Sidebar

02
Вт, март

Калининград - город его судьбы

VIII. Севастьянов Никита Борисович (02.02.1924 - 07.10.1993)

Я пишу биографию рода Севастьяновых вообще и Никиты Борисовича в частности для своей семьи, для детей и внуков-правнуков, и поэтому для меня его личные качества и превратности личной судьбы важнее всего, они на переднем плане. Но, как писал Ленин, жить в обществе и быть свободным от общества невозможно. Рассматривать отца только как человека и семьянина, в отрыве от его трудовой и общественной деятельности было бы совершенно неправильно. Поскольку для него центр тяжести лежал как раз-таки в творческой и общественной жизни.

Кроме того, через выбор отцом своей профессии оказалась определена вся последующая судьба нашей семьи: его самого, моей мамы и моя. Именно в этом, случайном на первый взгляд, а на самом деле роковом обстоятельстве (из одного вуза бесцеременно выставили, в другой охотно приняли) проявилась воля неба, направившая весь наш ковчег по предначертанному пути, изменить который никто из нас уже не мог. Античная трагедия, ни дать ни взять.

Дело в том, что в 1958 году правительство Советского Союза приняло решение о переводе Мосрыбвтуза в бывший город Кенигсберг, а ныне Калининград. Это решение перевернуло, изменило в корне всю нашу жизнь. Не все матерые московские профессора и преподаватели соглашались на этот переезд. А потому в вузе открывались вакансии, которых в Москве надо было бы ждать не дождаться. Отцу сделали предложение переехать вместе с институтом, чтобы возглавить кафедру Теории корабля. К должности прилагалась трехкомнатная квартира на всю семью в предназначенном для сотрудников института отремонтированном после войны немецком доме на Проспекте Мира напротив старого зоопарка. Он дал согласие и был избран по конкурсу на указанную должность в июне 1959 года.

Для отца это был замечательный вариант, просто счастливый случай. Москва не манила и не держала его ничем таким, чем он не мог бы с легкостью пожертвовать в обмен на полную независимость, на положение хозяина в своем доме1 и что самое главное! на самостоятельность в научном творчестве. Руководить кафедрой значит направлять и вести исследования, решать важные и увлекательные творческие задачи, имея под своим управлением коллектив, в том числе самим же тобой обученных студентов, аспирантов. Вдобавок туда же, в Калининград собрались ехать и другие сотрудники института, с которыми он успел сработаться, на которых мог в чем-то опереться, реализуя свои замыслы. Для отца это был в полном смысле слова шанс на максимально полную реализацию личности строить новую жизнь на новом месте, со всеми старшими козырями на руках. Решение всех главных проблем, включая квартирную, в один момент. Такое выпадает раз в жизни. Мечта, да и только!

К тому же ни город Пушкин, ни Подлипки, ни Башкирия, ни Ленинград, ни Сибирь, ни Москва так и не сделались для него полноценным домом. Так пусть им станет завоеванный им край! Этот город, Кенигсберг-Калининград, в какой-то степени был его личный трофей, награда за военную страду. Ведь недаром именно за подвиги на земле Восточной Пруссии он заработал два ордена из трех. А что с бою взято то свято. Он возвращался в Кенигсберг как победитель, полноправный хозяин, кровью оплативший право тут жить и работать, быть счастливым.

А Москва. Что Москва? Всю войну он мечтал о ней, рвался в нее, даже видел во сне. Но она приняла его не очень-то ласково, разочаровала. И сегодня он даже не мог назвать ее родным городом; из своих тридцати пяти лет он провел в ней лишь около двадцати, и все повременно, неполноценно, то на птичьих правах, то как перекати-поле. Летом он наезжал к нам с матерью в подмосковную деревню Молодёново но урывками, как на побывку с фронта2. Столичные главные преимущества и ценности библиотеки, музеи, концертные залы не входили в круг его базовых жизненных потребностей. Карьерные возможности? Но если он останется в Москве, а его институт уедет, то все опять придется начинать с нуля.

Судьба жены, проблема ее творческой реализации? Но приносить максимум пользы своей стране и народу можно в любой точке СССР, уехала же в свое время его собственная мать в Сибирскую глухомань и ничего, вполне себе реализовалась. Впрочем, это вообще вопрос второстепенный.

Судьба сына, его будущее? Опять-таки, разве только в Москве можно вырасти умным, порядочным, хорошим человеком, профессионалом своего дела? Правда, земля Пруссии буквально нашпигована гниющим оружием, смертоносным на долгие еще годы3. Ну, да авось ничего!

Н.Б. Севастьянов с сыном. Лето 1956 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Лето 1956 г.

Ну, и уж конечно не могла повлиять на его решение судьба бабушки Клавдии, которая в 1958 году овдовела и оставалась в пустой квартире на бесконечно долгий срок совсем одна в свои 74 года, теряя и пусть и приемную, но любимую дочь Анечку, и внука Сашеньку, которого она успела горячо полюбить и любила до конца жизни (кстати, я-то ведь тоже терял драгоценный контакт с любящим меня, заботившимся обо мне и воспитывавшим меня близким человеком). Правда, отец вплоть до развода посылал ей из Калининграда некоторое содержание, но разрыв родственных связей этим ведь не возместить. Об этом отец, конечно, не думал, да и не особо этим озабочивался, учитывая историю их взаимоотношений.

