Sidebar

02
Вт, март

Второй младший брат моего родного деда Бориса, Игорь

V. Севастьянов Игорь Александрович (ок. 06.02.1908 - февраль 1969)

Итак, поиски Владимира Севастьянова особым успехом не увенчались. Зато мне несказанно повезло вдруг с его младшим братом Игорем, найти следы которого я надеялся еще менее. Ну, тут моя заслуга лишь косвенная, а роль Провидения огромна.

Мартовским утром 2019 года, в 9 часов, по телефону раздался звонок и взволнованный женский голос сообщил, что это звонит моя троюродная сестра, внучка Игоря, которого я считал бессемейным человеком, сгинувшим без следа. Я тут же помчался в Белгород, где обнаружил дочь Игоря, 82-летнюю Наталью Чендеву, заслуженного работника культуры России, более 45 лет руководившую вокально-хореографическим ансамблем «Белогорье», а также ее сына, Юрия Георгиевича Чендева, доктора наук, географа-почвоведа, завкафедрой Белгородского госуниверситета и хорошего самодеятельного художника, и ее дочь Татьяну Георгиевну Бражникову, преподавателя музыкальной школы по классу фортепиано. И их семьи. В архиве Чендевых-Бражниковых обнаружились несколько фотографий, а главное картины и акварели, стихи и записки Игоря, в которых содержатся ценнейшие сведения о его отце и матери, основоположниках нашего дворянского рода. Оказалось, что Таня решила поискать в интернете что-нибудь о Севастьяновых и случайно натолкнулась на мое недавно вывешенное предварительное исследование о нашем роде. Читала всю ночь и утром, вся в слезах, позвонила по моему телефону, найденному через сайт.

Меня прекрасно встретили в Белгороде (Таня с мужем Александром живут в своем доме в пригороде), я провел два чудесных дня 23-24 марта с вновь обретенной родней, а после в Москве получил от них хорошие сканы фотографий и документов, сильно обогатившие семейный архив. Сразу, по горячим следам, написал новую главу о жизни Игоря Севастьянова.

Уже будучи в Москве, я по наводке, данной Таней, нашел еще одну близкую родственницу Викторию Богуславскую, внучку Ольги Севастьяновой, старшей сестры деда Бориса. От нее тоже получил некоторые важные фотографии и сведения. Вот такое чудо: поистине ищите и обрящете!

Итак...

Второй младший брат моего родного деда Бориса, Игорь, явился в мир вскоре после Владимира, в 1908 году (метрическое свидетельство составлено священником 6 февраля в церкви Неопалимой купины, что при Морском полигоне, но точная дата рождения неизвестна). О его детстве и юности известно мало. Вот что он успел рассказать о себе сам в наброске автобиографии, предпринятом незадолго до кончины:

«Первые, очень смутные, воспоминания детства относятся к тому времени, когда Игорю, или Гоге, или просто Гошке, было 4-е года.

Это просто отрывочные сцены, запечатленные мозгом, подобно фотографическим снимкам, вне всякой последовательности и взаимной связи.

Июнь 1912 года. На день ангела крестный подарил диковинный подарок: небольшой, сантиметров 10, металлический человечек. От человечка тянутся веревки, на конце которых укреплен большой кусок разноцветного шелка. Если человечка бросить с высоты, с дерева или крыши, шелк вздуется куполом наподобие зонтика, и человечек плавно и довольно медленно опустится на землю. Если в это время есть ветерок, то человечек как будто летит, постепенно снижаясь. Очень интересная игрушка. Залез бы на крышу и бесконечно пускал бы его, любуясь плавным полетом. Но по семейным правилам техники безопасности в 4 года лазать по кривой и шаткой лестнице на крышу запрещено. Поэтому игрушкой завладели старшие братья и хозяину остается только любоваться сказочным полетом снизу, со двора, что его не устраивает, и он выражает свой протест пронзительным безутешным ревом.

Другая фотография: он по складам читает какой-то бабке сказку. Бабка охает и восторгается, что в 4 года Гошка уже умеет читать. Далее, вне всякого хронологического порядка, возникают туманные образы далекого детства, все более и более ясные по мере того, как безжалостное время отсчитывает месяцы и годы жизни маленького Гошки. В возрасте 7-8 лет Гошка живет уже полной жизнью, вкушая радости и разочарования и постепенно приподнимая завесу тайн человеческого бытия».

