двоих он вытолкнул с миноносца. Команда относилась безучастно. Наши товарищи явились в Централ[ьный] комит[ет] Балт[ийского] флота и сделали там доклад, после чего вышло распоряжение задержать миноносец и вызвать мичмана Севастьянова. И на вопрос, поставленный председателем Дыбенко, кто на корабле располагает властью, [Севастьянов] ответил: “Это изложено в уставах командир, офицер, дежурный офицер; я действовал по старым законам, которые не уничтожены, новых законов я не знал”. Он должен был [быть] арестован, но команда просила оставить его на воле как флаг-офицера: он держит в своих руках секреты и никем не может быть заменен. Централ[ьный] комит[ет] взял расписку, что по первому требованию Ц[ентрального] к[омитета], он явится в Гельсингфорс. Ударя нашего товарища, он угрожал, что в случае неповиновения выбросит нас за борт. Я указал, что такой офицер не может оставаться на командном посту, он должен быть лишен офицерского чина.

В этот день нам уехать не удалось, и мы поехали пассажирским пароходом...»'17.

Однако даже этот экспрессивный текст не вполне передает весь драматизм ситуации, сложившейся у военморов Гельсингфорса в тот день 14 июня 1917 года! В собственноручных мемуарах того же Раскольникова этот эпизод, крепко, как видно, запомнившийся всем участникам, занял довольно обширное место, радуя читателя новыми подробностями:

«Для обеспечения себе отъезда в Ревель мы также обратились в Центробалт, который выдал нам разрешение совершить этот переход на борту эскадренного миноносца “Инженер-механик Зверев”, который как раз на следующий день должен был отправляться в Ревель. Этот миноносец принадлежал к 7-му дивизиону и базировался на Ревель. Нас заранее предупреждали, что там мы можем наткнуться на крупное недоразумение.

На следующий день, около 7 часов утра, наши ребята явились на миноносец, но поход оказался отложенным до 11 часов дня. Команда миноносца приняла их весьма дружелюбно, немедленно вступила в разговор и предложила чаю. Наши ребята, благодушествуя, расположились: кто внизу, в матросском кубрике, а кто на занесенной угольной пылью верхней палубе.

Между кронштадтцами и матросами корабля завязалась беседа на политические темы. Мои товарищи сразу сумели найти с аборигенами “Зверева” общий язык, и ничто, казалось, не предвещало грозы. Я ушел по делам на берег, но когда в одиннадцатом часу вернулся назад, то около пристани встретил членов кронштадтской делегации, понуро возвращавшихся с миноносца. У них был расстроенный и весьма недовольный вид.

Оказывается, около 10 часов утра на миноносец явился флаг-офицер мичман Севастьянов. Узнав, что на корабле находится кронштадтская делегация, он стал переходить с одного миноносца на другой, всюду будируя против кронштадтцев. Затем, подойдя к одному из товарищей, он обратился к нему с вопросом: “Это все кронштадтские делегаты?” Получив утвердительный ответ, он громко закричал: “Вон отсюда, мерзавцы!” Ему было резонно указано, что кронштадской делегацией получен пропуск на миноносец от ЦК Балтийского флота.

Я с этими сволочами не считаюсь, не помня себя, кричал мичман, я признаю только одно: свою физическую силу. После этого зарвавшийся офицер подбежал к одному товарищу и, схватив его за шиворот, с

  1. ЦГАВМФ, ф: р-661, д. 5, лл. 60, 62-65. Копия. руганью вытолкнул с палубы корабля, неустанно повторяя: “С такими сволочами я не желаю иметь дела”.

Вместе с кронштадтцами Севастьянов удалил с миноносца и двух членов Центробалта: Галкина и Крючкова, имевших какие-то поручения к ревельским морякам. Удаляя их с миноносца, мичман Севастьянов имел наглость пустить в ход угрозу: “Убирайтесь, убирайтесь, а то мы привяжем вам к ногам колосники и сбросим вас за борт”.

Разумеется, возвращаться на такой черносотенно настроенный корабль не имело никакого смысла. Поэтому мы немедленно отправились на транспорт “Виола”, где заседал Центробалт, и доложили о возмутительном происшествии, только что разыгравшемся на миноносце. Члены Центробалта с глубочайшим возмущением отнеслись к этой неслыханной истории. Было вынесено решение о задержании выхода миноносца и о немедленном вызове на “Виолу” командира миноносца и мичмана Севастьянова. Те явились с понурым и виноватым видом. Тов. Дыбенко, никогда не лазивший за словом в карман, набросился на них со всем гневом своей легко взрывающейся натуры. Эти офицеры сидели перед ним, как школьники, которых только что высекли за неудовлетворительные отметки. Мичман Севастьянов во всем сознался.