В весьма далеком уже июне 1944 года Никита Севастьянов писал сестре: «Для меня осталось 2 места на земном шаре: фронт и Москва». Тогда он рвался всей душой и телом с фронта, в том числе из Восточной Пруссии, в Москву. Но прошло ровно пятнадцать лет, и теперь все переменилось на свою противоположность, и он точно так же рвался из Москвы в Восточную Пруссию, туда, где, как ему казалось, ждал и манил новый и главный фронт его жизни. Такой вот парадокс судьбы.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Лето 1955 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Лето 1955 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном в деревне Молодёново. Лето 1955 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном в деревне Молодёново. Лето 1955 г.

Совсем другими глазами смотрела на дело моя мама. Ведь она-то была коренная москвичка, вросшая в город, где жили все ее предки, родные и друзья, где были дорогие ей могилы, в город, с которым была связана от рождения вся ее жизнь, с которым она никогда не расставалась, если не считать недолгой эвакуации в Пермь в 1941-1942 годах4. Здесь она не только училась, но и работала, преподавала одно время в престижнейшем МГИМО на кафедре английского языка вместе со специалистами высочайшего в стране уровня, а затем имела ставку ассистента на кафедре иностранных языков при Министерстве внешней торговли. И была на хорошем счету. В Калининграде же ее на первых порах ждала непрестижная и неденежная роль почасовика на кафедре иностранных языков технического вуза. Это был шаг назад и вниз в плане карьеры. Но не это главное.

Мама хорошо знала культурную атмосферу, культурные возможности Москвы, и это отнюдь не было для нее малозначащим пустяком. Москва была не просто ее малая родина, это была питающая ее духовная почва, разрыв с которой было невозможно себе представить. Все ее планы на будущее (в том числе мое, ее единственного сына, будущее) были связаны с Москвой.

А Калининград? Чужой, немецкий город, в котором не было ничего русского, кроме разве что населения съехавшихся со всего СССР романтиков, изгоев и авантюристов, охотников за длинным рублем, чьи проколы в биографии никого не волновали в крае, колонизируемом на скорую руку. Да еще лежащий наполовину в руинах, полных опасного железа. С точки зрения культуры сущая дыра, глухая провинция. С точки зрения перспектив карьерного роста, творческой реализации и будущего жизненного выбора ее сына то же самое, с Москвой даже сравнивать бессмысленно.

Вот так с диаметрально различных позиций смотрели на открывшуюся картину будущего мои папа и мама.Свою работу и свою семью отец положил на разные чаши весов, хотя думал, что на одну, и чаша работы перевесила. Это было судьбоносное решение, определившее нашу жизнь в уже недалеком будущем.

Мать понимала, с одной стороны, что отцу нестерпимо лишний день оставаться в московской квартире на правах полупостороннего жильца, когда открылась такая возможность. И что его нельзя оторвать от избранной профессии, от института, чью судьбу уже решили в Кремле. С другой стороны, разрыва с отцом она даже представить себе не могла. Она слишком любила отца и пожертвовала для него всем, пренебрегла всеми вышеназванными соображениями.

Они съездили предварительно в Калининград, на разведку. Выбрали квартиру в указанном доме на Проспекте Мира, 27 (как я понимаю, самую лучшую из всех; это, конечно, мамина заслуга). Маме понравилась природа Земландского полуострова, Балтийское море, на редкость зеленый город, в котором сквозь разрушения, нанесенные войной, еще проглядывало очарование былой цивилизации, нерусской, но обаятельной. Но в сущности, судьба уже сделала выбор за нее, она ничего не могла поделать, у нее не оставалось другого пути только смириться с неотвратимым. Это, конечно, был настоящий слом жизни.

Летом 1959 года наша семья переехала в Калининград. Я радовался: меня восхищали невиданно огромный прекрасный паровоз, поезд, люди в поезде, первое в жизни путешествие по железной дороге, все казалось ужасно интересным, необыкновенным. На вокзальной площади нас встречал огромный и пустой гранитный пьедестал, с которого уже была снята бронзовая статуя Сталина. Трамвай тащился до зоопарка долго, через поля битого кирпича и выразительные руины, мимо пустого, выжженного здания биржи с облупленными львами перед фронтоном, мимо острова с остовом кафедрального собора и притулившейся к нему могилой Канта, мимо внушительной громады разбитого королевского замка на холме, мимо бывшего здания гестапо на центральной площади, где теперь был главный корпус КТИРПХ.

В сентябре два свежеиспеченных преподавателя КТИРПХ супруги Севастьяновы, оба в возрасте тридцати пяти лет (середина жизни) приступили к своей новой работе. Какое-то время, как минимум до 1965 года, они еще бронировали жилплощадь в Москве, потом это уже явно утратило смысл как по рабочим, так и по семейным обстоятельствам. Спустя три года она напишет своей тетке:

«Никиту калининградская работа интересует, и до тех пор, пока он [не] найдет для себя такой же или более интересной работы, его от этой работы может оторвать только какое-нибудь чрезвычайное событие. Я постепенно деквалифицируюсь в Калининграде, да и Москва для меня роднее, но жить без Никиты или без Сашки я не могу совершенно. Такой ценой ни за Москву, ни за квартиру я платить не могу. Я только тогда счастлива и спокойна, когда они оба со мной. Ты, такая любящая, должна понять меня.

Н.Б. Севастьянов. Конец 1950-х гг.

Н.Б. Севастьянов. Конец 1950-х гг.

Н.Б. Севастьянов. Еще борода не седая. Начало 1960-х гг.

Н.Б. Севастьянов. Еще борода не седая. Начало 1960-х гг.

. Вот видишь, что получается: Никиту не оторвешь от работы, меня не оторвешь от Никиты. Верунька, пойми, что, как это ни грустно, иначе я не могу. Врозь с семьей для меня нет жизни. Значит придется расставаться с Москвой.» (10.08.62).

