Sidebar

24
Ср, фев

Падение Дома Севастьяновых

VIII. Севастьянов Никита Борисович (02.02.1924 - 07.10.1993)

Когда я написал выше, что отец положил свою работу и свою семью на разные чаши весов судьбы, наивно полагая, что кладет их на одну, это самая точная метафора того трагического противоречия, которое, развившись за годы калиниградской жизни, привело каждого из нас к катастрофе.

Когда-то, в феврале-марте 1944 г. в большом стихотворении «Мечты о счастье» Никита Севастьянов, воюя на Западном фронте, писал:

Для счастья я требую в первую голову —
И это, товарищи, вовсе не бредни —
Труда, пускай чрезвычайно тяжелого,
Чтоб душу вложить до кровинки последней.

Работали чтоб и руки, и череп,
И все другие мои учреждения,
Чтоб в мысли единой, в единой вере б
Забылся и собственный день рождения.

Чтоб знал я нужна работа моя
Не мне одному, а может быть тысячам.
Мне это дороже похвал холуя
И даже тех, кто из мрамора высечен.

Но чтобы в работе не быть сухарем,
Не быть не от мира сего святошей,
Чтоб быть по всем измерениям трем
Живым человеком, простым, хорошим,

Мне нужно право крепко любить,
Любовью, единственный раз пролитой.
Так будут моими: работа по сердцу
И сердце любимого мной человека!

Этот выбор «модели счастья» не был случайным, легковесным, необдуманным, отец пришел к нему уже давно. Чуть раньше, в январе того же года он отчеканил его в письме к своей любимой: «Для меня, Анюша, счастье складывается из 2-х элементов: любимой работы и любимого человека. Без любимой работы жизнь пуста, бессмысленна, она мучает тебя и окружающих; без любимого человека ты превратишься в сухарь, потеряешь человеческое, станешь невыносим для других. И только это сочетание дает уверенность, что не зря болтаешься по земле, а следовательно счастье. Тогда действительно. не страшны ни тяжелый труд, ни голод, ни отсутствие удобств» (27.01.44). Это было решено им раз и навсегда.

Удалось ли отцу воплотить свою мечту? Думаю, в конечном счете да. Но ценой очень тяжелого и горького опыта и таких потерь, которые ничем не возместить.

Как я убежден, отец был искалечен в детстве безотцовщиной, безсемейщиной, поэтому на его лестнице приоритетов семья стояла отнюдь не на самом верху, ее высочайшего значения он просто не знал, не понимал. А вот работа была для отца не просто главным делом, а Делом с большой буквы подлинным смыслом жизни и критерием истины. Уж не знаю почему, но он считал, что и мы, его самые близкие люди, непременно должны были разделять его отношение к ней. А как же! Ведь это все так важно, так значительно, так высоко, так нужно для людей! Разве можно этого не понимать, не содействовать всеми силами?

Боюсь, мы с мамой не соответствовали этому требованию и пробуждали в нем глубокое разочарование. Мы не только были внутренне вполне безразличны к его работе, но и остро ревновали к ней, считая потерянным для нас каждый час, который он проводил сверхурочно в лаборатории или на кафедре. Завидовали семьям, в которых «нормальные» отцы, отработав сколько положено, устремлялись домой. В этом мы с мамой были вполне солидарны и понимали дело одинаково. Что мне была папина «игра в кораблики»? Любая техника мне вообще всегда была неинтересна. Куда важнее было наше с ним общение, а его так не хватало!

Мать добросовестно и беззаветно переводила на английский тексты отцовских статей и докладов и занималась с ним языком, готовя к поездкам на международные научные встречи. Но ему этого было мало, он предъявлял куда более высокие требования. Он ждал и от нее служения Делу. Увы, мама не могла жить его Делом, не могла всем сердцем ему сочувствовать, она ревновала его к работе (пока только к работе), не могла быть ему «соратником в трудной и благородной борьбе». Скорее наоборот, она человек семейный, а не общественный, тянувший к быту, к очагу, а не к науке и лаборатории была более фактором его «слабости», нежели «силы».

Любопытно, но в официальной характеристике, которую руководство КТИ дало отцу 10 мая 1976 г. для представления на очередной конкурс на должность завкафедрой, промелькнула такая мысль: «По складу характера Н.Б. Севастьянов отличается целеустремленностью и настойчивостью в решении избранных им задач и отдает научной работе всю энергию. Однако в косвенной связи с этими чертами характера оказываются имевшие место осложнения и неустроенность в семейной жизни». Деликатность формулировки не может скрыть реальную коллизию, которая вышла далеко за рамки нашей семейной истории и стала предметом осмысления настолько широкого круга институтской общественности, что итоги его отразилась в этом сугубо деловом документе. Но вернемся в 1960-е.

В 1964 году произошло еще одно событие, которое, я думаю, тоже незримо легло на чашу весов, где каждый из моих родителей взвешивал две ценности: Семью и Дело. Переехав ради отца в Калининград и начав простым почасовиком на межфакультетской кафедре иностранных языков КТИ, мама сумела через три года, благодаря выдающимся способностям, трудолюбию и ответственному отношению, занять престижную должность и.о. завкафедрой. И, со свойственной овнам энергией, распорядительностью, рациональностью и порядочностью, быстро поставила дело самым безупречным и правильным образом, с учетом профиля Института. Она справедливо гордилась сделанным и была на Доске Почета как образцовый работник. Отец тоже гордился ею, ведь она стала ему достойной парой, поднимала его авторитет.

Но в тот последний год правления Хрущева произошел скандал: одна из сотрудниц кафедры рассказала вслух анекдот про лысого кукурузника, а две другие слушали и смеялись. Четвертая же молча написала на них троих донос в партком. Мою маму обязали уволить политически неблагонадежных работников. Она отказалась. Последовала тотальная проверка ее как завкафедрой; придраться оказалось не к чему. На кафедру явилась комиссия партийного контроля для публичного разбора вопиющего политического инцидента. На собрании, где от нее требовали публично осудить провинившихся, мать просила ограничиться взысканием, но не увольнять эту троицу. Это был мужественный поступок, настоящий вызов подлой силе. Кафедра ее поддержала. Партийным бонзам пришлось подобрать свои когти и проявить милосердие, но. мать лишили заведования кафедрой как политически незрелый кадр, непригодный вести воспитательную работу со студентами и преподавателями. С ней могли бы поступить и хуже, но отец был членом партбюро Института, с ним считались, и на заседании бюро, когда разбирался этот эпизод, никто не захотел наживать себе врага в его лице, и дело спустили на тормозах. А заведовать кафедрой поставили бывшего кагэбешника Александра Зорина, чей сын случайно застрелил из плохо хранившегося папиного пистолета свою сестру. Вот за преступную халатность Зорина и сослали в КТИ. Мама же стала просто старшим преподавателем.

Отец морально поддерживал в этой истории мать, его уважение к ней только выросло ввиду ее стойкости, но объективно утрата ею кафедры ослабляла его позиции в Институте, это было ударом по его престижу. Хрущева-то вскоре сняли, а маму не восстановили, и осадочек остался. Ну, понятно, что и маму вся эта инквизиционная нервотрепка не сблизила, не сроднила с КТИ и его судьбой, не преисполнила энтузиазмом, а скорее уменьшила ее потенциал как отцова соратника и единомышленника. Еще одна гирька легла «не на ту» чашу весов.

1960-е годы вообще стали для отца непростым временем. Внезапно с 1961 г. стали возникать приступы слепоты, он временами терял зрение, и врачи ставили неутешительные прогнозы. Но ему повезло: талантливая женщина-офтальмолог со всей душой взялась за его излечение и, правильно определив причину не туберкулез, а последствия контузии, сумела предотвратить дурной финал.

Хуже было другое. Важные для отца планы и надежды стали рушиться из-за человеческого фактора. Именно в эти годы он стал терять, одного за другим, опорных для него людей. Сохранилось письмо двоюродного брата отца, Николая Богуславского ответ, данный примерно в 1965-1966 гг., на приглашение отца работать на его кафедре после близящейся демобилизации. Николай морской офицер в Севастополе, специалист по теоретической механике подыскивал работу. Но не решался ехать ни в родной Ленинград, ни в Калининград. Он писал брату шутливо: «Конечно, было бы здорово получить и работу по душе, и иметь жилье, и работать под руководством не совсем тирана и узурпатора. Но климат, как ты пишешь, Калининсберга, увы и ах, для моего хилого семейства, наверное, будет противопоказанным». Николай, как я помню, приезжал как-то в Калининград, останавливался у нас, но так и не решился переехать насовсем.

Из этого письма видна интрига, оставившая в итоге отца без верных помощников-соратников: Ракова, Нечаева (а потом и Зиньковского), с которыми он начинал и на которых сильно рассчитывал. Богуславский пишет отцу о попытках трудоустроиться в Севастополе, куда Алексей Раков уже перешел проректором в Приборостроительный институт. Юрий Нечаев пока еще был в Калининграде, но профессор Воеводин, у которого отец учился, тянул его тоже в Севастополь, будучи там завкафедрой Теории проектирования корабля, т.е. прямым конкурентом отца. Правда, отец много позже напишет-таки учебник в соавторстве с Раковым, но в то время вопрос стоял очень остро, большие планы отца «горели синим огнем». Отец страшно переживал «измену» товарищей, уезжавших в благословенный Крым или Николаев.

На этом фоне случившаяся с матерью политическая история, воспринималась отцом не как ее, а как собственное поражение. Мать явно не справлялась с отведенной им ей ролью опоры, «каменной стены» за его спиной. В целом для жизненной позиции отца возникла критическая нагрузка; отсюда шел подсознательный поиск другой, более надежной и подходящей опоры.

К сожалению, мама и в личной жизни так же не умела лицемерить, притворяться, манипулировать людьми вообще, а отцом в особенности. Для этого ей недоставало жизненного опыта или цинизма (да и вообще мы, овны, люди прямые и негибкие, вспыльчивые, говорим, что думаем). К середине 1960-х она уже вросла в калининградскую жизнь, и ностальгия по Москве не так ее мучала, как в начале этой эпопеи. Но дефицит общения с любимым мужем, мягко говоря, не делал ее счастливой. Ведь если у нее и было в жизни Дело с большой буквы, которому она готова была служить, то это как раз-таки не работа и не честолюбивые планы, и уж никак не остойчивость судов, а семья, муж, сын (что с отцовских позиций отдавало «мещанством»). И она не умела или не считала нужным скрывать свои чувства и мысли по данному поводу. Вернее всего будет сказать, что под воздействием негативных эмоций она совершенно не владела собой. Отец же, деликатный и скрытный по характеру, не любящий «выяснения отношений», откладывал, однако, все подобные эпизоды на невидимых счетах в своем сердце. В результате чего его тяга к семье, где он «не находил понимания», не возрастала, как хотелось бы маме, а наоборот, уменьшалась. А вот стремление «закруглить» свой мир рамками связанных с Делом отношений росло.

