Sidebar

02
Вт, март

На закате

V. Севастьянов Игорь Александрович (ок. 06.02.1908 - февраль 1969)

Вскоре после переезда Игорь, во-первых, женился вторым браком на некоей Тамаре, колченогой женщине с ребенком (сыном Колей, уже довольно взрослым и непутевым). По-видимому, физиологическая потребность или усталость от одиночества вновь оказалась сильнее рассудка. А во-вторых, перенес операцию по поводу рака желудка. С раком он в итоге справился, а с новой женой и пасынком нет, это было роковое для него решение, ускорившее его кончину. Финал жизни Игоря оказался сильно испорчен этим браком, не раз повергавшим его самого в отчаяние, о чем свидетельствует, например, страшная запись, сделанная в последний год жизни в заветной тетради:

«Жизнь зашла в тупик. Больше так жить нельзя. Все мысли, лучшие побуждения растворяются в черной прозе примитивного мировоззрения жены. Что же делать? Я, конечно, могу уехать, но как бросить все? И вместе с тем, я не могу терпеть то, что происходит. Водка не выход, и не выход уход от жизни, но сил больше нет.
Я гибну и знаю это, и не буду жалеть, если все кончится смертью. -— 11/IV 68».

В Ессентуки к Игорю за полгода до его смерти приезжала дочка с кратким визитом, привозила детишек-внуков, которых он полюбил всей душой, крепко, безоговорочно и трогательно. Им он адресовал задуманные мемуары, которые так и не успел написать, а Танюше посвятил сочиненную им колыбельную... Дети стали, безусловно, самым светлым лучом, осветившим последние годы жизни. Есть фотографии, сделанные в Минводах, на которых страшно исхудавший и выглядящий нездоровым, хрупким и постаревшим Игорь, некогда высокий, сильный, запечатлен с дочерью и внуками. Это была его последняя истинная отрада.

А жить оставалось недолго: после переезда на юг и до дня смерти прошло всего шесть лет. Игорь предчувствовал скорый конец, прямо писал об этом и в прозе, и в стихах, где он пытался подвести итоги своей непростой и нелегкой жизни. В прозе не успел, есть только несколько отрывочных записей, но есть также и стихи, из которых можно понять, что его не устраивало в жизни, а что наоборот, поднимало над ней и давало силы жить и работать далее. Недатированные прозаические отрывки из «ессентуковской» тетради 1964-1968 гг. таковы:

«Люди не терпят тех, кто выше их. Они всегда всеми возможными средствами стараются такого человека свести на свой уровень.

Я бы хотел хоть один день побыть самим собой, но увы, мне это не удается, потому что люди, которых я или презираю, или ненавижу, всегда мне мешают»;

«Будь проклят этот мир насилия и рабства
Я жить хочу

Нас было много друзей-товарищей в детстве и юношестве Никитины, Павловы, Погребняков и многие др. Но пришла настоящая жизнь, они все ушли и навряд ли вспоминают о далеком счастливом детстве, каждый строит свою жизнь, и в основе каждой этой жизни материальный фундамент, и никому из них, кроме меня, не нужны эмоции.

Как я несчастен, что не могу быть таким, как все, хотя материально я, возможно, превзошел их. Мне нужна мечта и добрые настоящие человеческие чувства, и вот их-то я не могу найти».

Как видим, эти отрывочные тексты полны пессимизма и горчат на вкус. Зато в стихах нам встречаются совсем другие, возвышенные и светлые мысли, и итоги жизни выглядят уже совсем не так мрачно. Но порой, все же, стихи выдают и разочарование, и даже отчаяние творческого и умного человека, по многим причинам не сумевшего реализовать себя в полной мере. Приведу эти стихотворные свидетельства, некоторые целиком, некоторые в отрывках:

* 1 *

Пусть я умру, но духом смелым
Я жизнь утверждал и веровал в мечту,
И я творил и мыслью, и делом,
И презирал мещанства суету.