На деле жребий был, конечно, брошен еще тогда: все было решено и предопределено тремя годами раньше. Будучи уже и.о. зав. кафедрой, Н.Б. Севастьянов опубликовал 2 июля 1959 года в газете «Знание и жизнь» заметку-призыв «Кафедра теории корабля начинает свою работу» которая кончалась словами «Ждем вас, товарищи студенты». Стараясь завлечь молодежь, он раскрывал карты:

«Кафедра в московских условиях не могла создать полноценной экспериментальной базы. Здесь мы ставим перед собой задачу создания такой базы. В настоящее время Гипровуз ведет проектирование опытового бассейна для нашей кафедры с размерами чаши 50 х 7,2 х 4,5 м. Бассейн предназначается для испытаний моделей судов с целью определения ходовых качеств на тихой воде и поведения судна на волнении.

Прибывает из Москвы и в ближайшее время будет монтироваться ротативная установка с бассейном диаметром 4,2 м для изучения вопросов поворотливости судов и движения тел в круговом потоке.

Кроме лабораторных установок кафедра располагает оборудованием и приборами для натурных испытаний судов: приборы для записи качки судов, динамометры и т.п.

Когда все эти объекты полностью вступят в строй, кафедра нашего института будет располагать лабораторной базой лучшей, чем имеют другие кораблестроительные факультеты нашей страны».

Насколько все это было завлекательно для молодежи, я не сужу, но надежды и амбиции моего отца проявлены в этой заметке вполне очевидно.

Работа занимала у моих родителей очень много времени. Пяти-, потом шестилетний, я подолгу оставался под присмотром нанятых женщин, ну очень простых. Институтский ведомственный дом с внутренним двором, ограниченным высокими заборами, за которыми скрывалась чужая, иная жизнь, был как Ноев ковчег, и его обитатели постепенно знакомились друг с другом. Вокруг нас поначалу не было не только близких людей, но и просто лиц общего культурного круга. В заурядном советском антураже нашей квартиры, с репродукцией Левитана на стенке, выделялся осколок московской жизни пианино черного дерева «Бекштейн», подаренное на прощанье бабушкой. На этом пианино Анюта когда-то училась играть сама и потом учила своего сыночка (меня) различать ноты, на нем играли Вадим и Олег Бошнякович.

Мама смирилась с переездом, со всей овенской энергией и добросовестностью впряглась в работу и обустройство быта, но иногда на нее накатывала тоска, начинала давить чуждая атмосфера, остро не хватало своего привычного, родного. Она плакала по-тихому. Отец крепился, но, как много позже выяснится, считал ее поведение нелояльным, копил обиду, хотя виду не подавал.

* * *

С того памятного мне лета 1959 года и до самой смерти в 1993 году жизнь Никиты Борисовича Севастьянова оказалась неразрывно связана с Калининградом, с судостроительным факультетом КТИРПХа, частью которого была возглавляемая им кафедра. Тридцать четыре года непрерывного ревностного служения, посвященного избранной теме. Его основные жизненные итоги, если мерить количеством вложенных сил, времени, труда и таланта, кроются, конечно же, именно в этом. Тем более, что все остальное занимало его лишь постольку поскольку.

Путь отца в науке, наверное, лучше опишет тот, кто в ней что-то понимает. Поэтому я предоставляю слово лично мне незнакомому А.П. Иванову, который, занимая должность завкафедрой кораблестроения КТИРПХ, написал об отце в ноябре 2009 года, по-моему, очень хорошо и со скрупулезной точностью (цитирую в сокращении):

«В 50-70 годы происходил бурный рост отечественного промыслового флота он стал самым крупным в мире. Для обеспечения безопасности такого флота, снижения его аварийности из-за недостаточно высоких мореходных качеств судов потребовался ряд организационных мер в масштабе отрасли. В связи с этим в январе 1965 г. при кафедре теории корабля, на базе построенного в 1963 г. опытового бассейна была создана Отраслевая научно-исследовательская лаборатория мореходных качеств судов флота рыбной промышленности. Одним из ее основных организаторов, научным руководителем на долгие годы стал Н.Б. Севастьянов. В 1972 г. он блестяще защитил докторскую диссертацию по теме “Остойчивость промысловых судов и ее нормирование”. Лаборатория и кафедра теории корабля осуществляли научное обслуживание промыслового флота в области мореходных качеств на всех стадиях проектирования и эксплуатации судов. Под руководством Н.Б. Севастьянова была проведена большая работа по созданию новых и корректировке существующих нормативных документов по мореходным качествам судов, выполнены разработки рекомендательного и методического характера. Большое внимание уделялось фундаментальным проблемам, связанным с мореходностью судов. Сложнейшая проблема предотвращения опрокидывания судов в условиях волнения и ветра исследовалась под руководством профессора Севастьянова Н.Б. Он стоял у истоков нового научного направления разработки вероятностных методов нормирования остойчивости морских судов.

Н.Б. Севастьянов участвовал в Международных симпозиумах по проблемам судостроения (1963-1981) в Польше, Франции, ФРГ, Норвегии, Канаде, Болгарии; работал в качестве советника в органах Международной морской организации при ООН в Англии. С его участием готовилась международная конвенция по безопасности рыболовных судов. Блестящие лекции Никиты Борисовича слушали студенты и преподаватели Высшей технической школы в г. Тронхейме (Норвегия). В 1978 г. профессора Н.Б. Севастьянова утвердили членом Экспертного совета ВАК СССР. За годы работы в нашем вузе им было издано большое число научных трудов, среди которых и принесшие ему международный авторитет. В соавторстве с А.И. Раковым в 1981 г. им был издан первый в мире учебник “Проектирование промысловых судов”5. Десятки практических разработок Никиты Борисовича внедрены в промышленность. Широкую известность получила созданная им научная школа.