Я умный ребенок хорошо понимал, к сожалению, обоих. Замечал невидимые миру слезы мамы, был с ней солидарен по большому счету. (Поэтому и позволил себе быть жестким с отцом в 1992 году по поводу матери: эта жесткость копилась более 25 лет.) Но видел и то, что она избрала неверную тактику, которая только раздражает и отталкивает отца, ставит его в тупик. Мне было жаль отца, он вызывал мое сочувствие, но мог ли я в 12-13 лет учить жизни маму? Я только по-детски пытался склеить то, что, как мне казалось, подлежало склеиванию, как о том свидетельствует забавный стишок, врученный отцу при поднесении подарка на Новый 1967 год:

Папе дарим инструмент мы, которым
Папа наш слух усладит без сомненья1
Будет играть он на нем благозвучно,
Звук извлекая кусочком пластмассы.

Также дарим ему стул из брезента
Зная, что любит отец рисованье
Будет на стуле сидеть
И на природу глядеть.

Тонкою кистью сбирать будет краски
И рисовать на альбоме природу.
За рисованьем сиим засидяся
Папа забудет, авось, про работу

Мама в улыбке тогда расплывется
Лавры, опять же, достанутся Саньке.
Словом лукавым он папу подвигнет
Сесть рисовать, и тогда благодушье
Вновь расцветет в нашей милой семейке.

Но мои мечтанья никак не хотели воплощаться в жизнь, и в душу мою втекало тягостное ощущение неизбежности разрыва, краха. А отец совсем переставал стремиться домой, его командировки2, отлучки, задержки на работе становились чаще и продожительней.

Но недаром говорят, что свято место пусто не бывает. По мере того, как наш семейный очаг терял для него притягательную силу, эту силу год за годом и месяц за месяцем набирал другой центр притяжения, располагавшийся в соседнем подъезде того же дома. Где на четвертом этаже в трехкомнатной квартире № 13 с окнами на улицу Сержанта Колоскова проживала семья Набикановых. Муж капитан дальнего плавания торгового флота Николай Федорович, жена завкафедрой Архитектуры корабля КТИ Маргарита Вячеславовна (далее МВ или Маргарита), младшая дочь Светлана, на полгода младше меня (старшая дочь Лора, 1951 г.р., жила у бабушки с дедушкой в Москве).

Капитана в нашем дворе видели не слишком часто на то они и дальние плавания. Мадам Набиканова женщина с весьма волевым характером, исполненная бьющей через край энергией, более чем честолюбивая, хваткая и, как теперь говорят, «достижительная» долгими месяцами оставалась одна, весьма строго воспитывала дочь и работала в КТИ на том же судфаке, что и отец.

Набиканова родилась на два года позже моих папы с мамой, 3 января 1926 г. в Японии, в городе Кобе, где ее отец, бывший красный партизан и подпольщик, работал в Торгпредстве СССР. Маргарита числилась по анкетам русской, но в девичестве носила фамилию Элеш и была чувашвкой по национальности отца, хотя без видимых признаков монголоидности (у чувашей встречаются две антропологические разновидности). Юность МВ провела, как и мой отец, в суровой и экзотической природной зоне - на Командорах, на Камчатке и в Прибайкалье, где работал В.М. Элеш3 (его перу принадлежат две книги мемуаров, им гордится чувашский народ).

Н.Б. Севастьянов и М.В. Набиканова на собрании в КТИРПХ.

Н.Б. Севастьянов и М.В. Набиканова на собрании в КТИРПХ.

В дальнейшем Маргарита, в обиходе с моим отцом, имела домашнее прозвание «Зверь», что очень характерно. Как и моя мать, она интересовалась музыкой и литературой, что, конечно же, импонировало отцу и уравнивало ее с мамой. От которой она, помимо сильных черт характера, вызревших на Дальнем Востоке и в Сибири, отличалась отменным рвением в работе на судфаке4. При желании это обстоятельство можно было рассматривать как общее служение одному Делу. С течением времени отцу захотелось именно так расценивать положение вещей.

Судя по всему, Маргарита, козерог и бык по гороскопам, крайне трудно переживала месяцы вынужденного женского одиночества. В Калининграде и Севастополе, где, в основном, осели мосрыбвтузовцы, поговаривали о ее романах, и даже о неудачных попытках увести из семьи то одного, то другого сотрудника (называлась фамилия отца троих детей Зиньковского и др.). Впрочем, есть данные, что МВ, что называется, «положила глаз» на моего отца, еще учась с ним на судфаке в Мосрыбвтузе5. Она была курсом старше, и в 1950 году ее распределили во Владивосток, где она в том же году быстро вышла замуж за Набиканова6, которому родила двух дочерей. Но в 1951 году она поступила в аспирантуру Мосрыбвтуза (в том же году аспирантом там стал и мой отец), вернулась в Москву, а потом проследовала с Институтом в Калининград.

Года с 1965-го, примерно, люди стали замечать, что на разного рода собраниях, совещаниях и иных публичных мероприятиях, где появлялся Севастьянов, рядом обычно возникала и Набиканова. Потом у них стали временами совпадать по месту и времени командировки. Намекали об этом маме, но она поначалу не хотела и слушать, отметая все подозрения. Зная отца как очень чистого, скрупулезно порядочного человека, кто бы поверил в то, что он способен подать нешуточный повод к ревности?

Есть старинная поговорка: кто предупрежден, тот вооружен. Маму предупреждали, однако она оставалась безоружной.

Я не знаю точно, как во времени развивались отношения отца с МВ7, но нахожу в своих еще полудетских впечатлениях кое-какие факты, которые тогда доставляли мне недоумение и раздражали. Это было связано со Светкой Набикановой, с которой мы были в хороших отношениях (она, крупная живая блондинка с большими серыми глазами, типичная женственная нимфетка в свои 11-12 лет, мне нравилась). Как я понимаю, она не очень-то любила своего родного отца, судя о нем, возможно, со слов матери, зато с восторгом бросалась обычно навстречу «дяде Никите», как именовали моего отца дети институтского двора. По девичьей своей простоте она порой выбалтывала то, о чем умнее было бы промолчать. Вот пара примеров.

С 1964 года отец стал периодически ездить в Англию, развитую капиталистическую страну. Естественно, он всегда привозил нам подарки: одежку, какие-то печенюшки, сувениры, английские глянцевые журналы с интересными для советского читателя текстами, а мне еще обычно пластмассовых рыцарей, учитывая мои увлечения, и роскошные модели больших парусных кораблей, которые надо было кропотливо склеивать своими руками. В СССР тогда ничего подобного не выпускалось, сверстники мне завидовали. Я радовался, гордился подарками отца как знаком его любви и внимания ко мне, что вполне естественно. Как вдруг однажды (это был 1965 или 1966 год) Светка проболталась, что дядя Никита и ей тоже подарил такую модель. Я был в шоке: с какой это стати?! Кто она такая, чтобы получать от моего отца такие подарки? В другой раз мы ждали отца вечером с работы, он все задерживался и в итоге пришел очень поздно. И вновь потом Светка проболталась, что дядя Никита в тот вечер был у них в гостях, оказывается. А то я видел сам, своими глазами, загулявшись во дворе, как отец поздно возвращается с работы об руку с МВ. Ну, и так далее. Я возмущался и ревновал про себя, разумеется, чтобы не ранить дополнительно мать. Но при этом я даже мысли не допускал об измене отца и был абсолютно уверен, что причина, по которой на моих глазах рушилась наша семья, лежит только между родителями, а не вовне.

Постепенно у отца образовался свой параллельный нашему мир, в котором он периодически пропадал, скрывая это от нас, и отвлекался, отдыхал от семейной неурядицы. Я и сейчас думаю, что поначалу эти отношения носили вполне платонический характер, но отец просто не понял, с кем связался, и играл роль вполне подчиненную, с независимым видом идя по дорожке, по которой его вели шаг за шагом8. Я уже писал выше, что в делах сердечных у него не было житейского опыта, достаточного для игр с параллельными мирами. Он все принимал за чистую монету и воспарял душою, трактуя поначалу новые отношения как творческий союз двух преданных Делу людей, двух завкафедрой одного факультета, объединенных общими научными интересами и высокой жизненной целью (МВ восхищала его как selfmademan). На деле же, как это мне видится сегодня, он попал в жесткий и беспощадный, как у самки богомола, захват, из которого был только один выход.

В обрисованной мною обстановке, усугубляемой безрассудным поведением моей матери, которая раненым сердцем почуяла, наконец, новую опасность, финал был предопределен. Охлаждение к ней отца нарастало крещендо. Женщина любящая, но не любимая уже, вымаливающая, порой без слов, любовь и внимание или хотя бы сочувствие, сожаление, на худой конец просто понимание это ужасное, душераздирающее и унижающее человечество зрелище. Я насмотрелся на него достаточно в детстве. Но в мужчине, который разлюбил, такое зрелище обычно не вызывает ничего, кроме ожесточения.

Как я уже обмолвился выше, перелом наступил летом 1966 года, между вполне безоблачным и веселым путешествием всей нашей семьи по Закарпатью и продолжением семейного отпуска в Гудаутах, в Абхазии. Куда отец прилетел после краткого перерыва, сделанного им для вершения каких-то дел в Калининграде. Я не знаю, что именно произошло с ним во время этого калининградского интермеццо, пока мы с мамой беззаботно обживали кавказское побережье Черного моря. Но именно в Абхазии он заявил матери, что между ними все кончено, что он в ней глубоко разочаровался, что она так и не сумела стать ему надежным сподвижником в борьбе за его Дело. Он готов продолжать с нею дружеские и уважительные отношения, но как к жене относиться к ней больше не может и только ради сына согласен еще какое-то время сохранять видимость брака. Сохранял он эту видимость не лучшим образом, с конца 1966 года почти не появляясь дома, а пропадая в творческих отпусках и командировках и ночуя по большей части в своей «каюте» в лаборатории, ставшей его временным домом.

Надо сказать, что как раз зимой 1966/67 гг. в трех номерах журнала «Москва» впервые появился великий роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», которым зачитывалась вся интеллигенция, в Калининграде в том числе. Это подлило маслица в огонь. Легко вообразить в себе, как бессмертные образы воздействовали на сознание отца, какие аналогии рисовались в его мозгу: вот он сам, Мастер, всю жизнь вложивший в беззаветное творческое служение Делу, а вот и она Маргарита, верная Подруга, Союзница и Товарищ. Общественное благо сливалось, наконец-то, с личным. Так сказать, каждому мастеру по своей маргарите.

Севастьянов Н.Б. Портрет жены, А.А. Севастьяновой в Гудауте (набросок).

Севастьянов Н.Б. Портрет жены, А.А. Севастьяновой в Гудауте (набросок).
Бумага, карандаш. 1966.