Когда товарищ Дыбенко спросил Севастьянова, кому, по его понятиям, принадлежит власть на корабле? тот ответил: “Это написано в уставах: командиру, старшему офицеру, дежурному офицеру”. Он ни словом не обмолвился ни о судовых комитетах, ни о Центральном комитете Балтийского флота, высшем органе военно-административной власти, фактически стоявших тогда над командующим флотом. В пояснение своего поступка мичман Севастьянов добавил: “Я действовал по старым законам, новых законов я не знал”.

Эти показания ярко обнаружили, что в лице мичмана Севастьянова мы имеем дело с определенным черносотенцем, опирающимся на царские уставы и на законы старого, низвергнутого режима. Он цинично обнаруживал нежелание считаться с новыми порядками. Он ни в малейшей степени не пропитался республиканской психологией. В каждом его слове чувствовалось презрение к революции, к созданным ее учреждениям.

Центральный комитет Балтийского флота, усмотрев здесь наличность преступления, распорядился передать дело Севастьянова в руки следственной комиссии, образованной при Центробалте. Следственная комиссия намеревалась арестовать преступного мичмана, но команда миноносца просила оставить его на свободе ввиду того, что он является дивизионным штурманом и, как флаг-офицер, заведовал секретными документами. Так как мичмана Севастьянова было трудно немедленно заменить, то следственная комиссия оставила его на свободе, взяв с него подписку, что по первому требованию Центробалта он явится в Гельсингфорс. Уже в Кронштадте мы узнали, что несколькими днями позже Севастьянов был в Ревеле арестован.

Флаг-офицер дивизиона Г.А. Севастьянов на купанье. Лето 1917 г.

Флаг-офицер дивизиона Г.А. Севастьянов на купанье. Лето 1917 г.

Этот неприятный, глубоко нас возмутивший инцидент на целые сутки отсрочил наш отъезд»4.

Ну, вот это уже совсем другое дело! Это же целый бунт против новой революционной власти, хоть и совершенный одной-единственной сильной личностью. Мичман, который в одиночку, пусть и опираясь на молчаливую поддержку команды, собственноручно спустил с эсминца, буквально вытолкал взашей кронштадтскую делегацию Центробалта, костеря ее при этом мерзавцами и сволочью, это, согласимся, есть нечто феноменальное в условиях революционного времени! А чего стоила одна угроза побросать делегатов за борт с колосниками на ногах (явное эхо бессудных расправ красных бунтовщиков над офицерами)! А он еще и надерзил председателю Центробалта Дыбенко, да и всему Центробалту, дав им понять, что ставит ни во что распоряжения этой инстанции. И это после кровавых зверских надругательств над офицерами в марте, после того, как все управление было парализовано знаменитым приказом № 1, а офицеров «выбирали» на собрании команд!

Между тем, судя по фотографии, где он загорает голышом, Георгий вовсе не был каким-то Гераклом просто нормально развитый молодой человек. Так что тут уместно вспомнить поговорку «тело немощно, а дух силен»! Это во-первых.

Во-вторых, обращает на себя внимание и тот факт, что мичмана спасла от немедленной расправы команда эсминца, которая не дала в обиду своего любимца. Раскольников и Ховрин в своих показаниях приводят формальную причину (владел-де важными секретами, служебными шифрами как флаг-офицер), но у нас на руках есть и другие свидетельства.

К примеру, запись в вахтенном журнале эсминца «Инженер-Механик Зверев» трактует события иначе: «Среда 14 июня. 7.20 прибыло 27 пассажиров на Ревель. 10.40 произошло столкновение судовой команды с частью пассажиров, начавших пропаганду братания перед выходом в море. 10.50 удалили пассажиров с миноносца, часть которых оказалась делегатами Кронштадта; бывшим же на миноносце воинским чинам и 2-м членам Центр[ального] Ком[итета] БФ предложено остаться и принесено извинение командира за оскорбление по нечаянности в общей сумятице. 11 снялись со швартова, пошли к “Кречету”. 12 флагштур[мана] 7 див[изиона] мич[мана] Севастьянова по семафору потребовали в Центр[альный] Ком[итет] по обвинению в оскорблении действием делегатов Кронштадта и членов Центр[ального] Ко[митета]. 14 по требованию команды мич[ман] Севастьянов возвращен»5.

«Пропаганда братания» это не что иное, как призыв к отказу от исполнения воинского долга, к отказу воевать с немцами. Вот с какой предательской, подрывной целью явились «пассажиры» на борт эсминца. Как было честному офицеру не выгнать их к чертям собачьим! Но самое интересное и замечательное здесь:

«№ 38

Протокол заседания Центрального комитета Балтийского флота № 33 от 30 июня 1917 г.

Заседание ЦКБФ под председательством т. Грундмана открывается в 14 час.

