Sidebar

03
Ср, март

Довоенная школа жизни

VIII. Севастьянов Никита Борисович (02.02.1924 - 07.10.1993)

Сохранился документ «Выпись о рождении» отдела ЗАГС при Пушкинском районе от 4 февраля 1924 года, где указано, что пол ребенка мужской, фамилия и имя Севастьянов Никита, место рождения колония МОНО, имение Брокар Московского уезда. И что родился он 2 февраля. В этом реквизованном у знаменитого парфюмера Брокара имении «Сашино», приспособленном большевиками под колонию для беспризорников, работали его отец Борис и мать Таисия.

Таким образом, отец родился 2 февраля 1924 года, был водолей по европейскому и кабан по китайскому гороскопу. В чем я вижу, кстати, одну из причин его непростой истории с моей мамой: они родились в один год, их разделяло менее двух месяцев от рождения до рождения, но только мать-то уже относится к году крысы.

Гены и звезды дали отцу очень много, помогли справиться с роковыми, трагическими обстоятельствами. Ведь безоблачное счастливое детство было недолгим.

Таисия Севастьянова и Никитка. На Клязьме. 1926 г.

Таисия Севастьянова и Никитка. На Клязьме. 1926 г.

Никитка с няней. Зима 1926-1927 гг.

Никитка с няней. Зима 1926-1927 гг.

О самых ранних его годах мы не знаем ничего, кроме того, что посмотреть на внука как минимум трижды на крестины и летом 1925 и 1926 гг.

  • из Ленинграда приезжал его дед Александр Тимофеевич. И что летом вся трехпоколенная семья вывозила мальчонку «на Клязьму», неподалеку. Причем на двухгодовалом, довольно белобрысеньком тогда мальчоночке

  • характерная «морская» рубаха, с воротником-гюйсом, «матроска». Морская традиция в роду Севастьяновых соблюдалась с младых ногтей...

Двухлетний улыбчивый мальчонка запечатлен также на фотографии, сделанной на стекле и относящейся к периоду жизни в «имении Брокар». Тут Никита с молодой няней, у нее очень хорошее, чистое, открытое русское лицо. У нее же на руках он летом на крыльце дома.

А через два года, в 1926 году семья к осени перебралась в Москву в комнату на улице Малые Кочки (ныне Доватора), где понемногу обзавелась более-менее нормальным бытом. Отец Борис работал педагогом в московской школе № 32, мать также непрерывно работала с 1923 г. (кем, я пока точно не выяснил, но, наверное, медсестрой или фельдшерицей), так что в семье был некоторый достаток. В списке вещей, которые Советская власть отняла у нашей обезглавленной семьи, числятся не только абсолютно необходимые предметы обстановки (ничего особенного, но все, что нужно: шкаф, кровать, буфет, койка для мальчика, книжная полка, стол и т.д.), но и мелкокалиберное ружьишко «монтекристо», какие производились тогда в основном для мальчишек, будущих охотников и воинов, явно подарок, сделанный Борисом сыну Никите. В семье, как известно, была небольшая библиотека приключенческой литературы, любимой Борисом.

Четырехлетний мальчик в зимних бурочках сидит на столе, болтая ножками, рядом на стуле мать. На стенке большой рисунок, гуси-лебеди на берегу озера. Наверное, это первые опыты мальчонки.

В возрасте четырех с лишним лет (на фотографии карандашом: 1928) Никита запечатлен на берегу пруда под стенами Новодевичьего монастыря, гуляющий с другими детьми, и вновь на нем гюйсообразный широкий воротник на темного цвета блузе. Мода на матроски в то время была всеобщей, их носили даже девушки, но для Севастьяновых в этом всегда был особый смысл. Отец же семейства, напомню, продолжал в то время носить черный бушлат морского образца и белую флотскую фуражку с гербом.

Т.Д. Севастьянова с сыном дома на Малых Кочках. Ок. 1928 г.

Т.Д. Севастьянова с сыном дома на Малых Кочках. Ок. 1928 г.

У Новодевичьего. 1928

У Новодевичьего. 1928

Этот наряд Никиты, заметно потемневшего волосами (с возрастом они станут каштановыми) и отчетливо кареглазого, позволяет датировать и «парадную», постановочную фотографию, явно сделанную профессиональным фотографом, на которой запечатлены все они втроем, счастливые и спокойные: папа Борис, мама Тая и сынок Никита1. Тогда же было сделано и отдельное фото Никиты в кресле и еще одно рядом с креслом, стоя. Я раньше относил эти фотографии к 1930 году, но теперь ясно, что смышленый мальчик Никита просто выглядит немного старше своих лет. Выражение его лица с аккуратной челочкой довольно волевое, поскольку подбородок с небольшой ямочкой слегка выдвинут вперед (у отца был неправильный прикус, доставлявший неудобство), но ручки еще по-детски пухлые. У 31-летнего Бориса лихо закручены усы, распушена борода, стрижка очень короткая, серые глаза смотрят спокойно, с легкой грустью, но не трагично, он явно моложе своей тюремной фотографии начала 1931 года, на которой совсем другой фасон прически и бороды. У 27-летней Таисии выражение лица мягкое, мечтательное, без каких-либо следов психастении, измучившей ее уже через полтора года; красиво подвитые волосы плотно уложены и разделены пробором. Видно, что всех троих соединяет любовь, что им хорошо вместе.