В 1970 г. Н.Б.Севастьянов был избран деканом судостроительного факультета. Занимая эту должность, он продолжал заведовать кафедрой Теории корабля, руководить Отраслевой лабораторией. После слияния в 1987 г. кафедр Теории корабля и Проектирования судов Никита Борисович единогласно был избран заведующим уже объединенной кафедры и успешно проработал в этом качестве до ухода на пенсию по состоянию здоровья осенью 1991 г.»6.

Уйдя с поста завкафедрой, отец продолжал профессорствовать и заведовать Отраслевой лабораторией, так что фактически работал в институте до самой смерти 7 октября 1993 года.

Из официальных данных можно добавить, что отец как руководитель подготовил 20 кандидатов наук, в том числе иностранцев, и 3 докторов наук это немало, если учесть, что он вкладывал в своих аспирантов весьма много труда и собственной мысли, подпрягая их в кафедральную колесницу, работал с ними плотно, не допуская малейшей халтуры, легковесности. В 1978 году указом Президиума Верховного Совета РСФСР отец был удостоен весьма почетного звания заслуженного деятеля науки и техники республики. Важно отметить также, что отца, вопреки всем правилам, три срока подряд избирали в экспертный совет Высшей аттестационной комиссии СССР, где он проработал в общей сложности 9 лет, а это очень круто.

Об отце много писали, и не только в областной, но и во всесоюзной прессе. Названия некоторых статей говорят за себя: «Из племени Богом отмеченных» (Г. Юдаева, «Знание и жизнь» № 2/2001), «Через года, к минуте озаренья» (П. Угроватов, «Калининградский комсомолец» № 46/1984), «На пути к вершинам науки» («Знание и жизнь» № 39/1978) и т.д.

Кроме того, отца высоко ценили не только в Советском Союзе, но и во всем мире. Именно благодаря отцу в 1960-е гг. в Международной морской организации был создан подкомитет по остойчивости и надводному борту рыболовных судов, который функционирует и в настоящее время, занимаясь международным нормированием остойчивости всех гражданских судов. Наконец, спустя 10 лет после его смерти в Америке был издан двухтомник «Stability and safety of ships», основным соавтором (из четырех) которого является мой папа. Это вполне красноречивое свидетельство его заслуг как ученого, ибо очень немногие научные сведения не устаревают за такой срок, а продолжают использоваться как базовые. Тем более важно, что труд, созданный в России, апробирован Америкой, которой нельзя отказать в научно-технической продвинутости.

Такова официальная канва его трудовой биографии. Что я лично мог бы прибавить к сказанному из своих воспоминаний?

Отец с самого начала не удовлетворялся чисто научной и преподавательской деятельностью, а начал создавать уникальное хозяйство, которое позволяло бы испытывать модели кораблей в лабораторных условиях. У него были очень амбициозные, далеко идущие планы. Первым шагом в этом направлении стал т.н. гидролоток в институтском подвале здоровенный как бы аквариум из толстого стекла, только вместо рыбок там должны был плавать модельки, оснащенные датчиками, а встроенные винты и рули должны были имитировать нужное волнение на воде. Отец охотно при случае показывал мне стройку, но я всегда был абсолютно равнодушен к механизмам, увлекаясь только живыми существами. Вот если бы в гидролотке были рыбки.

Помню, из Москвы в Калининград периодически наезжали вахтовым методом профессора, читавшие здесь циклы своих лекций, в том числе бывшие отцовские учителя: Николай Федорович Воеводин, Фока Антонович Розенфельд, Леонид Абрамович Эпштейн. С последним у нашей семьи сложились дружеские отношения. Его престарелые родители переехали в Калининград на постоянное жительство (отец, Абрам Львович, был известным психиатром, а в Калининграде как раз обустроили психбольницу, весьма знаменитую впоследствии «психушку»), и он старался бывать в нашем городе почаще. Будучи крупным спецом в гидродинамике (суда на подводных крыльях относятся к числу его разработок), он понимал значение и замах отцовских планов, охотно вникал в суть дела и помогал как ученый, в том числе при строительстве гидролотка. Как-то при этом присутствовал еще дошкольником и я.

Гидролотком отец не ограничился, пробив создание целой специальной крытой пристройки к институту, где располагался здоровенный опытовый бассейн тот же гидролоток по идее, но по-другому оснащенный и лаборатория. Со стороны отца это был огромный и сложный труд, где ему приходилось вникать во все мелочи, начиная от планировки и, допустим, специального кирпича для строительства бассейна и кончая набором самых разных профессионалов: завхоза, столяров и слесарей, готовивших модели и не имевшее аналогов в мире лабораторное оборудование, а также, конечно, научные кадры, своих верных помощников на многие годы. Лаборатория была поистине его детищем, ему он отдавал все силы и время. Там же, в лаборатории, он оборудовал и свою личную «каюту», где был большой рабочий стол, удобный диван и стеллажи с книгами, и где он засиживался порой допоздна, замышляя новые исследования и работая с уже готовыми результатами.

Со временем ему стало тесно в лаборатории, и тогда институт завел специальную испытательскую базу в поселке Рыбачий на Куршской косе (райское место!), с финскими домиками для проживания персонала, с большим эллингом для крупных моделей судов, а также для катера и лодок, на которых выходили в залив лаборанты для работы. Все это стало целой исследовательской отраслью, о мировом значении которой все уже сказано выше. Тогда государство наше понимало важность подобных вещей и шло навстречу отцовским планам.

