Sidebar

05
Пт, март

«Мне отмщение, и Аз воздам»

VIII. Севастьянов Никита Борисович (02.02.1924 - 07.10.1993)

И в Москве у нас с мамой, и в Калининграде у отца с новой семьей жизнь продолжала идти своим чередом. Поставив точку в семейной истории, отряхнув прах прошлого со своих ног, отец рьяно предался творческим, рабочим планам, хотя и до того вкалывал, как проклятый. В тяжкие 1966-1969 гг., буквально живя в лаборатории и по пансионатам, он усиленно готовил книгу «Остойчивость промысловых судов» (Л., Судостроение, 1971) и докторскую диссертацию, которую блестяще защитил в октябре 1970 г., получив в результате ученую степень доктора технических наук и звание профессора. А в ноябре того же 1970 года его избрали на должность декана Судостроительного факультета. Его ум и талант были достойно увенчаны. Казалось, обретение новой семьи сопровождалось пиком карьеры и успехом в любимой работе, демонстрируя некое благоволение судьбы, а с ним правильность жизненного выбора.

Чрезмерные нагрузки, физические и психические, однако, дали о себе знать. В 1971 году после тяжелого гриппа, перенесенного на ногах, отец словил микроинсульт, в результате которого у него временно парализовало одну сторону тела и возник парез лицевого нерва (пол-лица просто «съехало» вниз). Лечение в стационаре оказалось безуспешным «три месяца полной неподвижности левой стороны лица, невозможно было говорить, не прижимая пальцем щеку»1, и только 19 сеансов иглоукалывания искусного врача, кореянки из поликлиники МВД, ликвидировали последствия...

Но все это была лишь внешняя, видимая сторона дела. А существовала и незримая, но куда более важная для жизни.

Оставшись без меня и матери в полном владении Маргариты, охолонув от горячки разрыва с нашей семьей и от «половодья чувств», а заодно поближе рассмотрев в упор новую супругу, отец стал менять кое-какие свои представления о всем произошедшем. Собственно, это началось еще до нашего отъезда, а с ним только усугубилось.

У меня есть любимая фотография отца, анфас, в костюме и галстуке, полуседого, аккуратно постриженного (она даже висит, увеличенная, в моей семейной галерее портретов). Но прелесть ее в удивительном выражении лица, глаз. Взгляд отца на ней это взгляд мудрого, много выстрадавшего и понявшего человека, взгляд немного виноватый, поражающий глубиной понимания жизни и какой-то беззащитностью и затаенной грустью. Она была в моем архиве с давних времен, но даты на ней не стояло. До лета 2016 года я был убежден, что она сделана примерно в 1974 году, когда отец уже пережил жестокий крах, осмыслил поистине страшный урок и сделал все выводы. Этим она меня и пленяла особенно. Но тут, разбирая фотоархив Набикановой, я вдруг наткнулся на это фото, вклеенное ее рукой в альбом, и понял, что оно относится к 1973 году, последнему году их совместной жизни. У меня перевернулась душа. Так вот, значит, когда он уже понял и переосмыслил все произошедшее!

Как я теперь понимаю, именно к 1970-1973 годам относятся два стихотворения без даты, но найденные мною в соответствующем «историческом пласте» отцовского архива, которые подходят к описанной фотографии так, как надпись к картине, сделанная самим художником, который уж точно знает, что имел в виду. Я привожу тут оба.

I.

Когда в душе кипит обида, месть, досада,
И ненависть твоя как божий гнев и дар;
Когда не дашь и сам не ждешь пощады;
Когда ударом платишь за удар,
И трезвый ум не властен над тобой
О, это счастье, это честный бой.

Когда душа нема от застарелой боли,
И нет ни слез, ни гнева, ни обид;
И разумом себя связав по доброй воле,
Остался жить, не жив и не убит
Живи, молчи, не жди судьбы иной
Ты выбрал путь и сам всему виной.

Н.Б. Севастьянов. Осознание. 1973 г.

Н.Б. Севастьянов. Осознание. 1973 г.

II.

Словам и смыслу слов противореча,
В улыбке сфинкса2 прячется тоска.
Остра, как бритва, радостная встреча,
Любовь и та, как дуло у виска.