Севастьянов Н.Б. Портрет сына, А.Н. Севастьянова в Гудауте (набросок). Бумага, карандаш

Севастьянов Н.Б. Портрет сына, А.Н. Севастьянова в Гудауте (набросок). Бумага, карандаш

Когда-то в своем блокноте для стихов Никита Севастьянов, только-только вернувшийся с фронта и работающий над поэмой «Возвращение», записал: «О счастье: счастье складывается из двух элементов: любимой работы и любимого человека. Если ты видишь, что твоя работа имеет смысл, и если ты нужен кому-нибудь, весь, такой, как ты есть, ты счастлив. Без этих двух элементов счастье неполно: без любимой работы жизнь пуста, бессмысленна, она мучит и тебя и окружающих тебя; без любимого человека ты превратишься в сухарь, потеряешь человеческое, ты станешь невыносим для других. Только это сочетание дает сознание, что ты не зря живешь на земле, а следовательно счастье. Тогда не страшны ни тяжелый труд, ни голод, ни отсутствие удобств. Цель всегда поможет найти средства»9.

Отец поистине жил всю жизнь в соответствии с этой установкой, с этим символом веры. (Почти дословно она повторена и в его письме к Анюте.) При этом он никогда не менял любимую работу, служил ей истово до конца дыхания своего. А вот любимого человека однажды поменял. Не потерял ли он при этом человеческое, не доставил ли мучений окружающим, коль скоро это так его заботило в былые времена? Вопросы риторические.

Точной хроники событий нет, но, как мне помнится, именно с весны 1967 года к уже привычному для меня материнскому горю - горю женщины, потерявшей любимого, добавились муки ревности, порой прорывавшиеся случайными репликами. К которым я вначале отнесся как к чему-то несерьезному, как к порождению воспаленного ума. Ведь дело было хуже некуда: в конце мая у матери на нервной почве даже отнялась речь, надолго, месяца на два. Она неудержимо худела, таяла, выглядела ужасно плохо, болезненно, часто плакала, была на грани душевного расстройства. Мы с ней очень сблизились в то время. Я ходил на рыбалку и брал ее с собой на природу, она молча сидела на складном стульчике и глядела на воду, пока я ловил рыбу. Читал ей, переписывал для нее стихи, делился своими. В августе она еще и желтухой заболела, больше месяца провела в инфекционной больнице; я лазил к ней на свидания через высокий забор, чтобы морально поддержать. Писал ей из Зеленоградска:

«Лапчикус! Мы говорили по телефону, но я тебе все равно напишу, чтоб ты совсем была спокойна. Вечером купался, очень хорошо. Читал и про Пушкина, и про воду. Вчера вечером поймал 15 карасиков. Отдал собакам и кошкам. Теперь для меня 15 карасей это тьфу. Читал устно Стюарта. Немножко катался на велосипеде. Прочел “Железный поток” Серафимовича. Никого не обижаю. Играю в теннис. Сегодня буду стирать голову, а завтра пойду в парикмахерскую. Завтра пришлю тебе и “Morning Star” и “Неделю” и “Литературку” на радость всей палате. Я пишу потихоньку собственную литературу. Лапочка, набирай вес, толстей пожалуйста, я тебя очень прошу, а то я останусь неутешный, одену власяницу и посыплю голову пеплом. Будь здорова мамочка моя любимая.

Крепко целую Санька».

Я уже далеко не ребенок, но еще и не взрослый, конечно был глубоко травмирован всем происходящим, очень переживал за мать. Но и за отца тоже, и не судил его, не винил, даже сочувствовал. Наверное, никогда в жизни, ни до того, ни после, я не любил отца так сильно, умом и сердцем, как в том 1967 году. Я думал: ну что ж, ничего не поделать, если так случилось, что любовь ушла и совместная счастливая жизнь больше не получается. Это бывает между людьми приходит такое несчастье, разминовение, и ничего не поправишь, надо как-то жить дальше.

В то, что дополнительной и роковой причиной может быть кто-то третий, я тогда еще не верил, предположить этого не мог и не хотел и представлял ситуацию, как добровольный уход отца в аскезу и творчество. Однако, как я теперь понимаю, в тот 1967 год уже совершилось, как говорится, «непоправимое», ведь летом он побывал с МВ на Черном море, о чем стало известно многим, в том числе даже родне ее мужа10. После чего умело расставленный капкан окончательно захлопнулся: отец «как порядочный человек» считал себя уже просто обязанным взять на себя ответственность за судьбу избранницы и ее ребенка, защитить их от постылого отца семейства Набиканова и т.д.

Хотя окончательную точку он поставил не сразу. В одном из писем своей неверной жене Н.Ф. Набиканов ссылается на А.П. Рябчикова, который учился в Мосрыбтвузе одновременно с НБ (тот считал его ближайшим другом) и МВ. Я с раннего детства очень хорошо помню Александра Петровича. Алкоголик, он был притом талантлив, умен, начитан, его хорошо знали в КТИ, широкие круги приятельски и откровенно общались с ним. При встрече он поведал Набиканову лично, что в 1967 году на вопрос, заданный НБ: «Какие у тебя планы в отношении Риты, думаешь ты жениться или нет?», тот ответил: «Пока я еще твердого решения не принял».

Видимо, решение пришло после черноморского вояжа и, возможно, осенью в Ленинграде, куда он подолгу наезжал. Во всяком случае, именно там и именно тогда ему довелось переосмыслить и перенаправить свою жизнь, принять определяющее решение. Есть стихотворение осени 1967 года11 с характерным названием, передающее состояние его души в тот момент.

ПОБЕГ

Я устроил себе побег.
Ни к кому. Просто так. Один.
Я топчу ленинградский снег
Под шуршание невских льдин.

Ни к кому. Никого. Ни о ком.
Голова у меня пуста.
Этот путь мне давно знаком
Вдоль реки до перил моста.

Никого. Ни о ком. Ни к кому.
Как невольник. Или сатрап.
Хорошо побыть одному
Сам себе господин и раб.

Ни о ком. Ни к кому. Никого.
Только слышен шорох шуги.
Разлилась Нева рукавом.
Не видать за рекой ни зги.

Очень точное, по-моему, описание состояния человека накануне решительного шага очертя голову в неизвестное, неопределенное будущее. Весы еще колеблются. Но состояние «ни к кому никого ни о ком» длилось, думается мне, недолго.

* * *

Здесь я считаю уместным поместить выразительную иллюстрацию, позволяющую живо представить себе, как и чем жили все мы трое именно той осенью 1967 года, что чувствовал каждый из нас, каковы были отношения в нашем треугольнике. Это два письма, отцовское и материнское, относящиеся к одном и тому же событию. Подробности ясны из контекста.

Все решено. Н.Б. Севастьянов. 1967 г.

Все решено. Н.Б. Севастьянов. 1967 г.

1. Итак, вначале письмо отца мне.

«8 ноября 1967 г.

Сынища, милый, здравствуй, с праздником! Как жаль, что ты не приехал, я очень надеялся на это, т.к. живу здесь под угрозой разучиться говорить. Суди сам: с утра на работе в Гипрорыбфлоте я молча сижу, пишу, читаю, а больше всего делаю расчеты. Также молча просматриваю работы сотрудников и делаю пометки красным карандашом, если есть ошибки. 10 слов не больше при возвращении проверенной работы. А потом в гостинице, где у меня отдельная комнатка, опять же молчу. Я уже шел на вокзал встречать тебя, да хорошо, что остановка автобуса у почтамта дай, думаю, зайду. Зашел, а там телеграмма, из которой я узнал, что ты не приедешь. Я огорчился и поплелся сдавать забронированный для нас с тобой двухместный номер в той же гостинице. А сегодня пойду торговать билетами в цирк, в театр на “Сирано де Бержерак” и на “Звонок в пустую квартиру” (новая комедия) и на Мравинского (5-ая симфония Чайковского и итальянское каприччио). Кроме того, я договорился, чтобы нас с тобой пустили на самый верх Исаакиевского собора, откуда виден весь огромный город. Сегодня как раз чудесный день: солнечно, тепло и тихо. А город необычайно красив. К празднику12 все основные улицы и все красивые дома отремонтированы и сияют чистыми тонами, подобранными с большим вкусом: краски неяркие, но мягкие, благородные. Таким Ленинград я еще ни разу не видел. Перед праздником к Ленинграду подвели мощный газопровод и от него на вершинках двух ростральных колонн, что на берегу Невы, зажигают вечером два мощных факела, освещающих Неву во всю ширину. Да еще 50 факелов горят на стенах Петропавловской крепости вдоль Невы. Этот живой, трепещущий на ветру огонь так хорош: он живо напоминает старые времена, когда не было электричества, и царь Петр устраивал балы и гулянья при свете таких же, только не газовых, а смоляных факелов. На Неве километра на 3 протянулась линия боевых кораблей от современных крейсеров до атомных гигантских подводных лодок, а замыкает эту линию крейсер “Аврора”, который был буксирами перетащен с места вечной стоянки на то место, откуда был дан выстрел при начале штурма Зимнего дворца. Мне хотелось, чтобы ты все это увидел. Вечером, когда я вышел, чтобы купить себе на ужин ряженки и овсяного печенья, на Невском проспекте видел редкое зрелище: по улице с песнями проходили отряды людей в костюмах 1917 года: тут были нарядные дамы в страусовых перьях, студенты в форме, полицейские, красногвардейцы, матросы в бушлатах с пулеметными лентами и гранатами на поясе. На какое-то время на Невском было перекрыто движение автотранспорта, и проспект был занят конницей в буденновках, за ними летели тройки, запряженные в тачанки с пулеметами “максим”, а один пулемет было установлен на верху старинной кареты, запряженной шестеркой лошадей “цугом” (т.е. попарно, одна пара за другой).

Днем от огорченья я никуда не ходил, сидел работал, как и все остальные дни. Вечером пытался 4 раза дозвониться вам, но уже в первом часу ночи телефонистка все еще говорила, что 28-01 не отвечает. Я решил, что вы уехали на косу, и лег спать.

. Напиши мне, сынка, как идут твои дела, что тебя занимает, кроме школьных забот. Как музыка? Слышал здесь смешную песенку на мотив “цыганочки” (с припевом “Эх, раз, еще раз”): “Я сижу на берегу, не могу поднять ногу. Не ногу, а ногу! Эх, все равно не могу!”

Крепко тебя целую,

Отеска».

2. А вот письмо матери, раскрывающее подоплеку предыдущего письма отца. От него имеется конверт, правильно заклеенный, а после вскрытый, с надписью карандашом чужой рукой: «Никите» и более поздней: «ноябрь 1967», маминой рукой. Судя по всему, передавалось с оказией, но потом как-то вернулось маме.]

«11 ноября [1967] 5 ч. утра.

Ника, я вчера узнала, что Саша Фридман и ты должны быть 13-го на заседании в Москве. Я собиралась тебе писать, пошлю письмо с ним.

