Sidebar

05
Пт, март

Высота

VIII. Севастьянов Никита Борисович (02.02.1924 - 07.10.1993)

Из всех известных мне предшествующих Севастьяновых отец первый, чей масштаб, значение личности выходит далеко за рамки профессионального или семейного круга. Это крупная фигура, знакомством и сотрудничеством с которым (крайне редко дружбой) люди по праву гордились. На моей памяти он один из очень немногих мужчин, достойных того, чтобы с ними по-настоящему дружить. Его светлая голова, эрудиция и интеллигентность, порядочность и моральная твердость в сочетании с непоказными любовью и вниманием к людям притягивали к нему сердца даже вовсе незнакомых людей, заставляли верить ему. В этом секрет того, например, странного факта, что на первых свободных выборах на Съезд народных депутатов этот пожилой кабинетный ученый, профессор, вдруг получил поддержку всей Калининградской области и только немереный совокупный ресурс администрации и военщины помог победить его сопернику, командующему Балтийским флотом адмиралу В.П. Иванову. Противостояние советского высшего военного чина и интеллигента-одиночки было символично, наглядно и очень эффектно.

Кстати, отец за доверие платил преданностью тем людям, среди которых жил. Я многое понял, стоя рядом с его гробом в день открытого прощания с ним города. Процедура проходила в актовом зале Калининградского технического института рыбной промышленности и хозяйства (КТИРПХ)1, где он проработал всю жизнь, и мимо гроба лился бесконечный живой поток, постепенно заполняя весь огромный зал отца знали очень, очень многие. Я смотрел. И постепенно постигал то, что еще недавно казалось загадкой.

Отцу крупному ученому с международным именем бывало, делались солидные предложения по части карьеры. И из Москвы, и из Питера. Мы (семья, я с мамой особенно) каждый раз вспыхивали надеждой. Но отец каждый раз уходил от этих предложений под разного рода предлогами. Я искренне недоумевал (я любил и люблю Калининград и область, это моя малая родина, но все же.). Поговорка «рыба ищет где глубже, а человек где лучше» была явно не про отца сложена.

В начале 1990-х мама была весьма слаба, болела, вообще чувствовала себя неважно. Я во многом относил это на счет прибалтийского климата, для нее неродного и неподходящего, а еще больше того на счет разлуки с семьей. О чем однажды не выдержал и заявил отцу довольно сурово, хоть и сдержанно: мол, не дай бог мама умрет в разлуке с нами, любимыми.

Отец знал, что со мною шутки плохи, и понял, что стоит за моими словами. Он ответил мне с максимально возможной деликатностью: взял и неожиданно умер сам от скоротечного рака, разрешив тем самым проблему переезда/непереезда из Калининграда. В итоге мама с нами до сих пор2 (прошла четверть века с того моего ультиматума), а папа таки переехал в Москву, но. в гробу, на Ваганьково.

По-другому разрешить коллизию он, по-видимому, не мог, добровольно сам по себе он Калининград вряд ли бы оставил.

Н.Б. Севастьянов. Последний год жизни

Н.Б. Севастьянов. Последний год жизни

Так вот, стоя рядом с гробом в час официального прощания калининградцев с отцом, я разгадал вдруг секрет этого отцовского железного упрямства. Все дело в том, что он, мертвый, даже лежа в гробу, выглядел умнее, значительнее, интереснее, чем те живые, что шли мимо, кланяясь и кладя цветы на гроб и стол. Это бросалось в глаза. Увидев это открытым взором, воочию, и уразумев как очевидность, я прозрел. Он просто не мог уехать от них, оставить их без себя, бросить на произвол судьбы. Он был послан, дан им. Его пребывание среди них было его миссией, было для них подарком судьбы. И он не мог этот подарок отнять. Даже ради нас. Это был тихий апофеоз чистого альтруизма. Улица его имени и памятная доска на ней, я считаю, достойный ответ города.

При этом в отце никогда не было и тени высокомерия, заносчивости, он всегда относился к окружающим уважительно и доброжелательно, независимо от социального положения, будь то секретарь обкома или уборщица, ректор или студент, водитель, рабочий, матрос. Сдержанный, безупречно внимательный, учтивый и деликатный в общении, он всегда взвешивал слова, чтобы никого ненароком не задеть, не обидеть. Мне это ни в малой мере не передалось, но я помню эту его характерную черту, ценимую всеми, кто его знал.