Никите Севастьянову пять лет. Февраль 1929 г.

Никите Севастьянову пять лет. Февраль 1929 г.

И что они как следует подготовились к запечатлению, которое состоялось, скорее всего, в феврале 1929 г. в связи с днем рождения Никиты.

Никита, без сомнения, был очень любимым сыночком у своих родителей. На встрече с В.А. Колниболоцким, которому довелось сидеть в одной камере с обреченным уже Борисом Александровичем, мой отец услышал от него: «Он рассказал о своей семье, говорил о Вас, т.е. что был у него мальчик Никита, которого он очень любит, рисовать Борис Александрович не умеет, но всегда рисует ему зверя какого-то. И он нарисовал зверя вот с такими когтями, “он это страшно любит, и я его рисовал ему”». И отец тут же вспомнил этого зверя, которого звали почему-то «Дюдюка». Сохранилась рукописная поэма Бориса «Самоеды» с рисованными картинками к ней его приятеля, сделанная, возможно, для сына.

Осенью того же 1929 года в подмосковный дачный поселок Подлипки переехали из Ленинграда любящие дед Александр Тимофеевич с бабкой Ольгой Андреевной, а с ними их младший 21-летний сын Игорь (брат Бориса и дядя Никиты). Игорь, который в Ленинграде, скорее всего, как и его старший брат Владимир, учился на художника в бывшем училище Штиглица, в Москве продолжил образование в художественном техникуме. Кроме того, в Подлипках вместе со всеми жил старший внук, сирота Николай Богуславский, чья мать Ольга Александровна (старшая сестра Бориса), оставленная мужем еще в 1921 году, много болела и умерла в феврале 1928 года.

Приезд на постоянное житье деда с бабкой многое изменил в жизни маленького Никиты. Ему, получается, не было и шести лет, когда он снова оказался в Подмосковье. Любящие дед с бабкой заботились о мальчике, присматривали за ним2.

В этом была суровая необходимость, ведь дела у Бориса с Таисьей были весьма плохи, положение семьи становилось угрожающим. Борис был вынужден в июне 1930 года, по окончании учебного сезона, уйти из школы, где он преподавал. Надо полагать, уход был вызван политическими причинами и сопровождался сильной нервной встряской для супругов, поскольку уже в середине августа того года Таисии был выписан больничный лист по поводу психастении и на больничном она пробыла почти год, до 1 июля 1931 года! Служебные мытарства ее мужа Бориса, его вынужденные долгие северные командировки, наконец, арест и расстрел все это пришлось на тот же период. Напомню, что психастения есть род невроза: «Для психастении характерны чрезмерная мнительность, впечатлительность, ранимость, застенчивость, чувство тревоги, пугливость, слабость инициативы, нерешительность, неуверенность в себе, в будущем, которое представляется бесперспективным, несущим неудачи, неприятности» (Википедия). Удивляться такому диагнозу Таисии поистине не приходится. А ведь она прошла две войны и две эмиграции, закалка у нее был отменная! И все же...

Для Никиты в эти тяжелые времена находиться зимой и летом под крылом дедушки с бабушкой было великим благом, понятно. Хорошо уже и то, что он не стал свидетелем ареста Бориса Александровича и обыска в их жилище, не получил такую страшную травму. Со временем в своем запросе в прокуратуру насчет реабилитации отца он напишет по памяти не слишком точно: «В детстве я воспитывался в семье деда, Севастьянова Александра Тимофеевича, сотрудника Артиллерийского научно-исследовательского института, в Ленинграде. Отец с матерью жили в Москве. Я помню, что зимою 1930-1931 гг., когда мне было 6 или 7 лет, мать приехала к деду и сказала в моем присутствии, что отец умер. Вскоре мать поступила учиться во 2-й московский медицинский институт, я же оставался на иждивении деда, а после его смерти в 1937 году жил у знакомых матери в Москве». Видимо, память о детстве вообще крепко подводила отца. Он регулярно писал в анкетах и личных листках по учету кадров примерно одно и то же: «Я воспитывался до 8 лет в семье деда, Севастьянова Александра Тимофеевича в г. Ленинграде, в 1932 г. поступил в школу и жил с матерью в пос. “Подлипки” Московской области, а с 1935 г. в Москве»3. Как видим, даже в этих двух собственноручных показаниях отца есть противоречие: когда он вернулся в Москву в 1935 или 1937 гг.?