Я пишу не для того, чтобы оправдываться перед тобой. Я очень перед тобой виновата, я знаю это и не хочу умалять своей вины. Но по-прежнему думаю, что правда и откровенность лучше всего. Не знаю, как ты объяснил мое поведение, лучше или хуже, чем было на самом деле. А было так:

Я действительно решила послать Сашу к тебе на праздники, и верила, что хотя мне и будет трудно, я смогу это сделать. Сам понимаешь, к чему бы тогда моя телеграмма первая? Просто думала, что ты позвонишь тогда, когда и билета не достанешь и Саша окончательно настроится на косу. Когда ты позвонил, страх схватил меня: как же я буду расставаться с Сашкой? Но обещала, надо, должна. 6-го утро просидела на телефоне, пыталась дозвониться до аэровокзала, потом до ж.д. вокзала, все неудачно. Поехала на вокзал, взяла билет. В голове постепенно все вытесняет одна мысль: Сашенька уезжает, я одна. Гоню ее. Так надо, ты ведь тоже скучаешь. Готовлю, стираю, чищу дорожные вещи. Когда Саньки нет, реву. Ночью не сомкнула глаз. Уже не могу столкнуть иглу, она ходит по одной борозде Сашенька уезжает. Тоска. Что делать? Стоит ком, внутри все сжалось. Утром пронесло. Рано встала, погладила ему брюки, заштопала носки, доварила курицу. Время приближается к разлуке, теряю контроль над собой. Одну и ту же вещь кладу в чемодан, вынимаю снова. Не могу расстаться, Сашенька, голубчик, родной, не могу расстаться. Что делать? Взять билет хоть какой-нибудь, хоть сидячий, хоть побыть с ним в дороге, в поезде. А там ночевать на вокзале или у Таршисов? Хоть быть с ним в одном поезде, на сутки раньше снова увидеть его и ехать с ним обратно вместе? Ведь не поймешь ты этого, обозлишься, увидев, что я приехала в Л-д, и, бог тебя знает, как расценишь. Нет, так нельзя.

Помогло и то, что Санька ехать в Л-д не хотел. Не обижайся, из этого ничего не следует. Конечно, он страшно любит тебя. Но он ведь очень настроенческий. Раз ты не звонил, он настроился на косу. Я немного направляла его на Л-д, но твое молчание заставляло делать это осторожно и оставить возможность для отступления. Он же ни разу не спросил. Правда, это можно объяснить и тактом. Сказала ему о твоем звонке. Он а почему папа сюда не приедет? Что он нашел в Л-де?

  • Сынок, папа там работает.

  • Так как же, он будет работать, а я буду сидеть один?

  • Нет, на праздники папа будет с тобой.

  • А что мы будем делать? Не люблю я Л-д.

  • Папа всегда найдет, как интересно провести время, ты же знаешь. А в Л-де много интересного.

  • А как же я тебя одну оставлю?

  • Я подожду тебя. Ты скоро вернешься.

  • А нельзя не брать билет?

  • Сынка, зачем же ты обещал папе приехать?

  • Я не знал, что это будет. Я думал мы поговорили только.

  • А теперь ведь папа хлопотал, ждет. Он обидится и подумает, что я не пускаю.

  • Да, ведь я твоя радость и его радость. Я больше бываю с тобой. Я побуду с ним в праздники и вернусь к тебе. Ты не будешь без меня плакать?

Позднее.

  • Жаль, что он не может приехать к нам на косу. А ск. времени идет поезд?

  • Уедешь сегодня в 2 ч., а завтра утром в 11 уже будешь в Л-де.

  • Значит я целый день праздника буду один в вагоне?

  • Ну, ничего. Я тебе дам интересную книгу в дорогу.

Вижу, не хочется ему ехать. Мне расставание мука. Так ли ты ждешь его? Что ж не звонил? Я бы и на одну кровать в номер притащила и 20 раз позвонила. Вспомнила твою реакцию весной, когда отрывала от себя Сашу на м-ц. Ты не обрадовался, не был благодарен мне, а возмутился, что срываю планы. Понимал ли ты, что значило тогда для меня расставанье с ним? Знаешь ли какого напряжения мне стоит сейчас удерживать тоску, не давать ей задушить меня? Я могу уже не реветь, могу говорить о погоде, интересоваться жизнью близких мне людей. Но не могу оставаться одна, не могу работать головой. Могу мыть окна, стирать, работать руками. Читать почти не могу. Чаще вожу глазами по строчкам, а мысли все об одном. Работать трудно. Все силы уходят на то, чтобы боль, тоску, тяжелые мысли отодвинуть хоть чуть назад, хоть маленький сектор выгородить в голове, освободить от них, заливающих все, и заставить его работать, заполнить другим. Санька, вот, что держит меня.

Этот праздник мучителен уж тем, что он первый без тебя. Ты скажешь: не разумно, не логично, сколько же можно, уже 2 м-ца, уже 6 м-цев. Не знаю сколько можно. Видно это определяется тем, что это значит для меня. Ведь все люди разные. Ты можешь подстегнуть свою волю, и она зажмет воспоминания, не угодные и беспокойные для тебя?

Я и так со страхом ждала этих праздников. Но мысль, что Саньке праздник должен принести радость, держала меня.

Думалось и так. Во всем этом одно светлое пятно Санькино отношение ко мне. Он понимает, что я пыжусь дать ему все, что могу. Видит, как мне это трудно. И сейчас уже понимает это. Он платит мне привязанностью, доверием, откровенностью, верностью. В мае он бросил меня больную и не обернулся, пошел за папочкой навещать чужого дядю13. Во время моей болезни летом он был по-взрослому внимателен и заботлив ко мне. Сейчас ему тяжело расставаться со мной, я это вижу, он искренне озабочен: а как же ты? И неужели я должна вот это единственное, что у меня есть, сама разрушать? Сейчас я его буду убеждать, ничего, сынок, бросай, я переживу, а потом он и сам убежит? Зачем сидеть с больным и грустным ч-ком, когда можно от него убежать куда-нибудь, где веселее и интереснее? Надо ли мне самой развивать в нем чувство эгоизма? Подрывать чувство верности и товарищества ко мне? Подрывать то, что держит меня?

Время подходит к отъезду. Сынка, скажи мне откровенно, где бы тебе больше хотелось провести праздники? На косе, но я не хочу обидеть папу.

  • М.б. мне дать телеграмму ему, что ты остаешься?

  • А он на меня не обидится?

  • На тебя нет. Я возьму вину на себя.

Дала тебе телеграмму. Вернула билет. Звонюсь домой. Санька открывает, обнимаемся и стоим молча обнявшись в коридоре. Потом он говорит: Ну что, спасла меня и сама рада? Если до этого у меня были сомнения м.б. Санька из чувства такта, желания не обидеть меня, говорит, что хочет остаться на косе (он уже умеет контролировать свои чувства и не всегда по-детски выдает все, что на душе), то после этих слов я поняла, что ему надо было совершить над собой насилие, чтобы ехать. Еще раз говорю тебе, он, конечно, очень любит тебя. Те мысли, что он высказал, я написала тебе. Основные ли они? Нет ли у него еще каких, более важных, которые определили его поведение, но которые остались невысказанными? Суди сам.

Как после мигрени, спазм стал постепенно проходить, в голове появились другие мысли, простые, обыденные: надо сходить за хлебом, принести кефир на вечер, но игла сошла с единственной борозды. Вечером усталость, благодарность кому-то, что страшная рука отпустила меня, что Саша со мной. И за всем этим мысль: а как же он? Как смягчить ему боль? Что подумает? Простит ли? Поймет ли? Эта мысль и сейчас гложет меня все сильней и сильней.

Виновата. Можешь ли понять и простить?

Анютка».

* * *

Состояние, в котором в ту пору пребывала моя мать, не было случайным и немотивированным. Я ничего тогда не знал наверное, всей подоплеки, наблюдая события только со своей колокольни, не имея полного обзора. Но вспоминая те годы, сопоставляя мысленно события и даты, я вижу, что разрушение мамы изнутри шло по нарастающей всю вторую половину 1967 года, пока в январе нового, 1968 года не привело к ужасному финалу. А теперь, когда в моих руках наконец сосредоточился весь семейный архив, стало понятно, почему. Я могу процитировать жесткое и даже жестокое письмо, оставленное отцом матери перед своим отъездом (как можно думать, с Набикановой в Крым) 3 июля 1967 года. В нем нет обращения по имени, оно коротко и сухо:

«Прости, что уезжаю, не попрощавшись с тобой. Я не скрывал того, что уеду. Все, что у меня было сказать тебе, я сказал, остальное было бы, наверное, новой неправдой. О наших отношениях ты знаешь все; о том, что касается тебя и Саши, ты решаешь по-своему, т.е. никак, или не говоришь мне. Это заставляет решать меня. Пожалуй, это даже справедливо, т.к. мое же решение оставит меня без сына, без дома и, может быть, даже без той самой работы, из-за которой все началось много лет назад. Вероятно, в какой-то мере ты можешь считать это возмездием за ту боль, которую я тебе причинил.

Это не упрек, просто я хорошо понимаю я долго над этим думал, что у меня нет другого выхода, если не лгать снова и снова тебе, Саше, себе, другим людям.

Саше дурное обо мне не говори. Я люблю его и хочу остаться для него отцом; надеюсь, что смогу, как только пройдет эта пустота, которая осталась от всего, что было. Именно пустота, зла у меня нет, ты знаешь.

Ключ от квартиры я беру пока с собой, т.к. мне могут понадобиться еще мои бумаги, книги, может быть кое-какие вещи. Когда сам не знаю, а вас может не оказаться на месте.

Деньги на лето оставляю вам на книжке, она в большом ящике письменного стола.

За квартиру я уплатил до августа включительно, за телефон до сентября, за свет и газ хватит уплаты в аванс наверное до сентября.

Прощай. Постарайся отнестись к тому, что произошло, разумно. Береги Сашку.

Никита».

Итак, все рухнуло.

Только счастливое сочетание некоторых случайностей предотвратило еще худший конец, спасло судьбу мою и мамину. Дело в том, что в нашей квартире в то время жили еще два симпатичных существа. Это, во-первых, мой пес Куська, в котором просматривались гены болонки, сильно отягощенные посторонним вмешательством. А во-вторых моя учительница музыки, молодая и стройная красивая женщина, которую за огромные темные глаза мы прозвали Лемуром. Она только что потеряла мать, осталась сиротой, ей было тоскливо одной в их квартире, и мама предложила ей пожить у нас: два горя заключили союз в поддержку друг друга. Лемур спала в большой комнате, где и мама, на второй половинке дивана, которая легко превращалась в отдельное ложе. В роковом январе Лемур и Куська сыграли во многом спасительную роль.

В ту памятную ночь по каким-то личным причинам отец ночевал дома, на раскладушке в своем кабинете. 28 января 1968 года был обычный будний день, но меня не отпускало внутреннее напряжение. Потому что накануне мне приснился жуткий и странный сон: будто я глубокой ночью стою на пороге нашей большой комнаты, а там на столе лежит моя мама в гробу среди горящих во тьме свечей. Я хочу подойти к ней, но какая-то сила меня не пускает, я не могу двинуться, и только слезы ручьем текут у меня по лицу. Я проснулся с фразой почему-то из шекспировского «Гамлета» на устах: «Несчастья начались, готовься к новым», которая потом весь день не выходила у меня из головы.