Но способ есть отгадывать загадки.
Его нашел, собой не дорожа,
Босой факир, идущий без оглядки
По лезвию каленого ножа.

Думаю, стихи в очередной раз дают нам точный слепок с души отца, раскрывают его внутренние обстоятельства, его душевное состояние. Он действительно пытался идти по ножу, если не по шилу. Но такое шило не утаишь ни в каком мешке, особенно семейном. Тем более, что отец органически не переносил неискренности, не умел лгать, считая ложь унижением обеих сторон. И тут я вновь должен прибегнуть к автоцитированию из своей работы «Мое святое и чудесное»:

«Завладение моим отцом оказалось для Маргариты лишь временным триумфом. К отцу постепенно приходило понимание того, во что он влип и что натворил. Морок искусного обольщения рассеивался, праздник любовного пожара сменился остывающими углями будней. Отрезвление влекло за собой раскаянье, угрызения совести. Если вначале отец полагал, что мое отношение к нему и ко всей нашей семейной истории есть результат маминого науськивания3, то постепенно до него дошло, что тут налицо вполне зрелая и бескомпромиссная оценка его поступка с моей стороны. И что мой бойкот наших отношений это всерьез и надолго. Меня ему весьма сильно не хватало. Наш разрыв не давал ему покоя. Вскоре после разрыва отец уже начинал понимать, на что он променял наш семейный мир, наше духовное единство и нашу с матерью беззаветную любовь.

Тут-то начала понимать и Маргарита, что на чужом несчастье ей своего счастья построить не удалось. Она любила Никиту Севастьянова, в этом сомневаться не приходится. Но. Украсть чужого мужа и отца получилось, а вот владеть им не тут-то было. Отец все чаще уходил мыслями в прошлое, к своей прежней семье, к нам ко всему доброму и чистому, чем мы жили до его падения. В 2016 году я получил от Светланы Пилюгиной (урожденной Набикановой) такое признание по электронной почте: “Мне очень хочется сказать тебе, что одно из важнейших моих воспоминаний той поры это твой портрет, который всегда стоял у д. Никиты на письменном столе. Сомневаюсь, что он когда-нибудь тебе это говорил, но он очень тосковал по тебе, очень”.

Отец снова стал прибегать к испытанному средству долгим командировкам. Язва ревности, сомнений и разочарования начала постепенно разъедать душу разлучницы. Так прошло три года.

В августе 1972 года мы с мамой насовсем вернулись в Москву, в бабушкину квартиру, а в октябре я, восемнадцатилетний юнец, женился, пережив перед тем бурную любовную драму, окончившуюся разрывом. От этого сильнейшего потрясения я очень нескоро оправился и пребывал в состоянии меланхолии и безразличия к своей судьбе. Отношения с мамой у меня испортились, она не принимала моего взросления, я не принимал ее критику. Я пришел к мысли в связи со всем этим, что прошлое надо оставить в прошлом, а жить начать с чистого листа. Новый город, новый вуз (я перевелся в МГУ), новая женщина, семья и весь домашний расклад. К чему тащить за собой старый шлейф горя и тоски? Новое так новое: пусть будет vita nuova! В общем, мне захотелось отбросить весь ненавистный груз былого, тяготивший мою душу.

Кроме всего этого, я знал, конечно калининградские связи работали и о болезни отца (инсульт, парез), и о неладах в его новой семье. Я начинал его жалеть, и жалость вытесняла обиду.

В таком благостном настроении, умиротворенный новой московской жизнью и оторвавшись от старой, калининградской, я взял да и написал отцу в добрую минуту короткое предновогоднее письмо4. В котором я не то чтобы прощал ему, но предлагал новую модель отношений: не как у родных, не как у отца с сыном (права на это он, как я считал, больше не имел), а как у двух взрослых знакомых людей, знающих и уважающих друг друга. Нейтральных, спокойных. Это давало ему возможность видеться со мной у родных, без опасения скандала (какой я однажды закатил у попытавшихся без спросу свести нас тети Веры с дядей Вадимом5), общаться, обмениваться письмами и мыслями, чего он был лишен до того почти четыре года кряду6».