Потому что всегда и всю жизнь был вором,
Никогда ничего у людей не украв.
Но зато я у жизни украл дорогое,
То, что пьяные счастьем с угара зовут,
Что всем людям дороже и вдвое, и втрое
Им на души законом накинутых пут...

* * *

С чем жизнь мне сравнить свою?
То ль с углями еще недавно жаркого костра?
То ль с влагою иссякшею, которой капли пью?
Или с последним росчерком пера?

[Я знаю, жизнь подошла к концу
И этот мне конец совсем не страшен. Зачеркнуто.]
Все это так, и все к несчастью правда,
И старость входит в дом сквозь замкнутую дверь,

И я, живя сегодня, трачу то, что будет завтра,
Не думая, что завтра будет то же, что теперь.
Душа мертва, в ней нет стремленья к жизни,
И жизнь не горит, а теплится во мне.

18/XI-68

* * *

[Черновик послания Есенину]
Противно мне смотреть на этот гнусный мир.
Когда-то в прошлом.
Нет, я писать о счастье не могу. (Зачеркнуто. А.С.)

* * *

Я хотел бы познать самого себя,
Свою душу, порывы, желанья,
Потому что всегда средь веселья людского скорбя,
Жил в душе миражом ожиданья.

Видно сделан уж так, что в ночной тишине
Я не сплю, а душою проклятой своею
Я скорблю обо всем, что сгорело во мне,
И прошедшие годы до боли жалею.

Почему не могу я отдаться волнам?
Плыть за всеми в веселом бездумном потоке?..

* * *

Но где ж найти восторг, и лирику, и счастье,
Коль болен я и телом, и душой

Коль без попа, без панихиды и причастья
Уйду на днях, как говорится, в мир иной?..

* * *

ДИКУ

Да, милый Дик, плохая, видно, доля
Досталась нам с тобой по прихоти судьбы,
Знать, суждена постылая неволя
Тебе и мне рожденным для борьбы.
Пускай ты пес и мыслить не умеешь,
Но знаю: ты своей собачьею душой
Точ-точ, как я, в тиши ночей болеешь
О жизни вольной, смелой и большой.
Когда мы говорим с тобою ненароком
О прошлых радостях, ночевках у реки,
Ты смотришь на меня с тоскою и упреком,
И мне упреки те несказанно горьки.
Но хоть бываешь ты неправ немного
И не понять тебе, что у меня теперь не стало сил,
Я все ж тогда в душе молю тайком у Бога,
Чтоб он былой огонь мне снова возвратил.
Я так же, как и ты, люблю свою свободу,
Люблю с тобою и ружьем по лесу побродить,
Печальной осенью, и в дождь, и в непогоду
Свободной грудью вольный ветер пить.
Люблю лесов осенних воздух пряный
И паутины нить в игре косых лучей,
И сумрачных дубрав убор уже багряный,
И сладкую тоску таинственных ночей.
Мне дороги осенние серебряные зори
Над синей далью убранных полей
И высоко в холодном голубом просторе
Печальный крик последних журавлей.
Нет, верю я, что будет в жизни счастье,
Поверь и ты, мой милый, верный Дик,
Что далеко еще осеннее ненастье,
Когда услышишь ты мой журавлиный крик.