Надо признать, практическая польза от этих исследований была, и немалая, уже в скором времени. Я лично помню, как бывало, когда советский корабль терпел бедствие в море, и тогда отца срочно запрашивали по рации или телефону, поднимая порой среди ночи. Он быстро задавал нужные короткие и точные вопросы капитану и выдавал потом такие же точные рекомендации. Не однажды спасая этим наши корабли и живых людей среди бушующих волн в далеких краях. Об этом писали газеты, отец был известной фигурой в Калининграде городе моряков. В скором времени его работы оказались востребованы и военным судостроением, его стали приглашать в Ленинградский кораблестроительный институт (ЛКИ), ЦНИИ им. А.Н. Крылова и другие инстанции ради лекций и консультаций.

Отец отдавался работе со страстью, в нем как будто раскручивалась встроенная спираль, с огромной энергией толкая в одну сторону его мозг, душу, руки-ноги. Работа отнимала у него все больше времени, отдых отец воспринимал как досадную вынужденную помеху его планам и брал с собой рабочие записи и расчеты даже выезжая с нами в отпуск или на выходные на природу. При каждой возможности норовил уйти в сторонку, в лес или на дюны, и засесть там с блокнотом. И даже по воскресеньям немалую часть времени проводил за рабочим столом. Многие годы спустя он делился со мной выношенным: «Ты должен всегда ставить себе задачу, немного превышающую твои возможности, только тогда будет толк понастоящему».

Отец во многом был первопроходцем; он имел широкий научный кругозор и любил работать на стыке наук, считая это самым плодотворным (я унаследовал этот принцип). Сохранилось письмо отца ко мне от 16 февраля 1974 года, где он, уже доктор наук, профессор и декан судфака, дает самому себе любопытную характеристику как научному работнику. Вот она:

«Систематичность образования. Я сейчас каждый день чувствую себя немножко аферистом. Дело в том, что инженерное образование я получил систематическое, и притом неплохое. А вот научное тут я самоучка, т.е. человек, который что-то знает так хорошо, как, может быть, никто другой, но между кусками этого “что-то” есть такие дыры, над которыми вправе потешаться любые звездные мальчики. Это больно сознавать и стыдно вначале было сознаваться. Я, конечно, обнаружив такую дыру, пытаюсь ее залатать, но в 50 лет это сделать гораздо труднее, чем в 20. Результат: инженеры считают меня “ученым”, т.к. я знаю больше их и притом знаю то, что другим “ученым” неведомо. “Ученые” же (не люблю я этого слова!) считают меня инженером, т.к. в своих работах я не придерживаюсь методов какой-то одной науки и не брезгую опираться на соображения практиков в тех местах, где сегодняшняя теория бессильна. Я не говорю, что это обязательно плохо, но будь у меня систематическая научная подготовка (например, по теоретической гидромеханике), я мог бы отбиваться от нападающих их же оружием. Во всяком случае, сознание дырявости все время вызывает у меня боязнь оказаться эклектиком, т.е. человеком без твердых и ясных принципов в собственной работе, дилетантом».

Практические результаты его работы, проверенные временем, свидетельствуют, что эти благородные опасения были напрасны: дилетантом он не был. А вот добросовестным ученым и трудоголиком, несомненно, был. Помню его наставление мне, аспиранту МГУ: «Не смей никогда оперировать недоказанным как доказанным: это научная подлость». Этого принципа он и сам придерживался всегда.

* * *

Личная жизнь отца всегда находилась в абсолютной зависимости от его творческой и общественной жизни, которая, собственно, и определяла все его общее и частное поведение. Калининград стал пожизненным местом приложения сил Никиты Борисовича Севастьянова, и этого не могли изменить никакие перипетии его бытования в качестве мужа, отца и т.д. «Дело прежде всего», было его девизом.

Отец не водил ни с кем компанию, не нуждался в друзьях, в легком застольном общении, в «светской жизни», в хождении по гостям или приеме гостей на дому7. Но, подчиняясь неизбежности, принимал участие в корпоративных мероприятиях, к примеру, выездах в Светлогорск на казенные дачи (их имели кто угодно, только не семья Севастьяновых), на шашлыки, или на Куршскую косу на турбазы в Хвойное или Лесное. Где становился милым и компанейским, ловко помогал обустраивать биваки с его-то таежным и фронтовым опытом! Охотно сиживал за нашим домашним столом, когда маме удавалось собрать компанию симпатичных нам людей исключительно из числа сотрудников института, в т.ч. с ее кафедры иностранных языков. Мама прекрасно готовила, ее коронным номером были печеные пирожки и лещ, запеченный целиком с рисом и яйцом (в те вре-

Н.Б. Севастьянов с детьми на эстраде. Светлогорск. Лето 1960.

Н.Б. Севастьянов с детьми на эстраде. Светлогорск. Лето 1960.

На шашлыках в Светлогорске. Н.Б. Севастьянов первый слева. Ок. 1962 г.

На шашлыках в Светлогорске. Н.Б. Севастьянов первый слева. Ок. 1962 г.

мена по квартирам ходили жены рыбаков и предлагали хозяйкам свежую великолепную рыбу, переложенную крапивой в огромных корзинах; особенно впечатляли крупные лещи, судаки, угри, щуки, караси).