Это судьбоносное письмо от 25 декабря 1972 года было бережно сохранено отцом и находится в семейном архиве. Я процитирую выдержки из него:

«Что касается наших отношений. Не хочется признаваться, но где-то они еще являются “рудиментарным остатком моего детства”, с этим я борюсь... <.> Мне не удалось вполне разорвать эту связь (к сожалению, по меркантильным причинам) четыре года тому назад, что помешало нам встретиться вновь просто как человек с человеком, хотя это было бы гораздо менее стеснительно. Ты хороший человек, но цепь условных рефлексов постоянно рождала отрицательные реакции, каковое противоречие вызывало у меня неизменный стресс, включавшийся затем в эту же цепь. Поясняю: после твоих звонков и визитов у меня надолго появлялась черная меланхолия, ухудшалось состояние здоровья, падала успеваемость. Вторичное знакомство с тобой, мне думается, произошло весной этого года, когда я пережил большое потрясение, вытеснившее посторонние рефлексы. Таким образом, я оказался в состоянии воспринять тебя нормально. Поясняю: я больше не чувствую к тебе ни зла, ни обиды, ни ревности, ничего, что ассоциировалось с тобой. Правда, я почти перестал тебя ощущать как отца, да и ты за 4 года изрядно потерял меня как сына.

Я даже не знаю, как теперь тебя называть: “отцом” не выходит, Н.Б. тоже. <.>

Кроме всего, я полагаю, что и тебе не часто доводится говорить с тем, с кем хочется, о том, о чем хочется. Совершенно не вижу, почему бы благородным донам не сделать этот реверанс к вящей пользе и удовольствию обоих, во взаимном уважении и приязни?..»

Это спокойное, немудрящее письмо с виду никак не тянет на сенсацию. Но. Продолжу автоцитирование:

«В ответ я получил в подарок своеобразный сувенир, он хранится в фамильном музее: кусок гранита с мелкой аметистовой щеткой (т.н. “друза”), где на гладкой, отшлифованной стороне все еще читается карандашная надпись почерком отца: “Это обломок камня, который свалился с моей души после твоего новогоднего письма. 11.IV.73”. Как видно, мемориальный булыган был подарен мне на ближайший день рождения. Тогда еще никто из нас не знал, какой шлейф событий потянется за этим “обменом любезностей”.

Как я впоследствии узнал стороной, отец был просто счастлив этим моим письмом, всем его показывал, радовался, делился надеждами на восстановление отношений. “Письмо твое радостно для меня по многим причинам”, отписывал он мне 9 января нового, 1973 года. А 5 января он рассказал о случившемся в письме Вере и Вадиму, добавив: “Пишу вам об этом потому, что хочется поделиться с вами этой радостью, ведь я знаю, что вам-то не все равно, что с ним творится и будет твориться дальше, а кроме того потому, что иначе меня разорвет от радости, не сердитесь на меня...”.

Но это же письмо оказалось роковым, поворотным событием в нашей семейной истории. Оно сдвинуло лавину необратимых событий во второй семье отца. Как отравленное копье, оно пронзило все существование Маргариты. Разлад между нею и отцом стал расти, как снежный ком. Чем чаще, больше и радостней отец мысленно был со мной и нашим прошлым, тем болезненней переживала Маргарита это отчуждение. И без того крайне неуравновешенная психически, склонная к истерии, она неудержимо скатывалась в разрушительный психоз».

Внешне все было нормально. Супруги, по внешней видимости, ценили общество друг друга. Выше я упоминал о трех фотоальбомах, изготовленных МВ. На фотографиях альбома № 2 («Новый завет») и № 3 («Апокрифический») не раз запечатлен их совместный отдых в разных хороших местах СССР Эстония, Ялта (1972), Сочи (1973), а также празднование отцова 47-летия, Нового 1973 Года и тому подобное.