Выросший в условиях ультра-спартанских, отец, хоть и умел вполне ценить жизненные блага, умел быть также и абсолютно независимым от них. Он никогда ни на йоту не позволял поработить себя этим самым благам, мог довольствоваться истинным мизером, жить монахом-аскетом. Его интерьер украшала доставшаяся от родителей ваза «Богатыри» в стиле русского модерна, фотография английского клиппера «Катти Сарк», несколько собственных рисунков (мною вставленных в рамы ко дню его рождения) да пара небольших живописных эскизов прекрасной крымской художницы Цветковой, недорого купленных по случаю в Алупке, Ялте или Севастополе. Привезенный с Курил клык кашалота, большой кусок янтаря (то и другое подарено сослуживцами). И еще несколько причудливых корешков, обточенных Балтийским морем. Вот и все. С потолка лет десять свисала обычная лампочка в патроне без абажура (абажур и вообще минимальный уют возник только с появлением в его квартире моей матери). И т.д. К моему коллекционерству он относился лишь снисходительно; тонко ценя красоту, он не впадал в энтузиазм по ее поводу.

Бессребреничество было его характерной чертой. Деньги были ему «нужны только для того, чтобы о них не думать» и чтобы кому-то помогать. С фронта он половину своего офицерского содержания ежемесячно переводил в Москву двоюродной сестре Надежде, помогал деньгами однокласснику, потерявшему брата на войне, впоследствии выплачивал содержание моей овдовевшей бабушке Клавдии, а после развода с матерью мне, содержал падчерицу-студентку, потом разведенную с ним третью жену, посылал деньги племяннику-сироте.

Отец всегда жил и поступал по своим убеждениям. Вступив в КПСС на фронте, он не сожалел об этом никогда, поскольку искренне исповедовал коммунистические идеалы, был истовым альтруистом и нестяжателем. Он говорил мне на полном серьезе: «Мне ничего не нужно, кроме чистой рубашки, письменного стола и рабочих книг»3. Правда, кое-какая библиотека у нас, все же, была (она перешла затем мне), куда влились и книги из его детства, в том числе даренные его матерью. Но в принципе он мог бы и без них обойтись, а если что понадобится взял бы в институтской библиотеке.

Он учил и меня: «Жить для себя неинтересно и пошло. Ты должен найти в жизни что-то, что выше тебя, и этому служить». Этим «чем-то высшим» были для него Родина и народ, люди. Притом так было всю жизнь.

Коммунизм отца был естественным, ненаигранным, неконъюнктурным. Он проистекал, в первую очередь, от органического человеколюбия, воспитанного голодным сиротским детством и годами, проведенными на фронте. Отсюда же шел и его нутряной эгалитаризм и демократизм, тяга к опрощенью все в самых лучших традициях русского дворянства, от декабриста князя Сергея Волконского до графа Льва Толстого. В этом отразился, разумеется, и впитанный с молоком матери русский интеллигентский гуманизм, идеализм, такой естественный для дореволюционной России4, расставание с которым в ходе всего ХХ века составляет едва ли не главный нерв русской трагедии. Светский по внешности, этот гуманизм был христианским по корням и по сути. Ни этика, ни эстетика постмодернизма не смогли бы оставить и малой царапины на этой броне. И это при том, что отец был твердым, «железобетонным» атеистом до конца дней своих, принципиально не допускавшим веры во что-либо потустороннее.

Да, без всякого бога вообще и Христа в частности, отец был убежден, что «все зло в мире от слова “моё”». Он не раз повторял сквозь зубы: «Я ненавижу собственность!». Характерно его определение интеллигенции, о которой мы не раз говорили и спорили: «Интеллигент это тот, кто при всех обстоятельствах предпочитает духовное материальному». Отца и впрямь невозможно было склонить к какому-либо приобретательству (к примеру, наша семья так никогда и не обзавелась дачей, пусть даже государственной, а матери, оставшейся после развода вдвоем со мной в ведомственной институтской трехкомнатной квартире, он заявил, что она «обкрадывает государство» и мать обменяла ее у института на двухкомнатную). Антипотребительство было душевной основой отца. Однажды, в письме от 18 ноября 1972 года, он написал мне коротко и ярко: «Слово “достать” в быту приводит меня в бешенство». И лишь на склоне лет, когда ему как ветерану войны дали возможность приобрести «жигули», он неожиданно возрадовался, любя механику, возился с этой железкою, сдал на права, но ездить уже не смог из-за развившегося астигматизма.