Повестка дня:

1. Дело мичмана Севастьянова

<.>

По пункту 1 после продолжительных прений при участии представителей 7 дивизиона выносится следующая резолюция: “ЦКБФ, заслушав доклад следственной секции и представителей 7-го дивизиона миноносцев, находит постановление следственной секции об аресте мичмана Севастьянова не оскорблением команды и в дальнейшем просит верить, что ЦК всегда будет стоять на страже интересов демократического флота”.

Резолюция принимается подавляющим большинством голосов»6.

Какой класс! Ай да товарищ Грундман! Ни слова по существу дела ни о мичмане, ни о его проступке. Но ясно одно: заступничество возмущенных матросов дивизиона за своего мичмана было необычайной силы, его арест они восприняли как оскорбление себе, так что все, кто жаждал расправы над мичманом, заткнулись, завиляли хвостом, оправдываясь, и вынесли бредовую резолюцию, не тронув Севастьянова и пальцем. Такой авторитет и любовь матросов в то суровое время надо было суметь заслужить. Ведь именно по всей Финляндии в марте 1917 года, еще вчера, можно сказать, взбунтовавшиеся матросы Балтфлота резали, стреляли и топили в море офицеров без суда, как собак7. Разгул анархии и революционного террора был крайне велик.

Между тем, расправиться с дерзким мичманом у многих чесались руки. Без сомнения, он пошел на смертельный риск. Вспомним:

  • Дыбенко велел арестовать Георгия Севастьянова на месте, по данному инциденту начала работу следственная комиссия8; арест она отменила под давлением команды эсминца, но дело-то продолжалось. Севастьянова отпустили лишь под подписку о явке, ибо не хотели спустить ему такого контрреволюционного проступка;

  • Раскольников: «Я указал, что такой офицер не может оставаться на командном посту, он должен быть лишен офицерского чина».

Имея таких могущественных и озлобленных противников, можно было быть уверенным, что в покое мичмана Севастьянова они не оставят. И вообще, что такая яркая контрреволюционная выходка не забудется и рано или поздно дорого ему обойдется. Три месяца тому назад за такое могли просто растерзать на улице или утопить на рейде.

Эта выходка Георгия не была, разумеется, случайной. Перед нами типичный срыв человека, у которого, что называется, наболело. Который озверел от постоянных наблюдений неправды, бардака и насилия. Ну, не мог он больше видеть эти центробалтовские рожи, не мог равнодушно видеть вопиющее попрание дисциплины! Не мог и не хотел больше жить в извращенном, превратном мире, где правили бал Советы. И вот, явившись на судно и застав «посторонних», ведущих агитацию за братание с врагом, он просто не выдержал и сорвался.

Вспомним характеристики юноши-кадета Георгия Севастьянова: очень хороший мальчик, вежливый, воспитанный, добродушный, нераздражительный, серьезный и правдивый, лучших нравственных качеств... До чего надо было довести человека!

При этом, конечно, самым ярким образом проявилась его антисоветская, контрреволюционная сущность потомственного дворянина и настоящего члена русской офицерской корпорации. Это поистине был звездный час 23-летнего мичмана!

Остров Фелис. 27 июня 1917 г.

Остров Фелис. 27 июня 1917 г.

Но что ждало его в перспективе? На что мог он в будущем рассчитывать с учетом всего, что творилось в стране и на флоте вообще, да еще после этой своей личной неурядицы в частности?

Во всяком случае, в ближайшее время после инцидента его ожидал суд, так как следственная комиссия аж полмесяца, вплоть до 30 июня, не прекращала работу по факту его поступка.

Я хочу подчеркнуть, что эти полмесяца отважный мичман Севастьянов не унывал и не тревожился за свою судьбу, а как ни в чем не бывало посещал с молодой и хорошенькой женой разные приятные места в окрестностях Гельсингфорса, в частности 27 июня ресторан на острове Фелис, за три дня до публичного разбирательства его персонального дела, а возможно и не один раз. Был ли он, как вспоминает с чужих слов Раскольников, арестован в Ревеле, неизвестно, в любом случае как арестовали, так и выпустили. Но так или иначе, фотографии представили нам его по-прежнему веселым, беспечным и жизнерадостным.

И вот 30 июня дело мичмана Севастьянова рассматривал Центробалт в Гельсингфорсе, но вместо принятия каких-то мер по отношению к мятежному мичману, стал уверять, что не имел в виду оскорбить команду. Смех и грех. А через месяц после этой идиотской резолюции Центробалта Морское ведомство 28 июля 1917 года произвело мичмана Георгия Севастьянова в чин лейтенанта. Производство осуществлялось по линии, канцелярия просто делала свое дело, история с Центробалтом никак не повлияла на это. Грозовая туча, сгустившаяся было над головой отважного мичмана Георгия Севастьянова, рассосалась без следа.