Но мой кристалл, опущенный в перенасыщенный раствор, уже начал свое действие, кристаллизация всех противоречий пошла полным ходом. Впоследствии, в объяснительной записке, написанной для парткома Института, отец выразится так (цитирую наш архивный черновик):

«Жена крайне обостренно воспринимала мою загруженность работой, резко увеличившуюся с 1970 г. в связи с избранием на должность декана. [Болезненно воспринимались и мои попытки сохранить и укрепить близкие отношения с сыном от первого брака, которые она расценивала как (текст оборван и зачеркнут. А.С.)]

На фоне развивающегося нервного заболевания, серьезность которого в полной мере я могу оценить лишь теперь, даже чисто бытовая неустроенность нашей жизни истолковывалась ей, как признак того, что “эту семью” я не считаю своей настоящей семьей, тем более, что я действительно старался по возможности сохранить и укрепить близкие отношения с сыном от первого брака.

Это болезненное восприятие жизненных трудностей действительно мучило ее, побуждало к бесконечным ночным разговорам, которые усугубляли состояние ее здоровья, а меня лишали работоспособности.

В поисках выхода мы решили осенью 1973 года, что нам нужно пожить некоторое время отдельно. Это оказалось возможным в связи с моей трехмесячной командировкой в Ленинград для выполнения важного задания министерства. Мы договорились вернуться к обсуждению наших отношений после моего возвращения в конце января 1974».

Все, однако, разрешилось за месяц до назначенного срока.

Разбирая документы, особенно последние письма и дневниковые записи МВ, сделанные в ноябре-декабре 1973 года, я до конца убедился в неотвратимости закона кармы. Ибо оказалось, что Маргарита в полной мере прошла сама через все те круги ада, в которые когда-то столкнула, без жалости и долгих раздумий, мою мать, а отчасти и меня. У нее отнималась речь, было сильное истощение, уже в начале 1973 года ее пришлось впервые вести к психиатрам (так плохо ей стало после моего письма)7, в дальнейшем эти визиты стали часты.

Продолжу свою автоцитату: «Кончилось это все настоящим кошмаром. В полном отчаянии от несбывшейся мечты, путь к осуществлению которой был ознаменован сугубой безнравственностью и преступлением, она пришла к выводу о непоправимом жизненном крахе. Преступление оказалось напрасным, а принесенное в мир зло вернулось к ней и разрушило ум и душу».

Здесь уместно привести в подтверждение этого некоторые документы, которые отец, припрятав в подвале дома, сознательно, я думаю, не стал уничтожать, зная, что они когда-нибудь попадут мне в руки и послужат не только источником для восстановления истины и ее осмысления, но и некоторой компенсацией за пережитое.

Имеются два письма Маргариты отцу. В одном (1 ноября 1973 г.) вся суть признание разрыва в последней строке: «Помни я всегда тебя жду, хоть через 10 лет виноватой и правой. Твой Зверь». В другом (конец ноября) свидетельство о нарушениях речи: «Милый Old8! <.> Вчера ты прикрикнул на меня в Гипрорыбфлоте, и у меня сразу стал заплетаться язык: я тотчас же свернула разговор. А говорила сначала нормально, потом выкрикивала слова, потом не смогла и закруглилась. (Не потому, что иссякла, а потому, что осознала.) Итак, белка и колонок снимают свои силки, ОИушка. Все это я пишу, т.к. не уверена, что ты услышишь от меня длинную членораздельную речь в пятницу» (ее жалобы на отнимающуюся речь встречаются также в дневнике).

Имеется также дневник М.В. Набикановой за 03-24 декабря 1973 года, который она задумала выслать Н.Б. Севастьянову письмом накануне развязки. В этом дневнике признание краха и трагические метания души, раздавленной этим сознанием. Вот некоторые отрывки.

* * *

«Вторник 4/XII 73.

<.> Конечно, Н.Б. усмехнется. (На грубость Светки как-то он сказал, что для него это не причина для расстройства, Светка слишком неровня ему.) М.б. я не должна была “выдавать” Свету. Но я люблю Olda, верю ему и еще ничего не утаивала от него. Я так пойду до конца. А в данном случае Светку очень жаль и можно понять. Ведь у нее дважды рвутся узы с отцом. Трудно ребенку, когда один раз, но у нее уже ведь второй.

* * *

Среда 5/XII 73.