Но в действительности все было совсем не так. Во-первых, в 1929 году дед с бабкой, младшим сыном Игорем и внуком Николаем переехали из Ленинграда в Подлипки, чтобы жить там и работать, и это устанавливается точно и документально. Причем они продолжали еще жить в Подлипках, когда в апреле 1931 года не стало никитиного отца, их сына. Семилетнего же Никиту вместе с матерью Советская власть выслала в Башкирию, откуда они смогли вырваться только во второй половине 1932 года, причем именно в Подлипки. И только в 1933 году, пережив все эти события, старшие Севастьяновы вернулись обратно в Ленинград, забрав с собою сына Игоря, внука Николая и внука Никиту, а невестку Таисию оставив в Подлипках, чтобы она могла учиться в Москве на врача и при этом работать. Она устроилась на работу в туберкулезный санаторий Мытищинского райздравотдела, сумела поступить заочно во 2-й московский медицинский институт. Крутилась, как могла, работала в разные смены на нескольких работах, чтобы свести концы с концами, в том числе в туберкулезной больнице им. профессора Снегирева (до 1937), в Психиатрической клинике 2-го Московского медицинского института (в 1938).

Никакой возможности до 1933 года жить и учиться в Ленинграде у Никиты из этих твердо установленных обстоятельств не видно. Так что в школу он пошел, вероятно, именно в 1932 году и именно в Подлипках, куда вернулся вместе с мамой к деду. Но и там оставаться с 1933 года он тоже не мог. А поскольку по его письменным и устным воспоминаниям он все-таки жил в Ленинграде у бабки с дедом, то это, видимо, происходило как раз в 1933-1936 годы. Хотя бывать там, возможно, приходилось и раньше.

Итак, скорбную весть самые старшие и самый младший из Севастьяновых узнали одновременно от овдовевшей Таисии Дмитриевны. Однако никто из родных ничего и никогда не говорил мальчику об истинных причинах гибели его папы. Мой отец пребывал в заблуждении относительно своего отца долгие десятилетия, более тридцати лет. В письме моей маме, написанном в студенческие годы, он ответил на ее вопрос: «Ты спрашиваешь про отца родился он в 1898 г. в С.-Петербурге, умер в 1931 г., где я и сам не знаю. Остальное тебе тетка Надя расскажет». Что входило в это «остальное» неведомо. Но, думаю, очень немногое, так как в в автобиографии, прилагавшейся к официальной анкете от 4 июня 1964 г. он напишет с потрясающей наивностью: «Отец Севастьянов Борис Александрович был командиром Р<абоче->К<рестьянского>В<оенно->М<орского>Ф<лота>»4. Однако именно в 1964 году приставленные к нему «ангелы-хранители» из КГБ просветили его из своих служебных интересов относительно судьбы родителя, инструктируя перед первой поездкой в Англию. Но и то крайне неполно и неточно, поскольку в автобиографии от 15-20 июля 1965 года он напишет: «Родился... в семье Севастьянова Бориса Александровича, бывш. командира РК ВМФ. Отец мой [как я недавно узнал Зачеркнуто.] был арестован органами ОГПУ в 1931 г., из заключения не вернулся. Мать сообщила мне тогда, что отец умер. Об аресте отца я узнал только в 1964 году.». Он не знал тогда даже точно, в каком году родился его отец (1897 или 1898), и писал о нем так: «Умер в заключении (1931?), подробных сведений не имею».

Еще через два года была получена новая информация и в личном листке по учету кадров от 12 декабря 1967 года речи о Красном Флоте уже не было, а стояло чуть более близкое к истине: «Отец мой Севастьянов Борис Александрович, в то время учитель, а затем служащий, в 1931 году был арестован органами ОГПУ и не вернулся. Подробности дела и дальнейшая судьба мне не известны».

Как расценивать этот трагический факт?

С одной стороны, конечно, ужасно и противоестественно, что Никита рос вот так, ничего практически не зная о своем самом родном и близком человеке: ни о его бело-, а вовсе не красногвардейском офицерском прошлом, ни о его расстреле по сфальсифицированному обвинению, ни о своем дворянском происхождении, ни об участии матери в Белом движении, о пребывании родителей в эмиграции и т.д.

С другой стороны кто знает, возможно, эта неосведомленность предохранила моего отца от тех роковых ошибок, которые многие русские люди совершили в своей жизни (особенно в годы Великой Отечественной) под влиянием жгучей обиды на Советскую власть, непримиримой вражды к ней, губительнице. Слава Богу, отец всегда любил Родину и был верен ей, и если тому хотя бы отчасти способствовал тот заговор молчания, который решили соблюдать его родные, то стало быть, это было мудрое решение. Возможно даже, что оно позволило вообще сохраниться нашему роду. Всю доступную правду о своем папе отец узнал частично в 1982 г. от В.А. Колниболоцкого (сокамерника отца), а более полно и подробно за полгода до собственного ухода в иной мир, уже от меня, пробившегося в архив КГБ.

* * *

Жизнь осиротевшего и беззащитного маленького Никитки мгновенно и очень резко изменилась, перевернулась.