Калининград тогда вообще снабжался хорошо, ведь политика заманивания колонистов еще продолжалась до конца 1960-х, и в магазинах можно было купить и черную икру, и крабов, и дичь, и еще бог знает что. Наш рыболовный флот в те годы осваивал новые регионы добычи, и в близлежащем фирменном магазине «Рыба» постоянно появлялись роскошные новинки: то гигантские креветки, которых калининградцы попробовали едва ли не первыми в стране (забытый вкус!), то морожеными блоками белая, крупная икра нототении, при правильной засолке не уступающая кетовой, да и сама нототения, превосходная в жареном виде, то рыба-капитан, одна из лучших морских рыб вообще. Не говорю уж о сезонных деликатесах корюшке, салаке, свежей крупной сельди, которую умельцы засаливали необыкновенно вкусно. А на главном рынке было практически все, включая здоровенных угрей горячего копчения их привозили главным образом литовцы и продавали, перекинув через руку, и крупных, не чета донским, вяленых рыбцов. (Единственное, чего было не достать, так это изумительный балтийский лосось, квоты вылова которого хватало лишь на прямую поставку в Кремль, прочим же вылов вменялся в браконьерство. Эту уникальную рыбу я впервые попробовал уже только в 1992 году в разгар Перестройки.) Ну, словом, было чем обеспечить застолье. А маму отличало истинно русское, от всех бабушек перешедшее, хлебосольство и гостеприимство.

За практическим отсутствием сколько-нибудь классной культурной жизни в Калининграде8, выезды на природу стали главной формой свободного времяпрепровождения семьи. Отец любил пешие и, особенно, лыжные прогулки, несколько раз выезжал со мной на велосипедах. Ну, а меня мама при любой возможности вывозила в Москву во время школьных каникул, хоть на неделю-другую. Там меня ждали хождения по театрам, реже по музеям и иным культурным точкам, организацией чего занимались любящие нас родственники бабушка Клавдия, дедушка Шура, тетя Нина и тетя Вера. Однажды мама провезла меня по Золотому Кольцу, в другой раз друзья взяли нас с нею в Псков, Пушкиногорье и Ленинград, остались смутные, но сильные впечатления, очень отличавшиеся от того, чем украшена Восточная Пруссия. Не менее сильными остались воспоминания от поездки на новом комфортабельном теплоходе «Генерал Ватутин» в Крым по Волге и Дону, через Азовское море (Углич, Кострома, Плес, Ярославль, Тверь, Ростов-на-Дону, шлюзы промелькнули калейдоскопом, но отложились в памяти). Отец не сопровождал нас в этих поездках, оставаясь «в рабочем режиме».

Однако, как учит нас великий физиолог Иван Павлов, мозг должен порой отдыхать, а лучший отдых это смена вида деятельности. Порой отец позволял себе отвлекаться от проблем судостроения, но, конечно, не для того, чтобы сходить на футбол, попить пива с приятелями или посмотреть телевизор («ящик» появился в доме только после его ухода из семьи как психотерапевтическое средство для матери). Нет, он брался рисовать, лепить, резать по дереву. Иногда совмещая эти занятия с моим воспитанием.

Должно быть потому, что у отца было очень немного времени для занятий со своим сыном, он использовал эти часы с максимальным КПД, готовился к ним. Поэтому я так ясно, хорошо помню наши нечастые, но бережно хранимые в самом сердце встречи. Несколько раз отец при мне садился рисовать либо тушью пером, либо карандашом и акварелью, показывая, как это делается. Каждый раз я ждал этого как чуда, и каждый раз чудо возникало на бумаге. Некоторые рисунки отца висят у нас в рамках по стенам до сих пор. Отец был талантливым рисовальщиком и очень тщательно владел карандашом, пером, кисточкой, не позволяя себе халтурить (как, впрочем, во всем, что он делал). Когда на чистом листе бумаги, где только что ничего не было, вдруг возникали очень живые, реалистические образы людей и животных, картины природы, а то вдруг пушка или танк, корабль старинный или боевой я испытывал настоящий трепетный восторг! До сих пор в глазах стоят акварельный пират на одной ноге и с попугаем на плече, средневековый сарацин в шлеме, нарисованный тушью. Думаю, мое взрослое увлечение графикой, мое коллекционерство происходит именно из этих проведенных с отцом часов. Отец и меня учил рисовать, объяснял пропорции человека, приемы штриховки и т.д.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Калининград. Весна 1963 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Калининград. Весна 1963 г.

Отец научил меня вырезать из фанеры солдатиков, делать для них подставки. Оставаясь часами в одиночестве среди пустой квартиры, я самозабвенно изготавливал такие фанерные армии. Помню волка из «Трех поросят», которого отец сделал из картона, с подвижными лапами и хвостом на шарнирах. Мое увлечение на годы пластилином, я думаю, тоже от него (правда, я не лепил реалистических скульптур, как он). Однажды я, наслушавшись отцовских наставлений и используя принесенные им воск и алебастр, отлил маленькую свинцовую статую для своих пластилиновых рыцарей, которую водрузил на площади пластилинового замка. В другой раз мы с ним сделали из картона и папье-маше маскарадный костюм русского витязя шлем и нагрудник, раскрасили потом бронзовой краской и гризайлью. Еще как-то он принес с работы медный купорос и квасцы и проделал вместе со мной химический эксперимент по выращиванию кристаллов в перенасыщенном растворе. И даже опыт резьбы по дереву, успешно предпринятый мною уже на пенсии, опирался, без сомнений, на детские впечатления. Помимо того, что отец резал круглую скульптуру и барельеф из липы, однажды он, когда мама была на работе, посвятил пару вечеров созданию маленькой, но точной модельки парусного судна трехмачтовой шхуны с косым вооружением: кливером, стакселем и гафелем. Суденышко было украшено им с помощью выжигательного прибора и предназначалось в подарок маме на 8 марта 1965 года.