1) Обещанного звонка от Н.Б. нет, хотя я весь день дома с 14.00, а Света раньше. <.>

Тяжело жить. Не могу спать это главное. Еле вытягиваю себя.

Ночами читаю Бёля уже 5-ю его вещь. Лекарства действовали ровно 4 ночи и все. Теперь я пью снотворное 3 раза в день (!), тогда могу работать.

* * *

Четверг 6/XII 73.

<.> 2. Звонка от Olda нет, хотя я дома с 14.00 до вечера. <.>

Вечером навестила Веру Пестову <.> Мне трудно видеть людей, заходить в магазин, говорить. Сплошной клубок болезненных нитей! Но я хотела к ней зайти и пересилила себя. Как она обрадовалась! <...> Вера с дочерью меня проводили до дома, где встретила меня всполошенная Света: “Ну, где же ты была, я так волновалась! Он не звонил.” (здесь и далее подчеркивания МВ. А.С.).

Плакала, как уже давно не плакала. Это виновата Вера, сама того не зная!

* * *

Пятница 7/XII 73.

1. Обещанного звонка от Н.Б. нет. <.>

2. Стараюсь кормить Свету и заталкивать в себя, что можно. Врачи сказали, что истощение сильное, надо насильно. Съели две банки надиных никитиных мясных консервов. <.>

6) Думаю об Olde ночами, днем некогда, не могу позволить, но лезет, лезет в голову все время. Кто он? Зачем просил открыть, что люблю его? Зачем просил стать его женою? Зачем я ему нужна была? Любил ли или это была естественная тяга к женщине (не мог же он подходить на улице к другим)? Жена еще не женщина! Все время страшные противоречия: я хорошо помню, что он мне говорил раньше. А сегодня он уже не все помнит и не все так представляет. Вот письмо мне год назад в больницу рыбаков. Пишет, что один работает дома (болен), но не идет работа, т.к. меня нет рядом. Я ему отвечаю, шутя: ”Old! Пой на мотив «С чемоданом и клетчатым узлом.»:

Он признался мне вчера, Как признался мне в любви, Что работать он не может без меня”.

(Это было 7/XII 72 г.)

Через год Old сказал, что со мною он не работал, а только потерял время. Были моменты, когда он работал: во время болезни долгой дома в одиночестве, когда я была в больнице и т.д.

Как все это понимать? Мое письмо, которое я сейчас процитировала, вылетело вместе с сочинскими и др. больничными из груды каких-то старых бумаг, сваленных в углу, когда я хотела навести в них порядок и вытереть пыль. Мне бросилась в глаза песня. А больше я читать не могу. И не знаю, куда деть все эти письма. Они валяются всюду. Я хочу и не могу смотреть на его фотографии.

Я не могу сердиться, потому что люблю, потому что не понимаю, за что не надо любить, даже если и не надо. Я думаю, что ему трудно и жалею (в лучшем человеческом смысле). Распахнув когда-то все форточки, я м.б. сделала ошибку. Так наверно нельзя. Я не верила стихотворению В. Брюсова “Одиночество”, но м.б. Брюсов прав? Что бы я ни написала ОИу “пристрелю лошадь” (я это сделаю, если пойму, что надо, а он не сможет), я преданна ему, я такой уж привязчивый человек. Но навязываться я не буду. Я думаю, думаю и не могу разобраться. Проясняется: в институте мне без Olda плохо. Он просил меня заведывать кафедрой так надо было для него и для дела. И я это делала для него и для дела. А теперь зачем? <.>

Уехать, переменив все, в глушь, в деревню учительницей, куда никто не едет. Это реально. Только трудно добиться. Но можно. Это тоже означает “начать все с начала”. Пока такой выход есть, из достойных. Для этого мне срочно нужен Н.Б. Это надо решать быстро. В конце января Света сдаст сессию и станет самостоятельной. Я уезжаю. Это проект. Это еще надо согласовать с ОИом. Но когда-то мы решили: “Разве это поможет!?” (разъехаться). Тогда для двоих, теперь м.б. для одного. Но дальше уже будет мое дело. Если любит, найдет и в Сибири.