* * *

Я знаю, что судьбой приговорен я к смерти,
Что жить осталось год иль много два,
Что унесут не ангелы, а черти
Бессмертную мою в безвестное «туда».
Но, честно говоря, мне приговор не страшен
Ведь смерть всегда живущему удел.
Я не о том, другой вопрос мне важен
Ведь в жизни я еще не сделал много дел.
А знаю, что в таланте Богом не обижен,
Беда, что в жизни не нашел свою дорогу сам,
Быть может потому, что рано был людьми унижен,
Ну, а потом жил прозой и не верил песням и стихам.
Так вышло, что сложилась жизнь по-иному,
Не так, как в юности мечталось иногда,
И вот теперь под старость мне, седому и больному,
Вновь хочется вернуть ушедшие года.
Вернуть пору дерзаний и сомнений,
Писать о правде, о больших делах
И так творить для новых поколений
Чтоб память обо мне не умерла в веках.
И ведь не в том беда, что старость у порога:
Я ум еще пока имею ясный и большой
И дать еще я мог бы очень, очень много,
Когда бы не болел, не телом, а душой.
Чужими стали мне и радость, и веселье,
Среди людей я страшно одинок.
До дна я жизнь пил, и вот теперь похмелье
За то, что смолоду я счастья не берег.
Пуста душа, нет больше вдохновенья
И в счастье верю я, как в сладостный обман,
Живу от воскресенья к воскресенью
И в жизни чту забвенье и дурман.
Но где-то там на дне души моей нетленной
Под пеплом умерших, несбывшихся идей
Еще мерцает искра мысли вдохновенной,
И я хочу творить для жизни и людей.

Июнь 1966

Как видим, сложная борьба оптимистического начала с пессимистическим в душе Игоря Севастьянова происходила едва ли не до последних дней.

Игорь Александрович умер в конце февраля 1969 года и похоронен на городском кладбище в Ессентуках, на могиле скромная пирамидка из листового железа, увенчанная пятиконечной звездой. Рядом безымянный крест, появившийся в 2007 году, возможно, здесь захоронена его жена Тамара.

* * *

В дни новогодних (с 1968 на 1969 гг.) праздников Игорь в очередной раз обдумывал свою жизнь, подводил итоги и строил творческие планы. Он писал:

«Через месяц мне будет 61. Жизнь моя неуклонно катится к закату, приближение которого я, может быть, даже несколько ускоряю при помощи патентованных медицинских средств и врожденной неприязни к порядку и предписанию врачей, во имя все тех же иллюзий, под знаком которых прошла большая часть моей сознательной жизни. Уже давно в моем внутреннем мире, который дорог и нужен только мне, родилась мысль воплотить все пережитое и передуманное в повесть о жизни человека, начиная с его детских лет и кончая настоящим временем.

Зачем? Честно говоря, не знаю. Я не мыслю это произведение как образец художественной литературы, ну хотя бы потому, что не обладаю остро отточенным пером. Да и в этой повести не будет фабулы, содержания, проникнутого одной идеей, не будет завязки, предполагающей логический конец, обобщающий в единую мысль все разрозненные и не всегда изложенные в хронологическом порядке факты и действия, взятые с натуры и изображенные в эпизодах с точностью не выше возможной, исходя из огромного диапазона времени, чрезвычайного их богатства и почтенного склероза. Сохранившего картины, но исключающего хронологию.

Видимо, основным стимулом для этого труда, если он будет закончен, послужит изобилие свободного времени (я пенсионер) и желание оставить потомству некую фотографию жизни простого человека, протекшую в чрезвычайно богатую событиями эпоху. Может быть, в какой-то мере мной руководит и тщеславие жить в памяти людей даже после своей смерти.

Так или иначе, начало сделано, и я время от времени буду воскрешать призраки давно прошедших дней, без надуманных драматических положений, без искажения действий и с попытками психологического анализа совершенных поступков, а иногда и с философскими отступлениями по ходу отдельных возникающих жизненных концепций, анализ которых мог быть сделан мною много позже, чем они свершились.

Я думаю, что учитывая ту большую и разнообразную жизнь, свидетелем и участником которой мне довелось быть, вызовет некоторый интерес у моих потомков и, быть может, послужит учебным материалом для правильного, реалистического взгляда на жизненные законы, для правильного понимания аналогичных ситуаций».

К сожалению, для выполнения этого замысла судьба уже не отвела Игорю времени. Можно думать, что те автобиографические наброски, что цитировались выше, с жизнеописанием его родителей, были исполнены в немногие дни, что еще оставались ему на земле. Очень жаль, что в истории его жизни огромные лакуны, которые нелегко будет заполнить, если только не найдется какой-нибудь дотошный потомок, который пройдет путями пращура, поднимая архивы по всем местам его пребывания.

