Sidebar

24
Ср, фев

Неожиданный аргумент в пользу жизни — и вновь разочарование

III. Севастьянов Георгий Александрович (12.09.1893 - 14.11.1917)

15 июня 2014 года, после предварительного телефонного звонка от некоего дилера Данилы из Таллина, я получил электронное письмо:

«Я купил по случаю эмигрантский фотоальбом, там Ваши предки. Интересует?»

Разумеется, я приобрел за 300 евро (плюс тридцатка за доставку поездом) этот альбом, купленный белградским антикваром на блошином рынке у неизвестного лица, а потом выкупленный таллинским профессионалом, определившим по одной из фотографий моего прадеда Александра Тимофеевича (по форме, погонам, орденам), а затем нашедшим меня по моему давнему интернет-запросу насчет Георгия.

Это оказался разрозненный альбом жены Георгия, посвященный частично клану Севастьяновых, а частично их с мужем короткой совместной биографии, включая ее персональные фото того же периода. Самые ранние фотографии были сделаны 2 апреля 1916 года на пасху в доме родителей Юрика (Георгия) на Ржевке, самые поздние подписаны ноябрем 1917 года. Все подписи сделаны одним почерком, писала жена.

Тщательно проанализировав фотографии и подписи к ним, я пришел к таким выводам.

1. Свадьба Георгия состоялась 29 января 1917 года. А через неделю, на фотографии, сделанной 5 февраля, невеста предстает в пеньюаре или, скорее, широкой и длинной ночной рубахе, потягиваясь с довольным видом на фоне японской вышитой шелком ширмы. Где сделана фотография? Пока сказать трудно. Но эта же ширма видна на двух последних фотографиях (на одной из них мы видим и жену), под которыми подпись: «Наше “гнездышко”. Ноябрь 1917». Из этого текста следует, что в тот момент Георгий был еще жив (фото могло быть снято до рокового 14 ноября). Так что скорее всего, это на съемной квартире у мадам Страйберг в Гельсингфорсе.

Г.А. и Б.А. на маяке Бенгтшер

Г.А. и Б.А. на маяке Бенгтшер

Е.Д. Севастьянова на фоне памятника жертвам кораблекрушений

Е.Д. Севастьянова на фоне памятника жертвам кораблекрушений

2. 20 мая 1917 г. оба брата, Юрий и Борис, оказались в одном месте на Балтике и сфотографировались на маяке Бенгтшер и на диком пляже, где старший брат загорал в чем мама родила. Судя по архивным материалам деда Бориса, последний проходил практику на базировавшемся в Гельсингфорсе эсминце «Внимательный» в мае, июле и августе 1917 года. На той же базе проходил службу Георгий, вот братья и встречались, по крайне мере в конце весны того года, фотографировались вместе и поврозь. Эти фотографии делались для альбома Бориса (как и флотские фото данного периода), без участия жены Георгия, а в ее альбом были подарены Борисом, возможно, вместе с другими семейными фотографиями Севастьяновых.

3. Группа летних фотографий 1917 года, датированных начиная с 4 июня и заканчивая 16 июля, сделаны в Финляндии, судя по топонимам (Мукаспес, вид с Обсерваторской горы на Скатудден, вид на Толе, Николайштадт). На этих фото самого Георгия нет, кроме двойного фото в Мукаспесе, где отображен дружеский пикник на траве с участием молодой четы. Очевидно, в этих местах они с Георгием отдыхали, вместе приятно проводили время (под фотографией пасущегося коня надпись «Наш николайштадтский друг»), и муж фотографировал жену: то с кульком только что собранной черники, то на

Г.А. Севастьянов после купания в речке в Германштадте

Г.А. Севастьянов после купания в речке в Германштадте

берегу моря, то у входа в «воображаемый музей». В Гельсингфорсе они тоже гуляли, и супруга провидчески снялась на фоне памятника жертвам кораблекрушений (установлен в 1898 г., автор финский скульптор Роберт Стигелл1) рядом с пассажирским причалом, куда приплывает паром.