Советская власть не давала расслабиться: не успев узнать о гибели мужа и отца, Таисия с Никитой должны были уже 22 мая 1931 года как члены семьи врага народа отправиться в ссылку. Как написал А.Т. Севастьянов в письме на имя военного прокурора: «Местом высылки оказалась Башреспублика, Аургазинский Р.И.К., деревня Ишлы; занятием в месте высылки оказалась должность фельдшерицы в местной ишлинской деревенской больнице». Видимо, прекращение больничного листа с 1 июля 1931 года служит датировкой прибытия Таисии в Башкирию и ее устройства на работу. Хотя вряд ли все перемены способствовали улучшению ее психического состояния.

Работа Таисии была очень ответственной и напряженной. Башкирия в 1920-е годы была, мягко говоря, не самым здоровым местом для жизни. Сразу после окончания Гражданской войны по ней гуляли эпидемия за эпидемией: 33 % коренного населения болело трахомой, 40 % тифом, 8,3 % туберкулезом, 5,2 % сифилисом. В 1921 г. вспыхнула эпидемия холеры: 11,5 тысяч больных; в 1923 г. было выявлено 260 тыс. случаев малярии. И в дальнейшем это был край, где распространялись всякие страшные болезни.

О Башкирии папа вспоминал немного, но тепло, с юмором. Помнил, например, что подолгу просиживая в приемном покое больницы (а куда было его девать матери?), не раз наблюдал, как пришедший с жалобой башкир, перед тем, как войти к врачу, лепил на стекло свою жвачку (род смолы). Потом заходил другой башкир или татарин и, отлепив, совал ту жвачку себе в рот... Грязь, царившая повсеместно, страшнейшая антисанитария башкирской жизни врезались в память. В качестве «противовеса» этому негативу отец вспоминал пирожки с жеребятиной вкуснейшее блюдо на свете, как ему тогда казалось.

Никита Севастьянов во дворе дома на Ржевке. Июнь 1937.

Никита Севастьянов во дворе дома на Ржевке. Июнь 1937.

Не миновали всякие заразные болезни и мальчика. В имеющемся в нашем архиве заявлении в ОГПУ от Таисии Севастьяновой указано, что Никитке вскорости был поставлен диагноз «хронической малярии.., осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества. За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаробашкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району)».

Дед Александр Тимофеевич в своем обращении к военному прокурору указывал, что после годичного пребывания в глухой отдаленной местности здоровье матери также пошатнулось; «особенно пострадал малолетний сын: он сперва перенес скарлатину, от которой остались последствия, а затем была обнаружена хроническая малярия».

В приложенной справке говорилось: «.Никита, 8 лет, страдает хронической малярией на почве которой за последнее время развивается туберкулезная интоксикация с бронхаденитами. Кроме этого имеется повышенная нервная возбудимость. В виду изложенного желательна Севастьянову перемена климата и соответствующее лечение».

Неизвестно, по каким причинам, но что-то дрогнуло в суровой советской системе. Прокурор поставил дело на пересмотр, и новое судебное заседание коллегии ОГПУ 14 июля 1932 года постановило: «Севастьяновой Таисии Дмитриевне и сыну Никите разрешить свободное проживание. в пределах Башкирской республики».

Это было истинно спасение, ведь жизнь восьмилетнего оголодавшего, одичавшего от одиночества и больного мальчишки висела на волоске, и неизвестно, выжил ли бы он в таких неблагоприятных для него условиях.

Каким-то загадочным образом, правдами-неправдами, Таисии удалось обойти ограничение по месту проживания. Наши ссыльные сумели вновь оказаться в Подлипках, откуда в 1933 году дед и бабка вернулись в Ленинград, на свой «родной» артиллерийский полигон, на Ржевку. Никиту они, как я понимаю, прихватили с собой, поскольку Таисии никак невозможно было жить в Москве, а оставлять мальчишку в Подлипках в одиночестве неделями (ей ведь надо было учиться и одновременно работать) тоже было никак нельзя. Да и повторной ссылки следовало опасаться.

Впрочем, полной ясности, где, когда и как долго жил в 1932-1937 гг. Никита, у меня пока нет. Никаких башкирских или ленинградских фотографий этого периода не сохранилось вообще за одним исключением: летом 1937 года, в последний год жизни бабушки Ольги Андреевны (деда уже не было в живых), Таисия с Никитой вновь были в родовом гнезде Севастьяновых на Ржевке, где снялись с бабушкой, Игорем (он же «дядя Гоша») и двоюродным братом Колькой Богуславским.

Т.Д. Севастьянова и Никита-подросток во дворе дома на Ржевке. 1937 г.

Т.Д. Севастьянова и Никита-подросток во дворе дома на Ржевке. 1937 г.

Драмкружок 6 «Б» класса. 1-й ряд, второй слева Никита Севастьянов

Драмкружок 6 «Б» класса. 1-й ряд, второй слева Никита Севастьянов,
2-й ряд, вторая слева Анна Куликова. 1938 г.

На потрепанном никитином метрическом свидетельстве («Выписи о рождении») стоят разные штампы, кое-что проясняющие, но не все. Так, на лицевой стороне есть два штампа «Паспорт выдан»; на одном ясно читается дата «1933», на другом только первые три цифры «193» и далее пробел. Но кому мог быть выдан паспорт, если паспорта, введенные для советских граждан постановлением ЦИК и СНК СССР только в самом конце 1932 года, выдавались с 16 лет? Может быть, это было связано как раз с переездом Никиты в Ленинград?