Севастьянов Н.Б. Головы воинов. Бумага, тушь, перо. 1 пол. 1960-х гг.

Севастьянов Н.Б. Головы воинов. Бумага, тушь, перо. 1 пол. 1960-х гг.

Севастьянов Н.Б. Охотничьи сюжеты. Бумага, тушь, перо. 1 пол. 1960-х гг.

Севастьянов Н.Б. Охотничьи сюжеты. Бумага, тушь, перо. 1 пол. 1960-х гг.

Все мы были очень счастливы в эти памятные часы семейного единения, проводимые за большим столом на просторной кухне. Отец был с мамой мил, ласков, предупредителен, заботлив. Мама либо тихо готовила что-нибудь вкусное, либо читала нам вслух из русской классики. Иногда мы все вместе пели русские романсы, песни («Рябину», «Мой костер в тумане светит», «Над рекой черемуха колышется», «Летят утки», «Ничто в полюшке не колышится», «Лучину», «Степь да степь кругом», «Долго ль мне бродить по свету», «Талисман» да всего не упомнишь). Я учился петь, импровизируя, создавая партию второго, а то и третьего голоса. Что, кстати, всегда отличало русский народ, легко постигавший искусство многоголосного пения. Ближе к тринадцати годам я мог уже и на гитаре подыграть аккомпанемент. Отец отлично вел первый голос, но мог подпеть и вторым. А порой мы уходили в гостиную (она же родительская спальня), чтобы в полумраке при свечах послушать классическую музыку с пластинки. Я хорошо помню чувство нашего триединства и общей взаимной любви, которое согревало всех нас в эти минуты.

С детства я много читал вслух, вначале дома, потом, с первого класса, в школе как лучший чтец. Сегодня я понимаю, как колоссально много дала мне эта практика в смысле овладения словом. Я читал хорошо, выразительно, и родители любили меня слушать, не только понимая важность этого для моего развития, но и получая удовольствие от чтения. Так на даче в Светлогорске я как-то прочел им всю «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина. Отец приезжал по вечерам, и после ужина мы садились на веранде, мама вязала, папа курил трубочку, я читал вслух. Отец еще любил играть в слова, всегда выигрывал, обладая большим словарным запасом. А то садились играть в кроссвордину или шахматы. Такая вот идиллия.

Вообще, первые пять лет нашей жизни в Калининграде ничто, казалось, не омрачало нашу семейную жизнь. На мамино сорокалетие, 28 марта 1964 года он поздравил ее такими полушутливыми-полусерьезными стихами:

Мы с тобой на перевале,
Мы стоим на пол дороге.
Пол дороги, где бывали
И восторги и тревоги.

С перевала вид на дали,
На далекую округу.
Мы с тобой другу другу дали,
Сколько можно дать друг другу.

Было все: души спасенье,
И цветы, и зной, и стужа,
Звонкий лед и наст весенний,
И конфликт жены и мужа

По вопросу о сосиске,
И о тайнах мирозданья,
О собаке, о прописке
И о детском воспитанье.

Эта шутка не обидна:
Вместе путь пройти не шутка.
Нам за прошлое не стыдно,
За грядущее не жутко.

Зеленоградск. Н.Б. Севастьянов стоит третий слева. 1965 г.

Зеленоградск. Н.Б. Севастьянов стоит третий слева. 1965 г.

Было ли сказанное здесь вполне искренним признанием? Сегодня я бы не поручился за это, но в то время повода для сомнений, как мне помнится, не было. Ну, а об отношении отца ко мне и говорить нечего, он любил меня от души.

Отец учил меня не только разным художествам, но также чисто мужским делам: приемам рукопашного боя, борьбы, ловким захватам шеи, рук, броскам и подножкам. А когда я стал постарше разводить костер, ставить палатку, играть в пинг-понг.

Из совместно проведенных отпусков я могу вспомнить только три. Все они связаны с выездом из Калининградской области, потому что если мы снимали комнату на балтийском побережье в Зеленоградске или Светлогорске, то отец не посвящал нам все отпускное время, а курсировал между морем и своей лабораторией.

Итак, первое: в 1962 году я часть зимы и всю весну проболел тяжелым затяжным коклюшем, и чтобы победить болезнь, мама повезла меня в

Н.Б. Севастьянов. Коктебель. 1962 г.

Н.Б. Севастьянов. Коктебель. 1962 г.

Восточный Крым, в Коктебель. Ближе к августу к нам присоединился и отец. Он привез чудо: новенький немецкий спортивный лук из фибергласа. Мы ходили по Кара-Дагу и в Лягушачью бухту, купались в море, стреляли из лука. Это было счастливейшее время. С тех пор я воспринимаю Крым как рай. И когда через 26 лет я привез в Коктебель сыночка Гришу, я сорвал и растер в руках веточку горной полыни и не смог сдержать слез, пережив мгновенное возвращение памятью туда, в драгоценнейшие дни моей жизни. До сих пор Коктебель самое любимое мое место отдыха, где у меня проходят все болезни и происходит подъем всех душевных и физических сил.

Второй эпизод произошел в 1966 году, когда мы втроем отправились в Закарпатье, на турбазу. Но там пошли дожди и мы перебрались в сельскую хату в поселок Невицьке-пид-Замком. Часть отпуска мы все втроем провели там (было очень хорошо, я навсегда полюбил Карпаты), а потом мы с мамой отправились в Абхазию, где уже отдыхали наши калининградские соседи и друзья, а отец поехал в Калининград, чтобы после присоединиться к нам. Присоединиться-то он в итоге присоединился, но за это время, как оказалось, он принял окончательное решение расстаться с моей мамой, о чем и сообщил ей в Гудаутах. Всю обратную дорогу она проплакала, а я ничего не понимал и расстраивался из-за нее.