Две фотографии из этой группы связаны с неким островом Фелис. Датировки: «Мы на мостике, ведущем на о. “Фелис”. Лето 1917 г.», «Ресторан на острове Фелис. 27 июня 1917 г.». На второй из них огромный деревянный домина на пригорке, выстроенный в традициях немецкого деревянного зодчества конца XIX начала ХХ века, типа того, что я видел в Потсдаме, да и у нас в Восточной Пруссии и Прибалтике (в Финляндии не был, но допускаю, что и там так строили). Элементы декора содержат в себе намеки то на готику, то на фахверковые постройки; это типично. А на первой фотографии Георгий, в белом мичманском однобортном кителе без погон и в белой фуражке, стоит рядом с женой, присевшей на скамеечку. Что это за остров, где находится или находился в Финляндии, чем он так был памятен чете Севастьяновых, мне выяснить пока не удалось. 4. Группа фото, которую я выделяю отдельно, объединена одним топонимом: Германштадт. А также единым периодом лето-осень 1917 г., между 16 июля и неизвестным числом ноября, когда супруга Георгия сфотографировалась в их «гнездышке». Весь этот период занят только фотографиями, сделанными в Германштадте. В эту группу входят четыре фотографии. На первом по хронологии листе изображение прилегшего на траву с выражением чрезвычайного довольства Георгия и надписью: «Юрик после купания в речке в Германштадте. Лето 1917 г.». На двух последующих фотографиях

мы видим голый холм, на котором стоят: в первом случае Георгий в форме мичмана (темный китель без погон и фуражка) под руку с женой, а во втором жена под руку с неким молодым штатским с палочкой в руке (видимо, он-то и снимал в первом случае). Фотографии явно сняты одновременно и на листе расположены в пандан. Вокруг них такие надписи: «Сентябрь 1917 г.», «Мы в Германштадте. “Парнишки” пошли по грибы», «Германштадт. Середина сентября». Наконец, на четвертом фото безлюдный малоотрадный пейзаж с долиной какой-то небольшой и плоской реки (это в ней, видимо, купался Юрик) и надпись: «Германштадт. Октябрь 1917 г.».

В Германштадте

В Германштадте

Поначалу мне показалось важным остановиться на этой группе фотографий по двум причинам.

Во-первых, город Германштадт, как поначалу легко выяснилось из справочной литературы, расположен в Трансильвании. Сегодня область и город (по-румынски он именуется Сибиу) входят в состав Румынии. Но в 1916-1917 гг. он не раз переходил из рук в руки. Почему надо было ехать молодой русской семье в такую «горячую точку», да еще в очередной раз захваченную Австро-Венгрией (хотя в 1916 году завоеванную Румынией), непонятно. Окончательно Трансильвания перешла к Румынии только 1 декабря 1918 года, с падением Австро-Венгерской империи.

Удалось найти, правда, еще один Херманштадт на территории современной Чешской Республики, ныне он носит чешское имя Хермановице, но по-немецки назывался Херманштадт. Впрочем, это не снимает проблему как таковую, ибо и Чехия (точнее, Мораво-Силезия), как и Трансильвания, находилась в составе воюющей с нами Австро-Венгерской империи.

Выходило, что пребывание в Германштадте не является продолжением прогулок в окрестностях Гельсингфорса, а совсем наоборот, представляет собой заграничное путешествие, притом в страну, находящуюся с Россией в состоянии войны. Каким образом офицер российской армии, да еще в надлежащем чину мундире мог свободно жить в этих обстоятельствах в подобном месте совершенно непонятно.

Во-вторых, судя по датам и подписям, супруги находились в Германштадте часть лета (после 16 июля, когда они были еще в Финляндии, см. п. 3), а также сентябрь и, по крайней мере, часть октября. Цикл германштадтских фотографий ничем не разбавлен, другие топонимы за этот период в альбоме не фигурируют. То есть, примерно три месяца кряду (как минимум!) чета Севастьяновых находилась в Германштадте. После чего по крайней мере один из супругов, а именно жена, вновь оказалась в «нашем гнездышке» в ноябре 1917 года.

Если все обстояло именно так, и Германштадт действительно имелся в виду тот самый, что расположен за пределами Российской империи, то мы бы получили в руки разгадку таинственной «не-гибели» мичмана Георгия Севастьянова. А возможно и путеводную нить к разысканию его потомков. К такому выводу я пришел, размышляя над неожиданно попавшим мне в руки альбомом.