В таком взвинченном состоянии я лег спать, а в середине ночи меня разбудил Куська, который сидел у меня под кроватью, трясся мелкой дрожью и глухо брехал, так, как никогда не лаял ни на своих, ни на чужих. Я попытался, как мог, его успокоить, и только стал задремывать, как услышал железный лязг и грохот, а через несколько секунд отчаянный крик Лемура: «Никита Борисович!! Сашка!!!». Мы с отцом влетели в ванную и увидели лежащую на полу стремянку и висящую в петле из грубой пеньковой веревки, перекинутой через трубу на потолке, мою маму. Отец подхватил ее и приподнял, а я пулей слетал на кухню за ножом и перерезал веревку, встав на ванну. Мама была в потертом халатике поверх ночной рубашки. Отец на руках отнес ее в комнату, положил на диван. Через несколько минут он вышел к нам и сказал, что она жива. Было между четырьмя и пятью часами ночи 29 января. Мое предложение вызвать скорую отец не принял и правильно сделал, иначе мать запихнули бы в психушку по правилам того времени.

Перед тем, как идти утром в школу, я зашел к маме. На ее шее я увидел отдающую желтизной багровую полосу, всю состоящую из мелких красных точечек след сдавившей горло веревки. Говорить она еще не могла, было больно. Но глаза были открыты, она видела меня, реагировала на мою речь. Если верить ее позднейшему рассказу, который она не раз повторяла прилюдно, я сказал ей тогда с обидой: «Как же ты могла меня оставить?! Я ведь тоже хотел так поступить, но подумал: а как же ты?». По ее словам, эта фраза спасла ей жизнь, заставив внезапно образумиться и переключиться со своих переживаний на судьбу сына, которого она чуть не сделала сиротой, сосредоточившись вся лишь на своей боли. Не думаю, что я говорил тогда правду, но мне во что бы то ни стало надо было найти такие слова, которые остановили бы ее от повторной попытки самоубийства, и мне это удалось.

В ночь, когда я пишу эти строки, моя мама еще жива, ей 93 года, и она еще любит жизнь. Если ее слова правда, то я спас не только ее, но и себя. Потому что мне совершенно ясно, что было бы дальше, если бы мать всетаки покончила с собой. Отец бы, конечно же, все равно женился на Маргарите, он не привык отступать (поступок матери вызвал у него не сочувствие, а пущее раздражение, ожесточение). А я бы как Бог свят! зарезал Маргариту и пошел бы по тюрьмам и лагерям, вся моя жизнь покатилась бы под откос. Но к счастью этого не случилось, ангел-хранитель уберег, не иначе.

11 апреля того же года мне исполнилось всего четырнадцать лет, но я уже был взрослым по чувствам и разуму человеком. Детство резко оборвалось, началась совсем иная жизнь. Я понимал, что теперь тоже должен нести свою долю ответственности и за себя, и за тех, кого люблю. Примерно за месяц до той трагической ночи (если меня не подводит память) отец провел со мной взрослый разговор, сообщив о предстоящем разводе и попросив ответить, с кем из родителей я предпочел бы остаться. Я сказал, что должен остаться с тем, кто слабее и больше нуждается в поддержке, то есть с мамой. Он грустно улыбнулся, пожал плечами и вышел. Возможно, он не считал мать такой уж слабой, и был в этом, в общем-то, прав, если смотреть из наших дней, но в то время это было совсем не очевидно. Мое решение, однако, он принял без возражений.

А вот требуя развода и обсуждая этот же вопрос с мамой, он был далеко не так толерантен, заявив ей, что она, в отличие от него, ничего не сможет дать сыну в плане образования, кругозора, воспитания жизненной и гражданской позиции, характера и т.д. Давил на сознательность, призывал не быть эгоистичной и исходить из интересов ребенка. Безжалостно бил едва держащегося на ногах полумертвого противника. Был жесток в своем слепом стремлении к полному счастью и свободе. Но мне перечить не посмел, отнесся к моему выбору с уважением. В итоге я остался с матерью.

Поставив целью развестись с мамой в кратчайшие сроки, отец 9 марта 1968 г. объяснился с нею письменно таким манером (в письме опять-таки отсутствует какое-либо обращение, какого требует элементарный этикет):

«Я пишу это письмо после того, как долго обдумывал и взвешивал все, что у нас произошло и что может произойти.

Прошу тебя принять его по возможности спокойно, по деловому, не поддаваясь минутным настроениям и помня о Сашке.

Еще год назад на твой вопрос, стремлюсь ли я к формальному разводу, я отвечал, что он мне не нужен, и это было правдой. Мне нужно было только уйти из атмосферы многолетней лжи и неискренности. Но в последнее время, особенно после январских событий, я понял, что этот шаг неизбежен и необходим по целому ряду причин. Расставаясь, мы должны стремиться сделать это так, как оно есть на самом деле как очень разные в сущности своей люди, а не как измучившие друг друга враги. Если в наших отношениях не поставить эту логическую точку, неизбежны накопление зла с обеих сторон и новые взрывы, конца которым не будет всю жизнь. Это не нужно никому, а Сашке особенно. Когда он подрастет, да и сейчас, ему легче будет думать о неудаче в жизни своих родителей, чем об их вражде.

Кроме того, как я понял, ты приняла решение остаться в Калининграде и сделала определенные практические шаги в этом направлении. Хорошо, что у тебя появляется хоть какая-то определенность. Но чтобы просто мало-мальски организовать бытовую сторону жизни, не прибегая к опротивевшим уловкам и ни перед кем не унижаясь, мы должны юридически оформить прекращение уже несуществующих отношений.

Разумеется, всю процедурную и материальную сторону дела я возьму на себя.

Я не буду больше тревожить тебя своими приездами домой. Кроме того, в апреле я вообще не вернусь в Калининград, если только не понадоблюсь срочно на работе. Поэтому прошу тебя написать мне по этому вопросу на адрес б. Нади (для меня).

Будь здорова, береги Сашку. Я хотел бы, чтобы мы остались едины в том, что Сашка может испытать несчастье в семье, но не потерю уважения к родителям.

Никита».

Ответа матери не сохранилось, но ясно, что сопротивляться она не могла. И 17 мая 1968 года отец подал в народный суд Октябрьского района города Калининграда такое заявление:

«Прошу народный суд расторгнуть мой брак с гр. Севастьяновой (до замужества Куликовой) Анной Александровной.

Основной причиной, побуждающей меня просить об этом, является давнее и полное несходство характеров14. Только привязанность к сыну Александру (1954 г. рождения) мешала мне сделать этот шаг раньше, заставляла продолжать совместную жизнь, делать безрезультатные попытки сохранить семью.

Сложившиеся в настоящее время отношения отрицательно сказываются на воспитании сына и совершенно исключают возможность дальнейшего совместного проживания. В результате в течение последних полутора лет я не живу дома, несмотря на напряженную работу.

Формальное сохранение фактически несуществующих семейных отношений в этих условиях не может быть оправдано даже с точки зрения интересов ребенка.

Все свои обязанности по отношению к сыну я сознаю и намерен выполнять»15.

Что ж, если бы все дело обстояло именно так и только так, как изложено в мартовском письме и этом заявлении, то возразить было бы нечего. Хотя о каком «давнем и полном» несходстве характеров могла идти речь, если с момента переезда из Москвы и до фактического разрыва прошло едва семь лет, брак продлился двадцать один год, а всего история их отношений насчитывала тридцать два года?! О какой «атмосфере многолетней лжи и неискренности» говорил отец? С каких пор мои мама и папа оказались «очень разные в сущности своей люди»? Перечитывая стихи и письма отца матери с 1939 и по крайней мере до 1964 года, совершенно невозможно поверить в эту нелепую, наспех и по чужим шаблонам составленную отцом версию разрыва. Не подтверждают ее также письма и стихи, предварявшие и сопровождавшие его возвращение к нам впоследствии. Непонятно и о каких «попытках сохранить семью» с его стороны идет речь в иске.

Через неделю, 23 мая 1968 года суд удовлетворил просьбу отца и расторг его брак с моей мамой16. У двух разделившихся половинок некогда единой семьи началась у каждой своя жизнь. Не место здесь описывать нашу с мамой судьбу. А что касается отца, то он, завершив очередной 22летний цикл своего пути, начавшийся в 1946 году соединением двух судеб, торопился закрыть эту страницу и со всей энергией устремился к новой жизни, к новому счастью.

* * *

К новому счастью устремился не он один.

Его Маргарита («Маргарита»), женщина железной воли, не собиралась останавливаться на полдороге и стремилась как можно скорее закрепить свои позиции законным браком, для чего ей так же требовался законный развод. Она тоже очень-очень хотела быть счастливой. Но чтобы стать счастливой, ей нужно было разбить не одну, а две семьи. Это ее, конечно, не остановило. Да и кто остановил бы родившуюся в год быка под знаком козерога женщину, рвущуюся к своему желанному мужчине?

Муж ее, тем временем, находился в плавании и попал где-то у далеких берегов Туниса в тяжелую передрягу, их судно едва не затонуло в бурю, получило тяжкие повреждения, но чудом спаслось. Когда опасность миновала, все члены команды стали получать от переволновавшихся родных радостные телеи радиограммы с поздравлениями по случаю чудесного избавления от гибели. Ну, а капитан Николай Набиканов вместо этого получил от жены жесткое требование о разводе. Ремонт судна надолго задержал советских моряков в Тунисе; почти год, считая с отправки в Одессу и до возвращения в Керчь, они не были на родной земле. Все это время Набиканов переписывался с родными, переживавшими его семейную катастрофу. В архиве отца я обнаружил письма Николая Федоровича, которые ни Маргарита, ни отец по каким-то своим причинам не стали уничтожать, сохранили. Возможно в качестве своего рода покаяния. Привожу здесь весьма выразительные выдержки из письма, написанного жене 14 августа 1968 года из Африки:

«Я тебе уже писал, что мне сообщили из Калининграда и Севастополя про твое поведение. Теперь я знаю, что ты спускалась этажом ниже к еврею, который еще в Москве волочился за тобой, обещав квартиру17. Ясно, за то, что отдашься ему. Мне не известно, чем в Москве это кончилось. Но чем кончилось в Калининграде теперь мне известно. Очень жалею, что я раньше об этом не знал. Я бы набил морду и ему, и тебе. Теперь я знаю, что ты живешь с Севастьяновым, этим подлецом и порядочной сволочью. Я знаю, что все эти поездки в командировки, это поездки на свидание к этому подлецу. Мне известно, что тебя вызывали в горком партии за твое неблаговидное поведение, а говоря простым языком за блуд. Мне известно, что ты все делала (я это испытал, поэтому я и сам знаю), чтобы меня вынудить взять развод. Мне известно много другого. Я только теперь понял, насколько ты жестокая, подлая женщина. Разбить две семьи ради своего благополучия это уже подлость, не знающая границ. Скажи, какая честная, порядочная женщина, жена сделает такое, какая жена напишет подлое, коварное письмо в рейс. Никогда не сделает такого. Это ты только способна на это. <.> Мне сообщили, что твой подлец юридически 15/VII-68 оформил развод. Ваша операция, блестяще разработанная, подходит к концу. Теперь остается очередь за тобой. Я тебя упрашивать и умолять не буду. По приезду в Калининград я тебе дам согласие. Если бы ты была порядочная, честная женщина или жена, я тебе сейчас все выслал бы для развода. Но я знаю, что ты человек, который способен на любую подлость, так же как и способен твой подлец. Поэтому мы вместе будем оформлять по приезде развод. У меня будут письма, фотографии и два человека в Калининграде обещают мне быть свидетелями. Поэтому вся вина за развал двух семей ляжет на тебя. Я с вами разделаюсь. <.> Ты хотела, чтобы я уехал из Калининграда. Я не уверен в успехе, но все свои силы приложу, чтобы ты с треском ушла из института и вылетела, как пробка, из Калининграда. Все силы приложу, чтобы добиться успеха и по отношению к твоему мерзавцу. Не могут люди с подлою душой возглавлять кафедры и носить партийные билеты. <...> Еще раз повторяю, что к моему приезду обеспечь себе жилье. Я хочу по-хорошему, чтобы ты ушла через двери. Не уйдешь, уйдешь через любое окно. Я тебе обещаю. Ты страшный человек. Прожить 17 лет и не знать, что рядом с тобой лежит подколодная змея. 17 лет выжидала, чтобы ужалить. Я приеду и постараюсь тебя ужалить так, что ты всю жизнь будешь помнить. Ты столько принесла мне горя и страданий, что без всякой жалости задушил бы тебя, как самую паршивую тварь. <...>

P.S. Я тебя предупреждал, что честные люди тебя и твоего подлеца осуждают, не простят вам развал двух семей. Ты тогда ответила, что вроде плевала я на общественное мнение, а враги используют, чтобы тебя, вернее на тебе отыграться. <...> Учти, что все будут на моей стороне. Мне и сейчас пишут, что я прав, мне сочувствуют, а тебя и твоего подлеца осуждают. Но когда я приеду, ты только тогда поймешь, насколько ты находишься в зыбком положении. Как ты будешь ходить по улице. Как ты сейчас ходишь. Ходишь потому, что нет у тебя ни стыда, ни совести. Я очень хочу скорее бы прийти в Калининград и надавать тебе с большим удовольствием пощечин. Я думаю, что я это сделаю. Ты заслужила этого...».

Прибыв в Калининград из Туниса, он выполнил свое обещание, о чем Маргарита впоследствии напишет в судебном иске так: «16 декабря 1968 года Набиканов оскорблял меня, начал душить в присутствии дочери. Девочка была настолько потрясена, что я вынуждена была уйти вместе с ней и некоторое время проживать у супругов Рындиных». Затем МВ с дочерью устроились жить в студенческое общежитие.

Через четыре дня Николай попытался встретиться и с моим отцом, о чем свидетельствует такая записка: «Маргарита Вячеславовна! Я приходил на кафедру ТУК к Севастьянову по очень важному вопросу хотел показать ему, как учат подлецов, которые бросают своих жен и сыновей и заглядывают под чужие юпки (sic!). К великому сожалению его не застал на кафедре. Он в отъезде. На кафедре я попросил, чтобы ему передали, что я буду у него под Новый Год. Поздравлю его с наступающим Новым Годом и преподнесу ему хороший подарок. С искренним “неуважением” Набиканов. 20/XII-68 г.».

Отцу, естественно, вмешаться в набикановские разборки никакой возможности не было, драться с Николаем он не мог по многим причинам. Ему, кстати, тоже было негде жить (жил он в своей лаборатории). Все, что он мог это зарегистрировать «честный брак» с МВ, что и было сделано 14 марта 1969 года, ровно через два месяца после ее развода.

Набиканов по приезде в Калининград и нам с мамой нанес визит. Я помню его, загорелого, видного собой, в красивой капитанской форме. Он был в высшем градусе негодования, делился с нами своей обидой, гневом. Сочувствовал нашему горю. Не скрывал своего отношения к Маргарите и к моему отцу, винил его, не стесняясь в выражениях. Досталось и Светке, предавшей, по его мнению, своего отца.

В то время мы с мамой этой темы в наших разговорах еще не касались. Оба деликатничали, щадя друг друга. Но у меня к концу 1968 года, увы, уже не оставалось никаких сомнений относительно роли МВ в трагедии нашей семьи, я считал ее ловкой соблазнительницей и винил более ее, чем отца, давшего слабину. А за отца, которого я всегда обожал, мне было обидно, стыдно, я не оправдывал его, позволившего играть собой и нами. Стыдно было и за себя, за то, что так идеализировал его, долго не видя в упор нечистой подоплеки событий. Трагедия, участником которой не на шутку был я сам, которая едва не сделала меня сиротой, на моих глазах пошлейшим образом обернулась вдруг низкопробным фарсом, и это приносило дополнительные мучения, которые всегда доставляет развенчание кумира. Ведь одно дело крушение нашей семьи и любви моих родителей из-за накопившихся противоречий, несходства жизненных установок, характеров, и совсем другое дело вульгарный адюльтер до утраты контроля над чувствами. А то, что отец в своих идеальных романтических представлениях не видел всей его вульгарности, еще больнее резало мне глаз.

Набиканов внес в эту картину дополнительные живописные мазки, правда не в моем присутствии. Но мама мне впоследствии рассказала, какую версию событий поведал он ей. А состояла эта версия в том, что капитан, нередко бывая в загранплавании в разных странах, посещал там бордели, где изначально простой советский человек научился весьма искусным штучкам в области секса. Которым затем, вернувшись в Калининград, в семью, обучил в свою очередь собственную жену. Чем и вывел ее на всю жизнь из сексуального равновесия, если можно так выразиться (к чему у нее, козерога по европейскому гороскопу, и без того была предрасположенность). Что ж, недаром считается, что умные мужчины не женятся на распутницах и не развращают своих жен, ибо тем самым готовят их для других мужчин. Вот и живой пример тому.

Моя мама потом всю жизнь считала, что именно это превосходство соперницы и послужило главной причиной ухода к ней отца. Но я так не думаю, просто эта версия льстит маме. А все дело тут, в первую очередь, в том сложном переплетении общественных и личных мотивов в душе отца, которое я описал выше. И в житейской неопытности, незащищенности матери, не сумевшей выстроить мудрую стратегию, чтобы спасти семью (ей бы перетерпеть, смолчать, закрыть на что-то глаза, наступить на свои чувства, но это было свыше ее сил). Ну и, конечно, в железной хватке МВ, заключавшейся как в ее уме и душе, так и в том, о чем рассказал Набиканов.

Ну, что бы ни думал капитан Набиканов по поводу происходящего, а дать развод супруге ему пришлось. Квартиру ему в конце концов выделил Институт, а отец с Маргаритой остались на Сержанта Колоскова. Но вернусь в начало 1969 года.

В то время я считал, что отец продолжит жизнь ученого отшельника в своей лаборатории, пока мы не разменяем нашу квартиру, любимое родовое гнездо. Он и вправду жил в Институте. Что до его отношений с МВ, я почему-то не ждал, что они завершатся переходом отца в другую семью. Ну, ушел и ушел, но променять нас, меня. Предать. Это казалось мне невозможным. Я не понимал, что в сознании отца не существовало важнейшей для человека (да и для всего живого) грани различия «свой чужой». Он, ненавидевший всякую собственность вообще, не мог взять в толк, как кто-то может рассматривать его, свободного человека, имеющего право на любовь, на счастье, как нечто «свое». Отсюда, кстати, его бешеное неприятие попыток матери, по его мнению, превратить его в свою собственность. Отсюда же и его непонимание меня, видевшего в нем своего и только своего родного отца и не могшего стерпеть иной реальности. Он искренне не считал, что как-то предает меня: ведь он же меня любил! Именно по этой причине он, вообще-то очень деликатный и чуткий к другим, мог допустить, и не раз, в отношении меня совершенно дикую, ужасающую бестактность.

Так, например, во время нашего путешествия по Жиздре, он вдруг решил поделиться со мной одним из творческих достижений и с добродушным весельем, ожидая моего одобрения, зачитал мне такое стихотворение:

Кому какая разница,
Когда и где жила
Веселая проказница,
Проворна и мила.

Ну просто до того мила
Не может быть милей!
Она меня знакомила
С обидою своей:

У мамы нет фантазии.
Она меня корит:
«Какое безобразие»,
Мне мама говорит, -

«Опять игрушка сломана,
Опять в углу сарай!»
Как только входит в дом она
Ложись и помирай!

И т.д. (стихотворение довольно длинное).

Что говорить, с точки зрения версификации опыт удачный. Но я-то мгновенно понял, что речь в этих милых стишках идет о Светлане и Маргарите, и меня как будто варом обдало от вспыхнувшей ревности. Он не имел права писать такие интимные стихи о чужих, о посторонних, а они не имели права на такие его стихи о себе! Я замкнулся и не порадовал отца восторгом ценителя.

А то уже много позже, году в 1975, когда на его попечении были и Светка, и мой двоюродный младший брат, отцовский племянник Михаил, оставшийся сиротой, он вдруг так же бестактно и простодушно заявил мне, что я-де самый благополучный из всех его детей. «А у некоторых я еще и единственный!» отрезал я ему, взбешенный, непримиримо, чем немало смутил его, выросшего в людях и не понимавшего самой сути семейных тонких отношений, не понимавшего, что никогда нельзя ставить на одну доску своих, родных и чужих, неродных...

Тем более в 1960-е годы мы смотрели на вещи совсем разными глазами. Я-то полагал: ну, погулял и погулял, на весь свет осрамился сам, осрамил Набиканова и нас, но пора и прекращать эту затянувшуюся людям на смех неприличную ситуацию двойной супружеской измены. Но он, всегда такой щепетильный и самолюбивый, искал из этой соблазнительной ситуации «приличный», «благородный» выход и не собирался отступать.

Пушкиным недаром сказано: «Но примешь ты смерть от коня своего». Исполнение заветных желаний несет в себе угрозу разочарования. Истинная цена отношений отца с Маргаритой вскроется довольно быстро после того, как они оформят их официально. Однако глядя в прошлое сегодня,

полвека спустя, я все отлично помню и понимаю, что отцом двигало своего рода помрачение, ослепление, самообман, морок. Он, что называется, «закусил удила». А если говорить теоретически, он спутал, смешал параллельные миры, чего делать нельзя никогда.