Отцу был свойствен именно абстрактный безрелигиозный гуманизм, оторвавшийся от породившего его христианства. Было в нем что-то от традиционного русского донкихотства (в точности по эссе Ивана Тургенева), недаром Дон Кихот был излюбленным героем его рисунков, он даже из пластилина однажды вылепил идальго верхом на верном Россинанте. А в старости и сам стал походить выражением лица на рыцаря печального образа.

Помню до сих пор с необыкновенной свежестью яркий эпизод из детства мне было лет семь-восемь когда я капризничал, не хотел есть какой-то нелюбезный мне суп, а он вдруг пришел в необычайную ярость, покраснел, вышел из себя, ударил рукой об стол и криком закричал: «Да ты знаешь, сколько людей умирает в мире от голода каждый день?!!!!». Я был страшно шокирован, напуган, подавлен, даже заплакал, кажется. Но не потому, что меня огорчил сообщенный отцом факт, а совсем по другой причине. Меня вдруг пронзило чувство огромного сегодня я бы сказал «экзистенциального» или «онтологического» различия между мной и отцом. Между мной и этим таким близким мне, любимым человеком разверзлась вдруг бездонная пропасть взаимного непонимания! Какая мне, к чертям собачьим, была разница, сколько где-то там в мире умирает с голоду неких людей, если сегодня, здесь и сейчас, Я НЕ ХОТЕЛ ЕСТЬ ЭТОТ СУП! А моего отца, оказывается, волновали эти никому не ведомые, гипотетические люди, а не аппетит и вкусы его собственного родного сына. Я не мог, не в силах был этого постигнуть и стерпеть. Отец не просто поставил меня на одну доску с какими-то совершенно чужими, далекими людьми, но даже попрекнул меня из-за них! Это казалось мне непонятным, противоестественным и чудовищным предательством с его стороны. Обида? Не то слово!

Я отчасти смог понять и простить его только спустя очень долгие годы, когда в какой-то беседе он невзначай обронил, что помнит каждый день в своем вечно полуголодном детстве, когда он мог поесть досыта. Ему в моем возрасте вечно не хватало самого необходимого, куска хлеба, а не то что супа. Уж он-то никогда не мог бы себе позволить капризничать! И он в тот миг посмотрел на меня, своего капризничающего сына, глазами того изголодавшегося мальчишки тридцатых годов5. Конечно, он не мог и не хотел мне в том признаться тогда за калининградским обеденным столом, ведь это прозвучало бы жалобой, а он никогда не жаловался, не любил этого. Вот он и сослался не на себя, а на неких людей, голодающих где-то в огромном мире.

Но дело было не только в этом, а еще и в том, о чем я сказал выше: у него обстоятельствами личной судьбы был сломан и полностью выведен из строя важнейший для любого человека механизм различения «свой чужой». Далеко не случайно он напишет мне в том же письме от 18 ноября 1972 года: «Тебя еще не было на свете, когда я на практике уразумел, что в наш век любые личные отношения между людьми не образуются только на основе принадлежности этих людей к одной формальной группе: “член нашей семьи”, “парень с нашей улицы”, “дворянин“ и даже ”русский” или “еврей”».

Уразумел на практике... конечно... да вот только практика эта была чудовищной, бесчеловечной, калечащей! Вследствие этого на место естественной лояльности, естественного фаворитизма (свойственного всему живому) у отца встал уродливо развившийся до противоестественных масштабов эгалитаризм, гуманизм и демократизм, понимаемые как «справедливость». Он искренне не видел различий между нами, женой и сыном, и другими людьми. Ни в отношении родственников и неродственников, ни в отношении национальностей (ему был по тем же причинам присущ еще и интернационализм, закаленный к тому же годами войны с «фашистами» и «национал-социалистами») он также не делал различий. «Своя кровь» или «чужая кровь» он не чувствовал, не понимал в то время разницы, и начал ее понимать, только когда нас, меня потерял. А то мы все были просто люди-человеки для него.