На оборотной стороне «выписи» три штампа 9 отдела рабоче-крестьянской милиции по г. Москве о временной прописке по адресу: Тверской бульвар, дом 7/2, кв. 3 (т.е. у тетки Нади Бредихиной). Самая ранняя дата прописки 4 июля 1938 года, когда Никите уже исполнилось 14 лет, самая поздняя 1 июня 1939 года.

Значит ли это, что Никита вернулся в Москву уже после смерти деда, не ранее 1937 года, как он сам утверждает в цитированном выше письме в прокуратуру? Эта версия решительно противоречит рассказу моей мамы об их совместном учении в школе. Мамину версию я слышал не раз, частично записывал, вновь записал с ее слов 13 июня 2016 года. Она такова.

Моя мама окончила маленькую начальную школу в Москве на Остоженке. После чего детей переводили в разные школы. Она сама пошла к директору и попросилась к учительнице литературы Марии Александровне, которую тоже переводили в другую школу и с которой она не хотела разлучаться. Так Аня Куликова и оказалась вместе с Никитой Севастьяновым, своим будущим мужем, в пятом «Б» классе школы № 73 на Арбате, в Серебряном переулке. Куда ей, пока она жила с бабушкой Солей, приходилось ходить из Молочного переулка через Метростроевскую и Кропоткинскую улицы мимо Дома ученых по Староконюшенному переулку. Как попал в эту школу Никита, она не знает. А жил он, по ее словам, все эти годы у тетки Нади, на Тверском бульваре у Никитских ворот в огромной коммунальной квартире в комнате № 9 вместе с теткой и старшей кузиной.

Где мальчик учился до переезда в Москву? Если дома, то с кем, как? Пошел ли в школу в Ленинграде или как-то сдавал экстерном разные предметы? Судя по его высочайшей способности учиться самостоятельно, проявленной уже в Москве, это вполне могло быть. Однако в точности нам ничего не известно.

На одной из самых ранних школьных фотографий моего отца (они вклеены в альбоме) группа ребят, где есть и Аня, и Никита. Рукой отца подписано: «Шпана (драмкружок первичной формации) 6-ого класса “Б”». На фотографиях «редколлегии» также надпись «6 “Б”». Но в 6 класс они должны были поступить в 1937 году, тринадцатилетними, а окончить его весной 1938 года. Тогда получается, что в Москву Никита переехал и пошел в 5 класс не позже августа 1936 года, за полгода до кончины деда Александра Тимофеевича, чья болезнь была, как говорится в таких случаях, «тяжелой и продолжительной». Видимо, так и было. Ну, а временную прописку от него стали требовать позже, лишь с 1938 года, возможно в связи с достижением дееспособности в 14 лет.

Севастьянов Н.Б. Подлипки. Бумага, карандаш. 1935.

Севастьянов Н.Б. Подлипки. Бумага, карандаш. 1935.

Нестыковку в датах мне удалось прояснить, когда я установил, что в первый класс Никита и Аня пошли не с семи, а с восьми лет, в 1932 году. И десятилетку отец это уж совершенно точно окончил в Туруханске в 1942 году. Это значит, что в десятый класс он пошел в 1941 году, в девятый в 1940, в восьмой в 1939 и т.д., а в пятый именно в 1936 году, когда им с Аней было не по одиннадцать, а по двенадцать лет! И оба они только что окончили начальную школу, она в Москве, а он, вероятно, в Ленинграде.

Это, мне кажется, ближе всего к истине. Поскольку с маминых слов я знаю, что мама и папа были влюблены друг в друга именно: 1) с двенадцати лет и 2) с пятого класса. А значит, теперь все сходится: Никита пошел в школу в Подлипках при деде с бабкой в 1932-м, потом с девяти до двенадцати лет жил с ними в Ленинграде, а летом 1936 года вернулся в Москву и пока учился жил у тетки на Тверском бульваре. Вот так, по-видимому, получается5.

В одном из писем 2004 года моя мама вспоминала: «Ему давали бульонный кубик, хлеб и немного денег в день. Летом ходил в трусах и сандалиях. В др. сезоны рубахи, трусы, носки стирал сам. Никто не следил, с кем он общается и что делает. Играл со всеми ребятами двора во все спортивные игры. Дома очень много читал». Таким было детство.

По маминым словам, Никита сидел всегда на задней парте (поскольку был сравнительно рослым), откуда постоянно засматривался на нее. Между ними существовало сильное напряжение. На переменках дети гуляли по школе; когда Аня переходила с этажа на этаж, вскоре там же за нею появлялся и Никита. Арбатская школа: дети, в основном, были все воспитанные, «приличные», принято было здороваться за руку, но Аня стеснялась подать руку Никите, норовила избежать этого, порой в буквальном смысле убегая. Однажды они играли в школьном спектакле, где по ходу действия Никита должен был поцеловать ей руку; это было для них ужасным испытанием. Пожалуй, эти детали больше подходят как раз для возраста 12-13 лет.