Мама после неудачной попытки свести счеты с жизнью продолжала весь год серьезно болеть. Она исхудала настолько, что у нее оторвалась одна почка (диагноз: блуждающая почка), ее положили в больницу. Все же, видимо, после той жуткой ночи 29 января она, пройдя крайнюю точку отчаяния, взяла курс на возвращение к жизни, хотя бы ради меня. Она сопротивлялась болезням, стала выкарабкиваться изо всех сил, но физически была еще слишком слаба и здоровье никак не стабилизировалось. Время от времени она вновь попадала в больничную палату, оставляя меня на попечении Лемура. Однако суровая закалка не прошла даром, и стержень ее духа заметно окреп18.

Вся наша семейная и околосемейная история была, конечно, на слуху в Институте, о ней знали все, обсуждали. Отголоски доходили до матери; ей, в основном, сочувствовали, а Набиканову осуждали. И наши семейные друзья (а они все были из институтской среды), хоть и не рвали с отцом, но навещали и поддерживали, в основном, мать и были милы со мной. Бывали, конечно, и исключения из этого правила, ибо некоторые были «и нашим и вашим», как, например, Эпштейн (о чем я узнал недавно).

Закончился 1968 год, начался 1969-й. Отец время от времени встречался со мной, но боюсь, что от моего былого искреннего и пылкого обожания к этому времени мало что осталось. Я стеснялся говорить с ним о его связи с Набикановой, попрекать его слабостью, изменой. Он не заговаривал со мною на эту тему, я также проходил ее молчанием. Так что, хотя мы общались более-менее нормально и делились рассказами о делах я в школе, а он в Институте, но он чувствовал с моей стороны холодок и искренне не понимал моего отношения, был убежден, что это мать настраивает меня против него. Хотя все было как раз наоборот, и она делала все, чтобы смягчить мои резкие суждения. Она ведь продолжала его любить и ни за что не хотела, чтобы я причинил ему боль, чтобы я терял уважение к отцу, рвал с ним отношения.

Тем временем я чувствовал, что хоть это и весьма неловко, но рано или поздно, а объясниться с отцом будет надо. Мне было трудно, я долго набирался духу. О том, как это было, я рассказал в своем мемуаре «Мое святое и чудесное». Позволю здесь себе автоцитату, хоть она местами и резковата:

«...Я расстался с отцом. Долгое время я не хотел вначале видеть и понимать, а потом верить, что его уход связан не с назревшими разногласиями с мамой (это я еще мог принять, видя ее сложный характер), а с внешней причиной. Но постепенно факты и фактики сложились в общую картину, и то, о чем давно знали все окружающие и моя мать, стало очевидно и мне.

.Отец, как я сформулировал для себя, не просто изменил матери (с кем не бывает), но сменил семью, изменил семье, а значит и мне. А это уже совсем другое дело, тут предательство.

Когда я понял это, я совершил свой первый в жизни мужской поступок. В день рождения отца 2 февраля я пришел к нему в каморку над лабораторией-бассейном в институте с подарком: моим художественным портретом из фотомастерской. Посидели, поговорили о том, о сем, выпили по бокалу коктейля с белым токайским вином. Потом пошли гулять и как-то оказались на льду озера имени Тельмана. Была ночь, звезды, темное небо, белый снег.

Я сказал отцу, что у меня есть к нему просьба. Мне хотелось удержать его от последнего шага, делающего невозможными наши отношения, я хотел дать ему шанс не предавать нас до конца. Я мог простить боль и горе, вызванные объективными обстоятельствами ну, не сложилась семейная жизнь (хотя в глубине души все знали, что это не так, семья была прекрасная, пока не появилась эта тварь), бывает. Но я не мог простить банальность и предательство, совершенные из-за наглой и распутной бабенки. Мне невыносимо больно и стыдно было видеть сердечное помрачение пожилого, полуседого, такого близкого мне человека, видеть его в жалкой роли соблазненного лоха. Пошлая подоплека краха нашей вселенной была мне нестерпима.

И я сказал ему посреди ледяного озера, что прошу не вступать в брак с МВ.

В ответ я услышал не смущенную и неловкую от разоблачения, а напротив, несколько надменную речь. Что-де, во-первых, отец свободный человек, а не чья-то собственность, и мой подход невзрослый (отец долгое время считал, что меня настрополила мать, ревнуя, хотя она до того ни полслова со мной по данному интимному вопросу не обмолвилась, считала это неловким, стыдным). А во-вторых, что я опоздал со своей просьбой, ибо заявление на регистрацию брака уже подано (об этом он со мной почему-то не советовался и меня заранее не оповещал, это был сюрприз)19.

В таком случае, сказал я, нам с ним лучше больше не встречаться, и я прошу мне не звонить и ко мне не приходить. И быстро ушел от него по ледяной тропинке.

Случилось страшное. Трагедия нашего дома, в которой роль отца мне казалась не менее, по-своему, драматической, чем роль матери, а мои права и интересы на этом фоне вообще не имели значения, превращая меня в высоко жертвенный персонаж, обратилась в трагифарс, где отцу досталась роль одураченного, ослепленного распутной авантюристкой самца, забывшего честь и долг (или, что еще хуже смешнее, нелепее ложно их понявшего), мать превратилась в вульгарно брошенную постаревшую и надоевшую жену, а меня променяли на уют нового семейного гнездышка, где весело щебетал другой птенец, ставший моему родному отцу внезапно тоже родным и близким (чему была уйма свидетельств). Персонажи испанской комедии нравов, да и только!

Отец потерял мое уважение, и это было страшно. Он не достойно и красиво разошелся с мамой, жить с которой стало невтерпеж (что я с горечью, но мог принять), нет, он предал нашу семью наш мир, наш космос со всем чудесным, светлым, красивым и добрым, чего в нем немало было. Предал свое, родное, предал и меня лично. Променял все на чужое. Я не мог и не хотел этого простить. Понимал своим юным сердцем: такое не прощается.

Я был безмерно оскорблен этими обстоятельствами, а ненависть к Маргарите во многом стала содержанием моей жизни. Какую школу я прошел! Я ненавидел ее днем и ночью. Как-то столкнулся с ней во дворе, вынося ведро к мусорной машине. “Здравствуй, Саша!”сказала она мне кокетливо, мило улыбаясь (ей никак не удавалось отлепить от меня сердце отца и она, дурища, надеялась навести со мной мосты). “Здорово, сволочь!” врезал я ей сквозь зубы, ненавидяще глядя прямо в глаза. Пятнадцатилетний...».

Такие дела. Так было. Так я думал и чувствовал, так поступал.

Отец не мог смириться с произошедшим. Он не мог поверить, во-первых, что я достаточно уже взросл, чтобы самостоятельно судить его, вовторых, что я уже способен на столь решительный поступок на разрыв с ним, в-третьих, что он чем-то реально заслужил мое осуждение: поначалу он морально оправдывал себя во всей этой истории. Он ведь свободный человек: захотел разлюбил, захотел полюбил. Он совершенно превратно понимал понимал суть произошедшего и органически не мог посмотреть на дело моими глазами. Равно как и я его. Он писал мне спустя девять месяцев после нашего разрыва, 14 ноября 1969 года и эти строки исчерпывающе выражают всю глубину нашего расхождения во взглядах: «Но если говорить о твоих обидах, то на что? На то, что я поступил так, как поступил, не посоветовавшись с тобой и не “вняв” твоим советам? Других причин я не знаю!».

Отец искренне недоумевал: «Что и кто мешает нам заключить “джентльменское соглашение” не трогать этих тем, пока ты сам не захочешь? Разве мало других дел, которые входят в круг твоих и моих интересов: твои жизненные, школьные, литературные планы, книжки, музыка, песни, люди, бродяжничество, политика, наука? Разве нельзя нам с пользой и радостью друг для друга встречаться и толковать обо всем этом и, конечно, спорить?».

Что бы я мог ему сказать на это, будь я еще чуть посмелее, пожестче, постарше? Что брак это отнюдь не свобода, а ее противоположность: ответственность? Что я его любил больше, чем кого бы то ни было, больше, чем маму, верил ему, а он меня предал? Он бы просто не понял этого, с его-то представлениями о своем и чужом, о собственности, о слове «мое». Пускаться с ним в дискуссию на эти темы было бы бессмысленно. Это как раз тот случай, о котором сказано Зинаидой Гиппиус: если надо объяснять то не надо объяснять. К тому же отец наверняка заявил бы, что он не предавал меня, ведь, разлюбив мать, меня-то он никогда не переставал любить и пр.

Я стеснялся ему, взрослому, объяснять элементарное. Я не мог ему врезать «с последней прямотой» мол, та сука, к которой ты ушел, разбила свою и нашу семью, довела мою мать до самоубийства и физического разрушения, а меня до отчаяния. Ты променял «нас» на «них», чужих и враждебных, и еще спрашиваешь, на что я обижаюсь?! Предлагаешь мне с «пользой и радостью» толковать с предателем?! И тем самым самому предать мать, предать себя, свое прошлое, свои чувства? Увы, я не смог бы ему так прямо все сказать, хоть, может, и стоило бы. Да и что бы я услышал в ответ? Что Маргарита Вячеславовна прекрасный человек и самоотверженный работник, настоящий друг, что я ее просто не знаю, чтобы так судить, и что его мечта чтобы мы лучше узнали друг друга и подружились? Нет, отец не понял бы меня.

Он продолжал звонить, писать, предлагать встречу. Я отвечал по телефону односложно и на встречу согласия не давал. Это было со временем тем легче сделать, что летом 1970 года мы с мамой переехали в двухкомнатную квартиру на улице Красной, и встречи с отцом во дворе общего дома уже не могли случаться.

Поистине, в те дни 1969 года он все еще себе не принадлежал, не владел собой, был совсем не тем, каким его знали люди до этого. Тот, кто мог бы невидимкой взглянуть на очередную встречу моих родителей, не узнал бы отца, которого все знали как человека отзывчивого, чуткого, деликатного, доброго, порядочного. Он был, как одержимый, сорвавшийся с привязи и не чувствующий ни своей, ни чужой боли. Взять хотя бы историю с этой новой квартирой (мама рассказала мне ее спустя много лет). Дело в том, что, как я уже писал ранее, наша квартира в институтском доме была самой лучшей. Не высоко и не низко, с большим балконом, окна моей комнаты и папиного кабинета выходили в тихий двор и с рассвета почти весь день освещались солнцем. А все окна набикановской квартиры, не имевшей балкона, выходили на запад, и солнце там бывало только в конце дня, и то летом, да и подниматься надо было пешком на четвертый этаж.

Как я понимаю, победительнице нужна была вся полнота победы и все победные трофеи. Кроме того, жила она в соседнем подъезде, а поскольку дом стоял углом, то мне с балкона по вечерам было видно, как в пролетах окон мелькает отец, взлетая по лестнице на четвертый этаж к новым «своим». Это было неудобно. Да и сталкиваться со мною во дворе подобным описанному образом ей больше, я думаю, не хотелось (матери-то она не боялась, напротив, самоутверждалась, глядя на нее). К тому же, после того, как Николай Набиканов, заявившись в свою квартиру, закатил скандал по всем правилам, его неверная жена, подхватив дочь, вылетела пробкой из дома и вынуждена была ютиться в студенческой общаге.