На этом автобиография, к сожалению, обрывается. Какие тайны человеческого бытия открылись автору, мы так и не узнаем, но сам он характеризует свою судьбу не только как жизнь «простого человека, протекшую в чрезвычайно богатую событиями эпоху», но и как «большую и разнообразную».

Из отдельных отрывочных записей Игоря можно узнать лишь, что он «начал более или менее осмысленно воспринимать окружающую жизнь» примерно «лет с 10 или, говоря языком истории, с 1918 г., когда я покончил расчеты с привольным беззаботным детством и начал свою трудовую деятельность в качестве ученика военной гимназии, а в недавнем прошлом II кадетского корпуса имени Петра Великого».

Итак, первоначально он должен был идти путем воина, как отец и старшие братья, Георгий, Борис, Владимир. Но оглядка на старших не вызывала энтузиазма и стремления подражать. 1918 год это как раз то время, когда Георгий уже погиб в море, а брат Борис был вынужден прекратить учебу из-за закрытия большевиками Морского кадетского корпуса, и начались его первые мытарства, связанные с трудоустройством, поскольку служить у большевиков он, в отличие от отца, не хотел, а других возможностей для военного специалиста в Петрограде не было. Вскоре он бросит родительский дом и карьеру и уедет на Юг, чтобы биться с большевиками. Что же касается брата Владимира, то он, видимо, также начинал как кадет: на фотографии, датированной сентябрем 1917, Ольга Андреевна сидит с младшими детьми, из коих предполагаемый 11-летний Владимир одет в мундирчик с погонами без знаков отличия, а предполагаемый Игорь в традиционную матроску. Но в итоге военная карьера у Владимира не состоялась: он окончил прославленное художественное училище (бывшее барона Штиглица). Дальнейшая его судьба долго была связана именно с этим.

По всей видимости, подобный зигзаг биографии пережил и Игорь, поскольку в начале 1930-х, когда он жил с родителями в подмосковных Подлипках, он уже являлся «студентом художественного техникума МОНО», как следует из протокола допроса моего деда Бориса от 23.03.311. В Подлипки из Ленинграда семья Севастьяновых переехала осенью 1929 года, уехала оттуда обратно летом 1933. Где учился и чем занимался Игорь до 1929 года, мне неизвестно, а вернувшись на Ржевку, он работал затем художником в железнодорожном клубе. Об этом написал в своей анкете-автобиографии в 1935 году его племянник Николай Богуславский, тогда свежеиспеченный курсант кораблестроительного сектора Военно-морского инженерного училища им. Ф.Э. Дзержинского2.

Жизнь сложилась так, что удержаться на художественном поприще в военные и послевоенные годы Игорю не удалось, хотя во всю свою жизнь он не оставлял ни кистей, ни поэтического пера. В конце жизни, в 1966 году, уже живя в Ессентуках, он напишет:

Что проку в том, что стал я инженером?
Что кто-то ценит мой не слишком тяжкий труд?
Что скоро стану я глухим, слепым пенсионером?
А может быть, на днях на кладбище снесут?

Но где-то в тайниках души своей нетленной
Уверен я, что не затем на свет меня родила мать,
Что все же был и есть в душе огонь священный
И жизнь должен был Искусству я отдать.

Несколько акварельных пейзажей Игоря сохранилось в моем семейном архиве от отца. Картины маслом и акварелью хранятся в семьях Чендевых и Бражниковых, его прямых потомков. Главным художественным даром Игоря был пейзаж природа ленинградской области, Урала, гор Северного Кавказа. Работы однозначно талантливы и оставили добрый след в семье. Не без его влияния очень хорошие художественные опыты делал мой отец, племянник Игоря, сохранивший ряд его рисунков, а также внук Игоря профессор Юрий Чендев, тоже талантливый акварелист. Возможно, именно поэтому мой отец оставался в убеждении, что Игорь стал профессиональным художником театральных декораций (так ему помнилось с ленинградского детства), но это не так... К сожалению, когда он умер в Ессентуках, многие его произведения исчезли, оставленные на произвол пасынка-пьяницы, и сегодня неизвестно где находятся. Но обратимся вновь к его жизненной канве.