Третий раз я отдыхал вдвоем с отцом в июле 1968 года, уже зная о фактическом разводе родителей. Хотя я чувствовал, что счастье из семьи ушло, но огромная любовь и тяга к отцу оставались во всей силе. Вообще, в доме продолжал царить культ отца, поскольку мать его обожала всю жизнь. Этим культом, по вполне понятным причинам, был захвачен и я. Осенью предыдущего, 1967 года я по ряду причин не поехал на осенние каникулы к отцу в Ленинград (об этом рассказано в своем месте). Тогда он предложил совершить с ним на пару путешествие на байдарке по речкам Жиздре и Оке от Смоленска до Калуги. И мама имела мужество и великодушие отпустить меня, не говоря худого слова. Мы славно сплавали, ночуя в палатке на берегу, но под конец пошли дожди, я простудился-таки и должен был срочно возвращаться домой.

Впоследствии я с горечью вспоминал этот поход, понимая, что был обманут в лучших чувствах, ведь уход отца в другую семью уже состоялся, хоть пока и тайно от окружаюших и от меня. Но во время путешествия отец как-то обмолвился, что способен подолгу обходиться без кого-либо рядом, «как монах». Мне запало в ум это признание, ведь сам я был скроен по-другому, я это уже чувствовал. И я поверил отцу, принял все за чистую монету, а после был жестоко разочарован и травмирован закравшейся тогда в наши отношения фальшью. И даже писал в стихах иносказательно:

Мокнет блестками борода
Словяная блестит слюда.
На следах вырастает трава.
Голубая Ока не права.

Таким образом, судьба отвела нашей троице на полное семейное счастье не такой уж большой срок: пять лет в Москве и Подмосковье плюс еще семь в Калининграде. Эти семь калининградских лет вместили в себя многое, что я пытаюсь осмыслить до сего дня.


1 С.А. Кочеригин умер в 1958 году, но, конечно, полноправной и полновластной хозяйкой квартиры оставалась бабушка.

2 Снимали избу у славных стариков по Белорусской ж/д. Я хорошо помню приезды отца, наши прогулки в поле и лес. Однажды в деревне загорелся один из домов. Отец с матерью я помню это бросились тушить пожар; отец с мужиками кинулся разбирать пылающие крышу и стены, а мать тут же организовала цепочку с ведрами от пруда. Сама изба погорела, но удалось задавить огонь, не дав ему перекинуться на соседние строения. Папа потом обирал пиявок с маминых ног; она вообще-то ужасно боялась этих существ, но в минуту опасности заставила себя о них не думать. Мне запомнился этот всеобщий порыв, какое-то мужественное единение людей.

3 Дети, подростки и даже взрослые ежегодно подрывались в Калининградской области десятками в течение очень долгих лет, кто насмерть, а кто терял глаза, пальцы, руки-ноги. Да и я сам пару раз был на волосок от смерти. Истинно, Бог упас.

4 Вернулись из эвакуации они в августе 1942 года.

5 Из 11 глав учебника авторству отца принадлежит 9. За этот учебник, занявший первое место на конкурсе научных работ КТИРПХ, выполненных в 1981-1983 гг., отец получил диплом первой степени. А в 1982 году был избран Почетным членом Научнотехнического общества судостроительной промышленности им. А.Н. Крылова. Всего им опубликовано свыше 70 научных работ, из них 3 монографии.

6 Статья размещена на сайте Калининградского государственного технического университета (бывшего КТИРПХ), http://www.klgtu.ru/press/news/2705.php

7 В письме маме от 5 августа 1946 года он признавался: «Хотя и приятно встречать людей, которых знавал когда-то, но если попутчика не будет, я не горюю. Кстати, что это? Свинская натура? Черствость? Эгоизм? Еще какая-нибудь дрянь? Почему так часто у меня после встречи со старыми товарищами (и даже по фронту) скоро радость встречи сменяется сначала какой-то неловкостью, а потом просто-напросто скукой или еще хуже безразличием? Вот тебе невеселая загадка, Лап». Вместе с тем, прочитав в ходе подготовки данной книги весь массив писем отца со времен Сибири, я почувствовал и понял, что он всю жизнь сильно страдал от внутреннего одиночества: почти каждое письмо полно жалоб и пеней по поводу безответности его посланий, по поводу неполучения им ответных посланий или их малости, редкости и краткости. Ему всю жизнь остро нехватало общения с близкими в заочной форме, коль скоро жизнь оставляла мало места для очного. Немногословный, даже скрытный в жизни, он выкладывался в письмах, говоря о сокровенном откровенно. Таким был его стиль общения.

8 За все годы проживания там мне вспоминается только выступление Вольфа Мессинга в Доме культуры рыбака, ежегодный летний цирк-шапито, Тарапунька со Штепселем, гастрольный концерт пианиста Ашкенази, еще не сбежавшего тогда из СССР, юморист Аркадий Райкин. Помню пару каких-то гастрольных спектаклей в Облдрамтеатре, в том числе потрясшего городскую интеллигенцию «Дракона» Евгения Шварца (не потому ли я потом писал о Шварце диплом?). «Необыкновенный концерт» московского кукольного театра Образцова. Правда, в здании бывшей лютеранской кирхи построили приличный концертный зал с органом, уже в конце нашего с мамой пребывания. Но больше вспомнить нечего. Художественная жизнь города вообще была на нуле. И только в литературе что-то теплилось, но весьма хило.

Яндекс.Метрика