И вот отец, отстаивая интересы своей новой семьи, явился к маме, чтобы заявить, что оставаясь в нашем, так сказать, семейном гнезде20, она ни много ни мало «запустила руку в институтский карман». Буквально. Как будто мать, вынужденно согласившись в свое время на переезд из Москвы в Калининград, не получила заведомо неизмеримо меньше того, чем пожертвовала!

Ну ладно, мама покорно согласилась, чтобы Институт поменял ей большую квартиру на меньшую (думаю, ей тоже хотелось поскорее избавиться от тягостного соседства). Соответствующее решение состоялось. И тогда отец снова встретился с мамой, чтобы попытать, не будет ли она против, если в нашу квартиру въедет он с Маргаритой и Светой. Чтобы расположиться, очевидно, с Маргаритой в их с мамой бывшей спальне, а Светлане отдать мою комнату с балконом. Чудовищная, доходящая до изуверской жестокости бестактность! Ну, тут уж мать надо отдать ей должное возмутилась и отказала наотрез. Тогда нам на скорую руку предложили квартиру на окраине города с видом на кладбище. Но мать и тут сумела сказать «нет». Тогда нам, наконец, дали хорошую «двушку», оставшуюся от профессора Пробатова, по соседству с первым секретарем обкома. Отец же так и оставался жить в квартире Набикановых21, пока ход событий не заставил его в 1975 году поменять место жительства. Последнего трофея Маргарита не получила.

Мы же, как уже сказано, обустроились на новом месте и пытались начать жизнь заново. Мать постепенно несколько окрепла, справилась с горем, вернулась к жизни и работе. Я старался ей всячески помогать, вместе с нею отремонтировал вдвоем новую квартиру и даже пошел впервые в жизни работать (в пятнадцать лет по чужому паспорту), чтобы построить себе первый в жизни костюм, не вводя ее в расходы. В 1971 году окончил школу № 18 и поступил на филологический факультет Калининградского госуниверситета. Отец, поскольку я с ним не общался, сам заходил в КГУ, чтобы узнать в приемной комиссии результаты экзаменов. Я же не собирался менять принятого решения: из жизни отца я вышел и закрыл за собой дверь.

К этому времени, как я понимаю, в голове мамы созрела безумная мысль о нашем с нею возвращении в Москву. Что ей было терять в Калининграде, где все напоминало о ее горе и утрате? КТИ отнюдь не стал для нее «родным домом», да и сам город тоже. Бабушка была еще жива в нашей родовой большой квартире на улице Горького, но начала серьезно болеть (ей было уже 86 лет), и мама отправилась в столицу под предлогом ухода за престарелой и больной матерью. Я остался пановать в опустевшей «двушке» и углубился в развеселую студенческую жизнь.

Тем временем, в течение года матери удалось совершить невозможное, пробив жесточайшие московские заградительные барьеры: ее и меня вновь прописали в Москве, ее взяли преподавать английский в МГИМО, а я перевелся на заочное отделение филфака МГУ (армия мне не грозила). Не хотелось мне покидать Калининград, который я любил всей душой и считал родным городом. Но и оставить мать я не мог. Я решил, что когданибудь, получив диплом, вернусь сюда жить и работать. И в пылающем августе 1972 года мы уехали в полную дыма и жары Москву.

Так закончилась наша с мамой тринадцатилетняя калининградская эпопея. Мы вернулись на круги своя. Отец же с новой семьей остался в Калининграде городе его судьбы. Он мог быть уверен, что потерял не только мать, но и меня навсегда.


1 Речь о мандолине.

2 В 1963 г. отец пробыл целый месяц в Польше (Гданьск) в научной командировке. В 1964-1968 гг. восемь раз слетал с докладами в Англию, в Лондон. Зачастил в Ленинград, Севастополь, Николаев, где были верфи, доки, кораблестроительные центры и учебные заведения. Стал лечиться и работать без нас в Тарусе, Закарпатье, зимних пансионатах типа «Клязьминское водохранилище», где в творческом отпуске писал книгу.

3 Элеш партийный псевдоним В.М. Купцова, ставший фамилией. В.М. Элеш в 1932-1934 гг. был директором зверосовхоза на Командорских островах, заповедников Кроноцкого (Камчатка) и Баргузинского (Прибайкалье).

4 Прошла путь от инженера (1950) до завкафедрой (1964), защитив в 1959 г. кандидатскую диссертацию. О научных заслугах МВ хорошо знавший ее профессор Л.А. Эпштейн отзывался невысоко, но ее энергия была велика: трудовая книжка буквально испещрена благодарностями от Института.

5 После смерти отца в наш семейный архив перешли три альбома фотографий, изготовленных МВ. Первые два (больших) претенциозно названы «Ветхим» и «Новым заветом» и содержат фотографии один до 1967 года, другой с этого года и далее. То есть, видимо, до и после начала их связи. Судя по первому, МВ была неравнодушна к отцу со студенческой скамьи, поскольку его фотографии нередки на страницах этого альбома и явно происходят не только из отцова собрания. Это лишний раз свидетельствует о МВ как о человеке «длинной воли», подбиравшейся к своей цели давно и упорно.

6 В письме от 29 мая 1969 года сестра по этому поводу писала Николаю так: «Я только очень удивляюсь, что ведь она сама тебе навязалась и такая расплата».

7 В дневнике МВ говорится, что на должность завкафедрой (с 1964) ее подвиг НБ, но это еще не означает начала их связи. К лету 1965 года относятся отцовские шуточные стихи, указывающие на значительную степень его близости к женской фракции семьи Набикановых. Они частично приводятся ниже но и это не надежный показатель. Думаю, тогда он еще был душою и телом более с нами.

8 В своем дневнике последнего месяца жизни, Маргарита пишет о моем отце, вспоминая былое: «Кто он? Зачем просил открыть, что люблю его? Зачем просил стать его женою? Зачем я ему нужна была? Любил ли или это была естественная тяга к женщине (не мог же он подходить на улице к другим)? Жена еще не женщина! Все время страшные противоречия: я хорошо помню, что он мне говорил раньше. А сегодня он уже не все помнит и не все так представляет». Но кто знает, адекватно ли все помнила и представляла она сама, переживавшая к тому времени длительный нервный срыв, накачанная глютаминовой кислотой? Нельзя забывать также, что этот текст предназначался моему отцу. Во всяком случае, в те злые для всех нас годы ни один человек вокруг не сомневался, что развал двух семей, уход отца к Маргарите есть практически полностью ее рук дело. Она этого хотела и шла к цели шаг за шагом на мягких лапах, как таежная баргузинская россомаха. Одно слово «Зверь»!

9 Этот прозаический фрагмент вкраплен в черновую рукопись поэмы, что позволяет считать его выношенным и развернутым планом соответствующей главки, ненаписанной. Он перекликается и со стихотворением «Мечта о счастье». Словом, перед нами, безусловно, вполне зрелый манифест.

10 Черноморский эпизод отражен в переписке Н.Ф. Набиканова с родными, хранящейся в нашем семейном архиве.

11 Датировка дана по архивному протографу.

12 Отмечался 50-летний юбилей Октябрьской революции, случай исключительный (прим. А.С.).

13 Пояснение. На первомайской демонстрации 1967 г. я был с отцом, мама приболела и осталась дома. С демонстрации отец со мною и Маргарита со Светой отправились проведать уж не помню кого из институтских (это был, конечно, лишь благовидный предлог для них и попытка подтянуть меня в свою компанию). Я оторвался от них и пошел ловить тритонов к Нижнему озеру, увлекся, задержался. Мама восприняла это очень нервно. Сохранилась фотография с той демонстрации, где видны мы все четверо.

14 Вся рассказанная выше история первых сорока лет жизни Никиты Борисовича позволяет понять, что это заявление банальная ложь, расхожий предлог для расторжения брака, не более.

15 Рукописный черновик в семейном архиве.

16 Свидетельство о расторжении брака от 18 июня 1968 г. (семейный архив). Сохранилась и судебная повестка маме по иску о разводе.

17 Речь идет, несомненно, о профессоре Л.А. Эпштейне, который нередко приезжал в Калининград из Москвы читать лекции вахтовым методом и останавливался в специальной резервной квартире, действительно этажом ниже Набикановых. Велик был круг его друзей и знакомых в нашем городе, его общество любили. Он был умный, веселый, сильный, спортивный и удивительно обаятельный человек и совершенно неудержимый бабник, постоянно подминавший под себя вдов, разведенных, одиноких и т.д. женщин, как «лесной санитар». Действовал напористо, умело, сразу продвигаясь к конечной цели без особого стеснения. Пытался увлечь мою молоденькую и красивую учительницу музыки «Лемура», закидывал удочки даже моей разведенной маме, которой всячески демонстрировал дружескую поддержку и сочувствие при разводе (при этом все же не мог удержаться от «похвальной привычки»). С мамой, продолжавшей любить отца и хранить ему верность и в несчастьи, у Эпштейна дело сорвалось, но ему и без нее хватало, с кем утешиться в Калининграде. Венцом его сексуальной карьеры была дочь, которую ему родила невеста собственного сына, Инна, дочь калининградского профессора, еврея, в «друзьях дома» которого состоял Эпштейн (они с ним были почти ровесники с разницей в четыре года). Свадьба сына, конечно же, сорвалась. При таких вводных, представляя себе характер как Эпштейна, так и Набикановой, я не вижу причин сомневаться в версии Николая насчет их взаимоотношений.

18 Отец, уверяя, что даст мне больше и воспитает лучше, чем она, задел ее за живое и заставил мобилизовать все силы. Она возобновила занятия со мной английским языком, а Лемур музыкой (я в общей сложности семь лет осваивал пресловутый «Бекштейн», пока 9 ноября того же 1968 года мы с Лемуром не стали любовниками). Впоследствии мама придумала систему «перекрестного опыления»: со мной занимались опытные вузовские педагоги французским и высшей математикой за то, что мама давала их детям уроки английского языка, а педагог она была великолепный, от Бога.

19 Их брак был зарегистрирован 14 марта 1969 года, ровно через два месяца после ее развода: времени они не теряли. Но я тогда про ее развод еще ничего не знал, а потому и опоздал с просьбой.

20 Это гнездо она старательно обихаживала все эти годы, приводя в божеский вид: я помню, например, как мы с ней вдвоем отскребали стеклышками весь закрашенный суриком паркет в трех комнатах и коридоре, каждую половичку, чтобы натереть его потом светлым воском. И т.д.

21 Институт, идя навстречу брачному союзу аж двух ценных завкафедрой, подобрал Николаю Набиканову какую-то жилплощадь в виде отступного.

Яндекс.Метрика