В 1935 году Игорь женился по любви на Валентине Бернадской, дочери военно-морского врача из старинного польского рода (по матери она из греческого рода Скараманга). Она уже побывала с 16 лет в первом браке с неким Сусловым, штабным офицером, имела от него дочь Веронику (Тату, по-домашнему). Муж ревновал ее, саблей отрезал косу. Развелась, вышла за Игоря Севастьянова. Из отчего дома на Ржевке Игорь ушел, сам с семьей жил в двух комнатах в коммуналке на Фурштатской улице на 2 этаже, в самом центре города, недалеко от Эрмитажа. В 1936 году у них родилась дочь Наталья. В той же квартире жила подруга матери Валентины тетя Лида Мячкина, сыгравшая в дальнейшем важную роль в их судьбе.

Какой была юность Игоря до женитьбы?

В молодости Игорь был красивым, высоким, физически крепким. В тюремной камере дед Борис рассказывал своему сокамернику Колниболоцкому (а тот со временем пересказал это моему отцу), что в семье Севастьяновых «в детстве было так: вот поспорят кто-нибудь, то один брат говорит другому: “Кричи: Аман, полезай под стол”. Игорь, его младший брат, часто бывал под столом, “но последний раз его уже нельзя было загнать, он стал сильнее меня”». А ведь Борис был старше ровно на десять лет и был сильным, атлетически сложенным.

И.А. Севастьянов. 1928 г.

И.А. Севастьянов. 1928 г.

Несмотря на разницу в возрасте, Игорь и Борис дружили, ладили между собой. К счастью, эта дружба не обернулась бедой для младшего брата, а ведь могла! Живя в Подлипках и учась в Москве, Игорь был частым гостем у Бориса в его комнате по улице Малые Кочки, неподалеку от Новодевичьего монастыря. А также участвовал с ним в общих развеселых компаниях. В протоколе допроса от 29.03.31 г. Н.Ф. Яхонтов, проходивший по тому же делу, что и дед, показал: «Припоминаю, что живя в Москве, устраивались нами вечеринки у Иванова Георгия Ивановича, служащего во 2 доме РККА, на которых присутствовали: я, Корш Евгений Федорович бывший директор исторического музея, Севастьянов Б.А. бывший белый офицер, его Севастьянова брат Игорь...» (лист дела 262). О том же делает признание и сам Борис: «Своей охотничьей компанией устраивали изредка вечеринки со спиртными напитками (крюшон, глинтвейн), но не водкой. На этих вечеринках, куда женщины не допускались, декламировались стихотворения, высмеивающие того или другого товарища. Пачка таких стихотворений взята у меня при обыске. В этих вечеринках принимали обычно участие: я, мой брат Игорь, Г.И. Иванов <.>. Разговоры на темы политические и военные не велись, а все сводилось к чтению пасквильных стихов друг про друга или пению полуприличных песен и совсем неприличных. Взносы с человека бывали от 3 до 10 р... Пьяным никто не напивался» (л.д. 56-57).

Великое счастье, что следователей не заинтересовало участие 23-летнего Игоря в этих посиделках, которым они сумели придать значение контрреволюционного заговора. Дело не затронуло младшего из Севастьяновых; его даже не допрашивали. Смертельно опасная машина советского «правосудия» проехала мимо, не задев молодого человека.

Окончил ли Игорь московское художественное училище, я пока не знаю. По возвращении в Ленинград он, как уже говорилось, работал в железнодорожном клубе художником-оформителем. Уйдя из родительского дома, продолжал иногда бывать у своих стариков на Ржевке, о чем свидетельствуют такие, например, строки из письма, написанного моим отцом Никитой своей маме году примерно в 1935-1936 гг.: «С моим почтенным дядюшкой Гошкой хожу за раками. Приносим по 50 штук. Только сейчас раки очень мелкие. К твоему приезду будут в самый раз». Почтенный дядюшка, возможно, уже был женат, что не мешало ему проводить время столь приятным и полезным способом со своим 12-летним племянником.

Но никаких других подробностей о том периоде жизни Игоря я не имею, если не считать фотографии, на которой он запечатлен со своей 68-летней мамой в первое лето после смерти отца (и в последний год ее жизни): он сидит справа от нее, а слева ее невестка Таисия, моя бабушка. Две вдовы, старая и молодая... Крепкий, широкоплечий, Игорь уже сам муж и отец; обращает на себя внимание умный, твердый взгляд и упрямая складка губ, волевой подбородок. Ему нет еще и 30 лет, но перед нами явно человек, уже немало переживший. Гибель братьев Георгия и Бориса (ужасна по-своему каждая из них), смерть старшей сестры при весьма тяжелых обстоятельствах, опасность и тревога, связанная со следствием по делу Бориса, смерть отца, которого он только теперь начинал понимать и ценить. Да и создание собственной семьи это ведь тоже своего рода тест на зрелость. Все эти испытания, несомненно, оставили неизгладимый след в его душе.