Спасло его только то, что на «Механике Звереве» он всех знал и его все знали (причем с хорошей стороны, если он не только остался жив после мартовской резни, но и сейчас был спасен от расправы). А ведь Раскольников не случайно обмолвился, их-де «заранее предупреждали, что там мы можем наткнуться на крупное недоразумение». Эсминец «Зверев» был на особом счету, здесь революционное разложение не зашло далеко. Репутация корабля была стойкой и однозначной, не случайно дед Борис на допросе сказал, будто известный большевик Володарский был убит «машинистом с эсминца “Зверев” Зосимуком Феодосием». И хоть это мнение ошибочно, но за ним стоит вполне определенная легенда.

Лето 1917 г.

Лето 1917 г.

Тем временем в России 25 октября 1917 г. произошла Великая Октябрьская социалистическая революция она же большевистский переворот. Балтийский флот полностью и бесповоротно стал «красным». В частности, эсминцы «Внимательный», где проходил учебу брат Борис, и «Бдительный» были включены в состав Красного Балтийского флота уже 26 октября, на другой же день после переворота.

Мичман Георгий Севастьянов остался верен той России, которой присягал. Он не оставил службу, поскольку шла война с Германией и надо было давать отпор тысячелетнему врагу. Кто знает, как сложилась бы его судьба после Брестского мира, не оказался ли бы он в Вооруженных силах Юга России, как брат Борис. Для этого были все предпосылки. Увы, воевать Георгию пришлось недолго, все его блестящие способности остались нераскрыты в полной мере. А ведь офицеры-моряки Севастьяновы были прирожденными воинами. Младшему брату Борису, служившему в морском флоте Белой Армии, довелось сделать быструю и блестящую карьеру. Ну, а главным подвигом старшего брата так и осталось изгнание с «Механика Зверева» делегации Центробалта. За что ему честь и хвала.

Деду Георгию очень повезло, что в момент распределения в 1914 году его вместо положенного поначалу «Бдительного» назначили на «Зверева». В марте и июне 1917 года это обстоятельство явно спасло ему жизнь. Но этим спасительный ресурс судьбы был, как видно, исчерпан, и в ноябре того же года все, к сожалению, сложилось иначе.


1 Центральный Комитет Балтийского флота, он же Центробалт.

2 Ховрин Н.А. Балтийцы идут на штурм. Москва, Воениздат, 1966.С. 98-99. Николай Александрович Ховрин (1893-1972 гг.) матрос линейного корабля «Республика», коммунист с подпольным стажем, видный организатор матросских масс, активный участник Октябрьского вооруженного восстания. В годы гражданской войны Н.А. Ховрин выполнял ответственные задания партии.

3 Кронштадтский совет рабочих и солдатских депутатов (Кронштадт, 1917-1921) высший революционно-демократический орган в Кронштадте, претендовал на осуществление всей полноты гражданской и военной власти, принимал участие в разгроме корниловского мятежа, формировании отрядов Красной гвардии и организации военного обучения красногвардейцев, в Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде, в подавлении белогвардейского мятежа в июне 1919 г. на форту Красная Горка, в разгроме наступления Юденича на Петроград в 1919 г.

4 Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. Издание второе. М., Изд-во политической литературы, 1990. С. 116-118.

5 РГА ВМФ, ф. 870, оп. 6, д. 64, л. 96.

6 ЦГА ВМФ, ф. р-95, д. 5, л. 24. Ротаторный экз.

7 По некоторым сведениям Февральская (не Октябрьская, а именно Февральская!) революция стоила Балтийскому флоту 70 офицеров: 67 убитых, в т.ч. 8 адмиралов и генералов, плюс 3 покончивших самоубийством (Морской журнал, № 29, с. 10).

8 Впоследствии Дыбенко прославится как бессудными расстрелами в Крыму и на других фронтах Гражданской войны, так и кровавым подавлением Кронштадтского восстания. Это был страшный человек. Тем более страшный, что, как выяснил в 1938 г. следователь старший лейтенант Казакевич, командарм Павел Дыбенко, награжденный тремя орденами Красного Знамени, золотыми часами ВЦИКа, серебряными часами Ленсовета и лошадью, в 1915 году был завербован царской охранкой для провокаторской работы среди моряков-балтийцев (в итоге следствия и суда П.Е. Дыбенко расстреляли). К моменту описанного выше конфликта он имел огромную власть. Как сообщает машинопись его биографии «Большевистский командарм», уже с февраля 1917 г. «без санкции Центробалта моряки не выполняли ни одного приказа командующего и лидера Временного правительства Керенского». При этом Дыбенко вызывал у политических противников сильную ненависть: тем же летом 1917 г. «Дыбенко юнкера поймали на Невском проспекте, избили прикладами и отправили в Кресты... Он был выпущен 4 сентября» (РГВА, ф. 40808, оп. 1, д. 21, л. 4).

Яндекс.Метрика