Приняв все это в рассуждение, я вообразил, что после истории с делегацией Центробалта Георгий и его супруга решили не искушать судьбу и каким-то образом (возможно, он был начальством отправлен в отпуск, от греха подальше) оказались за границей. Откуда он вернулся в Россию к белым, чтобы бить большевиков в хорошей компании и уже не вручную, а она отправилась в Сербию, где и дождалась супруга после Гражданской войны, бежавшего из Крыма через Константинополь. Так ее памятный фотоальбом оказался в итоге в Белграде у потомков или наследников.

Конечно, казалось бредом, что в разгар войны России с Германией и Австрией боевой русский офицер мог наслаждаться отдыхом на территории противника, но чего только не случается в жизни? Вдруг у жены была влиятельная родня в Австро-Венгрии?

Итак, неожиданная белградская находка вновь укрепила мои надежды на то, что двоюродный дед Георгий Севастьянов не погиб в ноябре 1917 года, а каким-то чудом выжил и оказался в эмиграции. Хотя настораживало то обстоятельство, что ни одной его фотографии после ноября 1917 года в альбоме так и не появилось, как будто жизнь его семьи прекратила, все же, свое течение в том роковом месяце.

Тот факт, что фотоальбом жены деда бережно сохранялся в чьем-то владении почти сто лет и всплыл в антиквариате Белграда только в наши дни, мог говорить о том, что эмигрантский путь четы Севастьяновых окончился в Сербии, и что альбом хранился все эти годы их детьми и внуками, пока хоть кто-то оставался в живых.

Наверняка этот альбом не был единственным и последним. А где альбом, там и архив. Я преисполнился надежд однажды найти и увидеть фотографии моего счастливо уцелевшего двоюродного деда, Георгия Севастьянова, а может быть и его потомство.

* * *

Первый удар по столь благополучной версии нанес мой друг, поэт и эрудит Андрей Добрынин, который в ответ на мое обращение прислал мне 16 августа 2014 г. по электронной почте такое письмо: «Саша, привет. Ну вот и обнаружился наш злосчастный Германштадт. Мы его не могли найти, потому что забыли о том, что Финляндия и тогда, и теперь была шведоязычной страной и искать надо было не Германштадт, а Херманстад. Это северо-восточная часть Хельсинки (теперь), тогда, видимо, было предместье, на берегу моря».

Итак, все прояснилось: увы, дед с молодой женой никуда не уезжал, а продолжал жить в Гельсингфорсе.

Я понял, что приходится вновь рассматривать возможность гибели деда на «Бдительном», коль скоро он никуда с места службы не съехал задолго до гибельной даты. Тщательно выстроенная версия о его чудесном спасении рухнула в одно мгновение, как карточный домик. Хотя еще оставался его врангелевский след, по Мишанову и Волкову, и константинопольский след, по Волкову.

Но самое главное: мне надо было срочно ехать в Белград, чтобы там попытаться отыскать следы семьи двоюродного деда. Ибо коль скоро его жена оказалась там в эмиграции, то значит, скорее всего, рядом с нею был и он сам. И уж во всяком случае, последнюю истину о судьбе деда она унесла с собой туда, в изгнание. Следовало найти там ее саму, или ее наследников, или хотя бы ее архив.

И вот, с 7 по 14 ноября 2014 года я провел в Белграде, пытаясь разыскать того дилера, через которого прошел наш альбом. Начал с букинистического магазина, потом побывал на субботнем блошином рынке, потом на специальной воскресной сходке филателистов-фалеристов; купил кое-какие фото и открытки, но ничего существенного не нашел. Просмотрел архивы кладбища, где лежат русские эмигранты. Тоже пусто: Севастьяновых нет. Тем временем, благодаря рекомендациям А.И. Колпакиди (главред издательства «Алгоритм») и Л.П. Решетникова (директор Российского института стратегических исследований) я вышел на профессора Белградского университета, доктора исторических наук А.Ю. Тимофеева, который меня проконсультировал, привлекши своих коллег, сербских историков, и бескорыстно и толково помог разобраться в проблеме. Мы решили дать объявление в газете, и я с этой целью оставил ему 500 евро. После чего вернулся в Россию и стал ждать, но не складывая руки, а стараясь прояснить, что возможно еще.

Перед самым отъездом я связался с таллинским дилером, чтобы тот дал мне адрес дилера в Белграде, а тот адреса не дал за неимением (всю переписку с продавцом он вел только через интернет), зато я вновь и вновь отдаю должное его квалификации вдруг прислал мне сканы из интернета еще двух не вошедших в альбом фотографий жены деда, которую он наблюдательно опознал. Я еще раз убедился, что альбом не случайная находка, что весь архив искомой особы находится в Белграде. Немедленно оформил покупку через интернет.