Анюта Куликова (в замужестве Севастьянова) в саду. Примерно 1938 г.

Анюта Куликова (в замужестве Севастьянова) в саду. Примерно 1938 г.

Я не очень верил в эту версию детской влюбленности, рассказанную мамой, пока не получил в 2012 году распечатку со стопки фотографий на стекле (негативов) за 1923-1938 гг., оказавшихся уцелевшей частью севастьяновского архива. Фотографии делали разные люди, в том числе, по-видимому, Таисия и Никита. Всего двадцать стекол, но среди них три посвящены Анечке Куликовой. На одной фотографии ей примерно лет тринадцать (рядом на фоне школы подруга), на двух других четырнадцать, она при часах, стройная, со вкусом одетая, в модной плессированной юбке, с бантами в двух аккуратных косах, расчесана на прямой пробор (форма головы идеальная), снята в саду или парке6. Никаких других девочек на фотографиях нет. Я спросил маму и выяснил, что Таисия не снимала ее никогда, а отец снимал. На мой взгляд, эти снимки яркое и недвусмысленное свидетельство его увлечения, подтверждающее мамину версию.

Таисия приходила в школу только для того, чтобы получить похвальные грамоты за сына или на школьные спектакли. На каких-то из этих спектаклей она могла видеть и Анюту Куликову, но в гриме. Они с нею ни разу не общались.

Отец всю жизнь глубоко чтил свою мать, вспоминал о ней с величайшим уважением, теплотой и грустью. Но его детство, судя по всему, протекало по большей части в отрыве от нее, виделись они нечасто. Он жил постоянно у тетки и двоюродной сестры, а его мать жена расстрелянного «врага народа» была поражена в правах и продолжала жить в Подлипках, учась с 1932 года во Втором московском мединституте и притом работая, порой на нескольких работах.

Т.Д. Севастьянова. Июль 1931 г.

Т.Д. Севастьянова. Июль 1931 г.

В том же письме моей мамы есть такие строки: «Мать свою, Таисию Дмитриевну, любил и уважал безмерно. Уже став взрослым, принимая важные решения, он думал: “А как бы в этом случае поступила мать?”. Несомненно, это была сильная незаурядная личность. Вот один эпизод из детства Никиты. Т.к. и он, и его друзья были из бедных семей, то родители сложились и купили на всю их компанию один футбольный мяч. Случайно мяч попал в окно соседки и разбил его. Бабка обозлилась, порезала мяч ножом и вышвырнула его во двор. Ребята, в ответ на ее зло, поймали ее курицу и свернули ей голову. Бабка потребовала возмещения убытков за курицу и стекло. Таисия Дмитриевна завела такой обычай: принося зарплату, садилась с сыном за стол, советовалась с ним и распределяла деньги по 3 конвертам: 1 Никите ботинки, учебники, 2 себе на зимнее пальто (у нее не было такого), 3 на питание. Когда Никита доложил ей о последних событиях, она не кричала, не наказывала, а лишь спросила: “Какую сумму мы должны? Возьми эти деньги из моего конверта и отнеси бабушке”. И все. Больше ни одной шкоды со стороны Никиты никогда не было».

Т.Д. Севастьянова. В туббольнице. 1936 г.

Т.Д. Севастьянова. В туббольнице. 1936 г.

Сестра Надежда, была старше Никиты на пять лет и тоже росла сиротой (ее отец умер от тифа в 1919 г., мать, как и Таисия, повторно замуж не вышла). Она пользовалась у своей матери особой любовью и довольствием, а Никите доставалось, что поплоше так рассказывала моя мама. Но в целом отношения с родней были хорошими, и сохранились такими на всю жизнь. Отец не забывал добра, всегда помогал сестре, хотя племянника спасти не сумел.

Т.Д. Севастьянова. Подлипки. 1933 г.

Т.Д. Севастьянова. Подлипки. 1933 г.

Есть две фотографии в альбоме Таисии, на которых запечатлена новогодняя ночь с елкой, украшенной морскими сигнальными флажками и свечами, и Дедом Морозом в маске с бородой, посохом из бамбука, лубяным туесом и с большой пятиконечной звездой на ватной шапке. На одной из этих фотографий крупным планом сестры Забугины: Надежда Бредихина и Таисия Севастьянова. Кто исполнял роль Деда Мороза неизвестно. Никита?