* * *

В завершение рассказа о моем двоюродном деде Игоре Александровиче Севастьянове, я хочу сказать немного о сложившемся у меня впечатлении. Щедро наделенный от природы разнообразными физическими и духовными способностями, он не по своей воле попал в такой жизненный переплет, что не смог реализовать их полностью. Жизнь его была полна богатых впечатлений и сильных переживаний, я бы назвал ее наполненной, содержательной, если не считать последних лет, когда пришла полоса разочарований и пессимизма. И все же, на мой взгляд, худшего варианта ему удалось избежать. Когда я еще не знал подробностей его биографии, я воображал себе куда более безотрадную картину. Уже тот факт, что он многие годы прожил с любимой женой, что у него был свой родной ребенок, а потом и отрада старости внуки, привел меня в восторг. Приятно сознавать, что прекрасные гены, полученные от рождения, не пропали, а передались талантливому потомству: дочь заслуженный деятель культуры России, внучка музыкант и преподаватель музыки, внук профессор, завкафедрой, доктор наук, известный в мире специалист-почвовед, да еще и очень способный художник. Есть надежда, что и следующие поколения проявят себя в жизни лучшим образом.

Читая стихи деда Игоря, я был удивлен его искренним открытым патриотизмом не только русским (это-то как раз естественно, тем более для фронтовика), но и специфически советским. Это и стихи про «дорогой и родной Первомай» день международной солидарности трудящихся, культовый праздник коммунистов; и стихотворное пожелание «Чтоб креп свободный край строителей-творцов//И в коммунизм шла б Советская держава». А ведь нельзя сказать, чтобы Советская власть обошлась с ним ласково, и то чувство недореализованности, которое его угнетало, вполне можно бы отнести на ее счет. Да и классовое положение «недобитого» дворянина в стране рабочих и крестьян было незавидным, не говоря уж про историю с братом Борисом; ведь всю жизнь приходилось что-то скрывать, о чем-то умалчивать, таиться. И тем не менее.

Что тут сказалось? Позиция его отца, принявшего Советскую власть с первых дней ее возникновения? Коммунистическая пропаганда? Или искренняя симпатия коммунистическим идеям, как это было с моим отцом, коммунистом по убеждению, членом КПСС с 1943 года? А может быть, свойственное творческой личности чувство превосходства над искателями материальных благ, дельцами? Скорее всего, все вместе. По словам его дочери, на фронте он, как и мой отец, вступил-таки в КПСС. Так своеобразно могли в те роковые годы проявляться патриотизм и желание противостоять врагу, парадоксальным образом приводившие урожденных дворян в компартию. В любом случае, в неискренности деда не заподозрить.

Столь же искренен он в своем стихотворении о Христе, которого пришлось защищать от пошлого пасквилянта Демьяна Бедного, которого Игорь именует «Ефим Лакеевич Придворов», раскрывая псевдоним влиятельного подлеца, печатавшегося в «Правде».

Противоречие? Едва ли. Просто предельная, безоглядная честность во всем наедине с собой.

Я думаю, что тем, кто знал деда Игоря в жизни, общался с ним, это общение было в радость. Компанейский, искренний и веселый, с хорошим чувством юмора, отличный гитарист и певун2, способный живописец и поэт, он должен был, по моим понятиям, быть душой любой компании. В этом, кстати, тоже проявилась «севастьяновская закваска», идущая от Ольги Андреевны и передавшаяся также и Борису, и его потомкам.

Конечно, прожил он до обидного мало, но пусть его существование продлится хотя бы в нашей памяти.

Игорь Александрович Севастьянов

Игорь Александрович Севастьянов

Игорь Александрович Севастьянов в разные годы жизни


1 * * Умереть бы хотел я под ветхим забором В переулке у тихих заросших канав,

2 Не от него ли и мне незримо передалось это увлечение?

Яндекс.Метрика