Это придавало ему большое обаяние в глазах посторонних, создавало ореол особенного нравственного совершенства, приподнятости над жизнью. Но в моих глазах всегда было чем-то ущербным, не достоинством, а искажением достоинства.

Я осмыслил эти вещи многие годы спустя, когда самому было уж за сорок: все мы, понял я, можем судить других людей только по одному из двух несовместимых принципов либо «по справедливости», либо «по любви». Ведь любовь, согласно моей, отточенной всей жизнью, формулировке, есть величайшая на свете несправедливость, ибо она представляет собой бесконечное и немотивированное предпочтение кого-то одного всем остальным. Повторю и подчеркну: бесконечное и немотивированное! Вот что такое любовь. Она не подвластна разуму, резонам, она отвергает самое понятие справедливости, аргументированного, взвешенного суда. Она вообще не судит, а просто выбирает раз и навсегда, на чьей она стороне, выбирает по любви.

Между тем, любовь высший закон. Можно быть справедливейшим из судей, пока речь идет о посторонних людях, которые все равны в твоих глазах. Но если ты судишь свою родную мать или жену на тех же основаниях, что и посторонних женщин, а своих родных детей как всех прочих, то это значит, что ты больше не человек, а бездушный механизм. Ты расчеловечился. Ты предал естественную любовь и не можешь больше называться человеком. Святым может быть, но не человеком.

Нечто вроде этого произошло с моим отцом еще в юности, но не по его вине, а в силу могущественных обстоятельств. Он, как и многие, многие другие, стал своего рода жертвой компракчикосов своей эпохи, был жестоко и несправедливо искалечен с детства. Эта искалеченность поневоле сказалась на нас с мамой, на самых близких в его послевоенной жизни людях, которых он изрядно покалечил в свою очередь. И ему самому еще отлилась страшной отравной горечью. В этом я сегодня нахожу главное объяснение нашей семейной трагедии, осмысливать которую я был осужден всю жизнь.

Со временем, пережив многое, отец кое-что стал понимать по-другому. Но вернуть или изменить прошлое не может никто, и ему это тоже было не под силу, увы.

До мая 2016 года я полагал, что отец был по папе потомственным дворянином, сыном офицера-белогвардейца. А по маме донским казаком. Но тут я получил документы из Государственного архива Ростовской области, из которых неопровержимо выяснилось, что он и по матери был потомственным дворянином, как и его родной прадед В.Г. Забугин, материнский дед. Увы, ни по одной из линий у его предков не было ни имений, ни крепостных. Но порода была, и честь дворянская была от рождения.

Ознакомившись с биографией деда Бориса и бабки Таисии, невозможно не убедиться в том, что отец был истинным кшатрием, представителем касты прирожденных воинов и правителей. Он и внешне был породистым, красивым, выделялся на общем фоне. Долихокефал6, очень пропорционально сложенный, с длинными выразительными пальцами рук, выносливый и сильный до последних лет, когда стали одолевать болезни. Фронтовые годы закалили его, он вообще редко болел. Отлично ходил пешком и на лыжах, плавал, ездил на велосипеде. В молодости охотился в тайге.

Отец был щедро одарен интеллектуально и духовно, и не только как ученый. Он всю жизнь понемногу писал стихи, притом хорошие, неплохо резал по дереву круглую скульптуру и барельеф, отлично лепил из пластилина и папье-маше, прекрасно рисовал карандашом, пером и тушью, акварелью, пастелью, делал опыты масляными красками, мог изготавливать отливки из свинца по технологии «утраченного воска». Умел руками ловко делать любую слесарную, столярную работу, владел инструментами. В молодые годы увлекался фотографией. Знал немало всяких фокусов, которым научил и меня, мы выступали с ним на пару на домашних праздниках. Играл на мандолине еще до войны. Мог сплясать «цыганочку» с выходом. Когда-то неплохо знал немецкий (до войны учился в Сибири у ссыльного немца), потом с маминой помощью вполне прилично выучил английский. Также не без маминой помощи (она была меломанкой, собрала большую коллекцию пластинок, играла на пианино) научился слушать, понимать и ценить музыку (классику, конечно), хотя любил ее и раньше. Интересовался политикой и экономикой. Разбирался в медицине, в гигиене как-никак родные мать, дядя, тетка и двоюродная сестра Галя были врачи. Отец был, я бы сказал, по-настоящему культурным и всегда очень тянущимся к культуре человеком. В его глазах всегда светился живой интеллект и пытливый интерес к миру. Как положено русскому интеллигенту, он «знал все о немногом и понемногу обо всем».