* * *

Мальчик Никита, очень не балуемый жизнью, рано становился взрослым. В одном из писем отца ко мне (08.04.68) есть важное признание, многое объясняющее: «Вспоминается то, что было со мной в 14 лет, это для меня как бы “масштаб” твоей взрослости. Шел тогда 1938 год. Странные вещи творились вокруг: в Испании фашисты утопили в крови республику, в Москву привозили испанских ребят, которых удалось вывезти, т.к. это были дети тех республиканцев, которые погибли или попали в плен, или скрывались от преследования фашистов. Весной 1938 года немцы оккупировали Чехословакию, и в этот день люди покупали газеты и молча расходились в тревоге война чуть-чуть не началась еще тогда. Мы, мальчишки 6-го класса, очень это все переживали, очень было обидно и за испанцев, и за чехов. А в то же время и нас, мальчишек, оставалось в классе все меньше и меньше исчез Гелька Крастин, Вовка Друзь, Олег Шустарев. Мы спрашивали потихоньку нашу классную руководительницу Марию Александровну, куда девались ребята; она редко отвечала на эти вопросы, но не советовала их задавать. Это была третья волна арестов, которые проводились Сталиным, боявшимся “внутренних врагов”; хотя

настоящих-то врагов, которые потом, во время войны, перебежали к Гитлеру, ему найти не удалось. От всего этого у нас в голове была немалая путаница, но эта путаница была особого рода: от нее ужасно хотелось избавиться, нужно было обязательно понять, что происходит вокруг, и от этого, наверное, мы быстро взрослели».

Никита учился легко и только на отлично, был очень любознателен, способен и трудолюбив. С детства любил шахматы и математику с физикой. Бывало, получив новые учебники на следующий год, успевал самостоятельно перерешать все задачки в них, не дожидаясь, когда тему пройдут в классе. Но его интересы далеко не ограничивались точными науками. Он хорошо знал литературу, особенно русскую, был начитан. Поскольку и сам баловался стихами, старался быть в курсе поэтических новинок. Любимыми с детства поэтами были Некрасов и Маяковский, которых он нередко цитировал. Из прозаиков очень ценил Чехова и Короленко, которые, по его признанию, сформировали у него представление о русском интеллигенте. Не упускал случая познакомиться с книжными редкостями, о которых был наслышан, например, с творениями Мережковского, Ницше. Сохранилось несколько книг из его юношеской библиотеки, среди них весьма взрослые например, «Уленшпигель» Шарля де Костера и «Происхождение видов» Дарвина с дарственной надписью от мамы.

Был полон фантазий, рисовал, в том числе смешные картинки и шаржи, участвовал в драмкружке и работе редколлегии школьной стенгазеты. Вообще был артистичен и любил игру, импровизацию. На подростковых фотографиях он нередко предстает в какой-нибудь роли или сценке.

Т.Д. Севастьянова. Выпускной год. 1938 г.

Т.Д. Севастьянова. Выпускной год. 1938 г.

Ранняя взрослость проявлялась по-разному, конечно. 2 февраля 1938 г. в четырнадцатую годовщину своего рождения он запечатлился в компании четырех одноклассников: у него самого и еще у двоих в зубах папиросы. Впрочем, курили ведь и Борис Севастьянов, и Таисия, и Надежда Бредихина, и все Забугины, так что было с кого брать пример. Это был образ жизни нескольких поколений русских людей, интеллигенции. Курил отец потом всю жизнь, лишь перейдя в конце войны на трубку.

На лето, судя по фотографиям, Никита отправлялся в пионерские лагеря. Как, впрочем, и Таисия, о чем свидетельствуют фотографии в ее альбоме. Но вот что странно: нет ни одного фото, где бы мать и сын были летом вместе. На его лагерных снимках Таисии нет, а его нет на снимках из ее альбома, где она сфотографирована в белом халате и шапочке исключительно среди персонала, хотя есть и фотографии совершенно посторонних, неизвестных детей. Возможно, он ехал туда, куда удавалось достать недорогую путевку, а она куда приглашали работать врачом или фельдшерицей, хоть и врозь с сыном. А возможно, она просто уже поневоле привыкла жить своей отдельной жизнью7. На фотографиях она кажется человеком сдержанным, если не замкнутым. Неудивительно.

Впрочем, в том же письме есть и такое признание: «Я к тому времени порядочно помотался по людям: мама заканчивала институт, жила в общежитии, а по ночам дежурила в больнице, т.к. нужно было зарабатывать на жизнь. Видел я ее 2 раза в неделю, а жил то у знакомых, то один в комнате у двоюродной сестры, Гали. Под конец маминой учебы я жил у бабушки Нади на Тверском бульваре. И тут случилось несчастье: у мамы открылось кровохарканье, настоящий туберкулез, подхваченный в туберкулезной больнице, где она работала. Тогда я первый раз стал искать, где бы заработать, т.к. нужно было купить маме путевку в хороший санаторий. Спасибо нашей классной руководительнице Марии Александровне, она знала, что я неплохо рисую и устроила меня в клуб одной из московских фабрик, я там помогал художникам оформлять всякие стенды. Я был ужасно горд, когда на мою получку была куплена путевка маме». Видимо, поэтому лето 1938 года мать и сын провели врозь.

На одной никитиной фотографии надписи гласят: июнь 1938, Шеметово8, спальня мальчиков, столовая, мачта и линейка. Есть и другие фотографии из лагеря в Шеметово. Например: 6 июня 1938, сцена из спектакля Тренева «Гимназисты». Тут же: «Футболисты ярые» (Никита на фото с правого краю). Кроме того, на групповых фотографиях детей надписи: Загорск, Бородино. Никиты на всех этих фото нет, наверное снимал он сам во время экскурсионных поездок из лагеря.