Получив по почте эти две милые фотки, я получил с ними и адрес отправителя потомственного барахольщика (слово «антиквар» тут неуместно) Милоша Тртицы, куда вскоре направился по моей просьбе профессор Тимофеев. Итог: еще тридцать две фотографии, в том числе, «отставшие» от альбома (на таких же листах), плюс обрывок брачного свидетельства, выданного непонятно кому в Сремских Карловцах, где был центр русской эмиграции врангелевский штаб и архиерейский собор.

Проанализировав этот массив, я пришел к неутешительным выводам, разрушающим мою «благополучную» гипотезу.

Екатерина Дмитриевна Севастьянова (так к ней обратились в 1934 году на обороте одной из фотографий; ее девичью фамилию я пока по-прежнему не знаю) никогда никуда не уезжала из России, не бежала от революции. Более того, она не осталась и в отпавшей белой Финляндии, где до того жила с мужем и где нашли себе приют многие русские эмигранты.

В 1921 году мы уже видим ее на фото некоего трудового коллектива в советском Петрограде. Судя по тому, что в севастьяновских фамильных альбомах мы ее с 1917 года больше не встречаем ни разу, она вернулась но не в нашу семью, а в свою прежнюю. Хотя была ли еще эта семья? На фотографии 1915 года ее отец выглядит довольно старым и не очень здоровым человеком. Впрочем, если бы у нее никого не осталось, она могла бы вернуться в наш клан, а раз этого не произошло...

Е.Д. в 1944 г. после блокады

Е.Д. в 1944 г. после блокады

По фотографиям можно также предположить, что у Е.Д. был брат Борис, который и мог оказаться в Белграде, откуда в ее архив попала свадебная фотография красивой молодой женщины, сделанная в сербской столице, судя по штемпелю на обороте.

Е.Д. Севастьянова на службе в библиотеке. 1940-е гг.

Е.Д. Севастьянова на службе в библиотеке. 1940-е гг.

Что это за красоточка? Племянница? Видимо, эта же женщина, но уже давно перешагнувшая возраст цветения, сидит, обнявшись со старенькой Е.Д. на фотографии, которую можно датировать весной 1944 года. Из более ранних фотографий Е.Д. можно выделить помеченную «Кисловодск. Лето 1930», а также сделанную в 1944 после блокады Ленинграда (она блокадница). И еще снятую по месту работы: видно, что Е.Д. трудилась в советской библиотеке на выдаче книг и консультаций.

Этот своеобразный фотопунктирный рассказ о Екатерине Дмитриевне Севастьяновой позволил мне начерно смоделировать ее жизнь.

Скорее всего, она все-таки овдовела в ноябре 1917 года и немедленно вернулась из Гельсингфорса к своим родным (позднейшие архивные находки это подтвердили). В дальнейшем оставалась одинокой в Ленинграде до самой смерти, работала библиотекарем, замуж вторично не выходила, детей не имела, дружила с разными людьми своего возраста, курила «Беломорканал» отраду блокадников и зеков, жила очень скромно, бедно. При первой возможности восстановила и поддерживала контакты с родственниками в Югославии (скорее всего, с братом и племянницей). К которым после ее смерти, надо полагать, отошло все ее скромное наследство и архив, в том числе фотографии. Сегодня то ли вымерла, в свою очередь, вся ее белградская родня, то ли выросло поколение, не дорожащее памятью о какой-то русской старухе, эти фото оказались на рынке и дошли до меня, до нашего семейного архива, где им и место.

Удастся ли еще что-то выжать из белградских контактов, провести еще дальше и глубже «белградский след»? По словам Тимофеева, все эти фотографии отцу Тртицы, имеющему свой лоток на блошином рынке, принесли некие цыганки-барахольщицы, обирающие выморочные жилища и свалки. Если их удастся найти, то можно будет отыскать дом, откуда все это происходит, а там, если повезет, отыскать и людей, имеющих отношение к нашей семейной истории. Возможно, стоит вернуться к идее объявления, чтобы найти кого-то, кто знал Екатерину Дмитриевну Севастьянову. И от них узнать новые подробности ее горькой судьбы.


1 Опознание памятника произвел мой друг поэт А.В. Добрынин.

Яндекс.Метрика