Живой взгляд

Живой взгляд

Его главной страстью, не отпускавшей ни на минуту, было научное творчество. Эта страсть с годами, когда ослабевали иные земные узы, только усиливалась. Его работа никогда не была простой формальностью, «служебной лямкой», что бы он ни делал. Он видел в ней высший смысл. Решение интеллектуальных инженерных задач, особенно связанных с высшей математикой (а что в инженерии с нею не связано?), было его наслаждением и мукой, постоянной острой потребностью ума, сродни наркотической зависимости. Полноценный отдых у него всегда включал в себя и элемент творческой деятельности, просто в эти дни он мог себе позволить отвлечься на далекие от служебных планов замыслы, помечтать с блокнотом и карандашом в руках.

Выпись о рождении Никиты Севастьянова

Выпись о рождении Никиты Севастьянова

Новорожденный Никита Севастьянов. 1924 г.

Новорожденный Никита Севастьянов. 1924 г.

Никита Севастьянов на руках у Г.Ф. Забугиной. 1924 г.

Никита Севастьянов на руках у Г.Ф. Забугиной. 1924 г.

Забугина Галина

Забугина Галина

И еще: отец был прирожденным лидером, руководителем. Его невозможно представить себе простым заурядным исполнителем. В школе он был первым учеником, комсоргом, верховодил ватагой сибирских мальчишек, построивших свой баркас, чтобы ходить по Енисею. На фронте комсоргом, командиром орудийного расчета, в боях заработавшим три ордена. В институте, пока учился, был сталинским стипендиатом и парторгом, потом завкафедрой и деканом судостроительного факультета. Предлагали ему, дважды, и пост ректора, но он отказался из нелюбви к администрированию. Наконец, он и на войне проявил себя отлично, пройдя путь от рядового до старшего лейтенанта, ровно, как его родной отец (ему предлагали остаться в армии с повышением, но он предпочел гражданскую службу).

Кшатрий от рожденья, одно слово!

* * *

Итак, поглощенность творчеством, максимальный альтруизм и гуманизм, служение науке и своей стране, народу, людям, бессребреничество, доходящее до аскетизма, острая любознательность и наблюдательность, быстрый ум, разнообразная талантливость, смелость и чувство собственного достоинства, естественное лидерство в сочетании со скромностью такова краткая формула моего отца.

Откуда все это появилось и как проявилось?


1 Бывший Мосрыбвтуз, а ныне Калининградский государственный технический университет.

2 Мама умерла 07.09.2017 г.

3 Он с чувством декламировал из любимого Маяковского: «Мне и рубля не накопили строчки, // Краснодеревщики не слали мебель на дом, // И кроме свежевымытой сорочки, // Скажу по совести, мне ничего не надо».

4 Характерный штрих: заехав за своим имуществом в Красноярск, отец писал 2 августа 1946 года: «Целый день читал “Что делать” Чернышевского. Не первый раз читаю, не первый раз удивляюсь: как много хороших умных и очень простых мыслей о взаимоотношениях людей было высказано чуть не сто лет назад и как мало из них понято и усвоено людьми нашего времени». Мне же эта книга всегда казалась верхом плоского ригоризма...

5 В детстве ему довелось видеть и людей, русских крестьян, жертв коллективизации, умерших от голода на московских вокзалах. Они приезжали из голодных краев в год «великого перелома» в надежде на кусок хлеба, но все вокзалы были оцеплены, их не пускали в Москву и они тихо мерли прямо на столичном асфальте.

6 По данным такого раздела антропологии, как краниология (наука о черепах), люди делятся на долихокефалов (длинноголовых), брахикефалов (круглоголовых) и мезокефалов (средней формы).

Яндекс.Метрика