Есть фотографии из лагеря в Голицыне9, это июнь 1939 года. Но это был последний сезон для Никиты. Потому что часть того лета 1939 года Никита провел уже совсем далеко от Москвы: в большом сибирском селе Ярцево Красноярского края, куда еще в 1938 году распределилась на работу заведующей в больницу его мать, победившая свой туберкулез и получившая, наконец, диплом врача.

Московская школа осталась позади, да и вообще неизвестно было, приведет ли еще судьба Никиту в Москву. Школьные годы отец вспоминал мало, каких-то особо интересных фактов у меня в голове не отложилось.

Покидая Москву, однако, он обменялся адресами с Аней Куликовой, и они переписывались все годы, что были в разлуке: и когда Никита жил в Сибири, и когда он воевал на фронтах Великой Отечественной войны. Но весь последний год своей московской жизни он видел свою будущую жену очень мало, поскольку в седьмом классе, Аня заболела эндокардитом (воспаление сердца осложнение после ангины) и должна была лежать целый год, почти не вставая. Приемные родители идеально заботились о ней, были приглашены лучшие врачи и т.д., но режим был таков, что Никита мог лишь несколько раз ненадолго навестить ее. Их последняя встреча прошла в начале января 1939 г., а в мае он написал ей: «Если я и сказал, что переписка окончится на лето, то разве там было сказано, что это мне доставляет радость? Я написал, что с радостью поеду из Москвы, но разве я написал, что наша дружба мне наскучила?». С тем он и уехал в Сибирь; но переписка, начавшись еще в Москве, велась затем, не прерываясь, целых четыре года. Не прерывалась и любовь, как можно судить по письмам и стихам отца, бережно сохраненным матерью с того самого 1939 года.


1 Это фото дошло до нас в двух экземплярах. Одно всегда принадлежало семье Севастьяновых, второе принадлежало П.Ф. Забугину, от которого мне и досталось незадолго до его смерти. На обороте надпись, сделанная, видимо, рукою его отца Ф.Д. Забугина: «Моя сестра Т.Д. Забугина и ее муж Борис Севастьянов, их сын Никита Севастьянов в данное время научный сотрудник и преподаватель Рыбного инст. Новатор в деле создания специальных китобойных судов. 1958. 26/II. Москва». На обороте снимка овальная фиолетовая печать: «Худож. Фотография при РУСС-ФОТО. Под упр. Капустьянской. Столешников 10». На нашем точно таком же семейном снимке печать немного другая: «Художественная фотография Капустянской под рук. Штеренберга. Столешников, 10».

2 Видимо, к этому времени относится забавный случай, когда Никитка съел полкуска «земляничного» мыла, надеясь добраться до земляники и был страшно разочарован и обижен «обманом», не говоря уж о заработанном расстройстве желудка.

3 Личный листок по учету кадров от 12 декабря 1967 г. В анкете от 4 июня 1964 г. отец также напишет: «До смерти отца я воспитывался в семье деда (до 1931 г.)». И т.п.

4 В письме военому прокурору от моего прадеда А.Т. Севастьянова Борис Александрович назван «командиром запаса РККФ»; возможно, он как вставший после возвращения из эмиграции на учет официально считался уволенным в запас. Это позволяло скрывать белогвардейство. Может быть, в такой интерпретации этот факт дошел когдато и до отца, что свидетельствует о его малой осведомленности.

5 В семейном архиве имеется неплохой пейзажный рисунок, подписанный «Н. Севастьянов». Поясняющая надпись гласит: «20/VIII 35 г. Ст. “Подлипки” Сев. Ж. Д., лосиный заповедник». Значит ли это, что Никита уже вернулся в Москву все-таки летом 1935 года? Мама иногда оговаривается что, возможно, они знакомы не с пятого, а с четвертого класса. Однако судя по письму, в котором Никита рассказывает своей маме Таисии о прощании с учительницей, начальную школу-четырехлетку он окончил в Ленинграде в июне 1936 года. Что подтверждает изложенную версию.

6 Весь ее вид говорит о том, что она уже переехала на улицу Горького к приемным родителям, в очень хорошо обеспеченную семью. Но это, как мы знаем, произошло не ранее начала 1938 года, когда С.А. Кочеригин получил квартиру в новом доме на углу Горького и Лесной, как о том свидетельствует выписка из домовой книги в семейном архиве. (Официальное удочерение произошло только в декабре 1940 года.) Значит, фото сделано весной-летом 1938 года.

7 Судя по тому, что отец в анкетах всегда писал о том, что местом рождения его матери Таисии была Москва, он вообще был не очень-то в курсе ее биографии, как и биографии своего отца. Видимо мама предпочитала не делиться с ним своим прошлым, ограничиваясь насущным днем.

8 Тульская область.

9 Одинцовский район Московской области.

Яндекс.Метрика