Безработный художник

Безработный художник

Долго ли проработал Игорь клубным художником и чем еще он успел заниматься до войны, как жил в это время, я тоже в точности не знаю. На фотографии 1936 года сделана надпись рукою его жены: «Безработный художник», это о многом говорит. Но в памяти маленькой дочери Наташи осталась веселая и дружная жизнь семьи в этот период, когда Игорь и Валентина, его жена, строили светлые планы на будущее и с шумными компаниями друзей часто выезжали на природу, в загородную местность Ленинграда. Дед Игорь уже тогда был заядлым охотником и у них в квартире на ул. Фурштатская жила охотничья собака.

Севастьяновы Игорь и Валентина. 1930-е гг.

Севастьяновы Игорь и Валентина. 1930-е гг.

Игорь-щеголь

Игорь-щеголь

О своих молодых годах Игорь не успел написать ничего прозой, но кое-какие обстоятельства проскальзывают в его стихах (к сожалению, до меня дошли только его рукописи, начиная с 1964 года, более ранних я не видал). Что же он пишет, в чем признается? Вот, например, как начинается уже цитированное отчасти выше стихотворение (Ессентуки, 1966):

Мне жаль прошедшие растраченные годы,
Далекие, как неба мартовского синь,
Прекрасные, как вешние стремительные воды
И горькие, как старая увядшая полынь.

Что из того, что мне судьба сулила
Надежды звонкие, чудесные, как сон?
И даже, может быть, она меня любила,
Но скучно так, как завещал трепач Платон.

И от скупой от той любви мне было мало проку,
Коль Богу своему молился я один,
Коль посвятил я молодость веселью и пороку,
А в старости запоем пью кордиамин.

Возможно, здесь слышатся отголоски тех вечеринок, о которых мы знаем из допросного дела, довольно невинных по нашим теперешним понятиям. А возможно, это просто дань модной «есенинщине», которая слышится мне и в следующих стихах, написанных там же и тогда же:

Ну что ж, пора мне подвести итоги
Прожитой жизни и былым делам.
Припомнить старые и новые дороги,
Не раз в которых путался я сам.

Как большинство людей, я был когда-то молод
И жадно пил тогда я жизни сладкий яд,
Я пел восторг любви и знал разлуки холод
И понимал прощальный иль зовущий взгляд.

Тогда была весна моих больших стремлений
И, хоть растрачивал я жизнь в кабаках,
Я чистым был пред жаждой наслаждений
И изливал порой тоску свою в стихах.

Как чист я был тогда и как же верил в счастье,
Как жизнь я любил восторженной душой.
В тиши лесов тогда любил мечтать я
И жизни ждал прекрасной и большой.

Кстати, увлечение Есениным было свойственно Игорю, он даже оставил черновик послания поэту, где есть такие строки:

Сергей, я понимаю лирику твою
И сам в душе таю, пожалуй, те же мысли.

Впрочем, не стоит делать ошибку, от которой предостерегают филологов еще на первом курсе обучения: путать автора с лирическим героем его произведений. Достаточно сказать, что Игорь называет свою молодость «порой дерзаний и свершений», что бы за этим ни стояло.

Но эта пора резко оборвалась, когда на нашу землю пришел смертельный враг, и Ленинград, где Игорь мирно жил с женой и пятилетней дочкой, оказался в блокаде. Благодаря упоминавшейся выше Лиде Мячковой, заведовавшей детским садом, жену Валентину и ее дочерей Веронику и Наталью удалось вписать в нужные списки и отправить еще в начале августа 1941 года в эвакуацию в Кировскую область, Котельнический район, в деревню Раи. По дороге им довелось попасть под немецкую бомбежку, пережить ужас налета штурмовиков. В Раях они жили, пока не воссоединились с главой семейства.


1 Листы дела 28-69.

2 ЦГА ВМФ, ф. Р-1530, оп. 10, д. 147, л. 1 об.

Яндекс.Метрика