Если Old разлюбил (сколько признаков или это фантазия моя!), то мне надо выходить из игры.

Если Old любит, я не могу его оставить. Он для меня не просто муж (мужчина), он и друг давний, и мой ребенок. Все это он знает. Такая мешанина чувств ужасна в сложившейся ситуации. Расставание с нелюбимым мужчиной желанная, но очень неприятная ситуация, на которую трудно решиться. Потерять же любимого трагедия типа классических. Потерять друга рана незаживаемая. Осиротевшая мать никогда не поверит, что ребенка нет. Понимает ли все это Old? Хотя бы для того, чтобы правильно все оценить. “Практичный” Зверь требует подсчета, чего стоят его потери!

В минуты душевной слабости я думаю: “Зачем я пошла на его зов!”. В минуты гордости: “Разве я смогла бы так много чувствовать, если бы не пошла на его зов!”

В последний консилиум невропатологов мне сказали: “Вы переносите сильную эмоциональную нагрузку, по-видимому, надо резко сократить работу, мы слышали, вы пишете докторскую, не шутите с этим”. Лекарства у меня для шизофреников и в больших дозах. Если бы врачи знали, что та нагрузка, о которой они думают, лекарство!

Я очень много должна Oldy. Я беспечно черпала из его раскрытых кладовых, как из своих собственных, не подозревая, что (я не уверена?!) ничего не бывает на двоих по В. Брюсову. Old уговорил меня писать учебник, я вообще соглашалась на все бездумно идти, веря, веря, думая, что все общее у нас. И беспокоило меня только одно Oldy надо не только работать, но и отдыхать. Время отнимали многие, я меньше других. Но все получили все бесплатно. Какой же дорогой ценой я должна расплатиться за все, если Old меня действительно никогда не любил, а ошибся?

Итак, два вопроса:

  1. Как поступить лучше для того, кто мне дороже всех на свете? (Это решать надо вместе)

  2. Как расплатиться за все, если мы ошибались? (Как расплатиться мне это решать буду я сама)

ОИушка, у тебя, конечно, не будет времени, как всегда, поговорить со мной, поэтому я решила, как смогла информировать тебя о наших делах. Мне надо продержаться до конца января. Мне бы хотелось, чтобы в Новый Год мы были вместе (где все равно, что делать все равно, работать, как знаешь). <.> В Москву мне поехать и видеть всех очень тяжело, я же не могу “изливать душу”, а притворяться перед близкими и трудно, и нехорошо. Поехать можно было бы, если бы да кабы!

М.б. ты “устаканился” к лучшему и все будет хорошо, я не знаю. Только люблю, жалею и очень скучаю. И хочу, чтобы тебе было хорошо, очень хочу. <.>

Целую и обнимаю

несуразный, нелепый, но твой Зверь

* * *

Воскресенье 9/XII 73.

Я все-таки решила послать тебе это письмо-дневничок (по прежним нашим правилам), чтобы меньше говорить. Я не знаю, смогу ли говорить. Я даже не знаю, смогу ли я смотреть на тебя, т.е. я боюсь снова за маской родного мне лица увидеть бегающие глазки из-за поблескивающих дужек очков. Прости, пожалуйста, за столь откровенное и обидное признание. Я ведь не хочу этого видеть, считая, что это моя больная фантазия. И не просто не хочу видеть, я не хочу верить в свои больные фантазии.

Я поймала себя на мысли, что не вижу 1974 года, не представляю себе, что будет и себя в нем. Я хорошо представляю себе все, что будет до 15/XII работа, работа, беседы со Светой, бессонные ночи, снотворное днем и ночью. Письма, письма мне что-то много пишут и мне надо ответить. Я совершенно не могу слушать музыку. Я ничего не слушала с твоего отъезда. Это было для меня раньше такой отрадой! Я не могу ходить в кино, читать стихи. Еще мрачный Бёль идет, а другое не могу. Симанович затащил меня на пр. неделе на цыган под благовидным предлогом ушла в антракте, не могла. Не могла пойти вчера на конкурсный вечер, хотя студенты очень звали и Симанович участвовал.

Курить не стала после твоего отъезда, не могу выдержать запах, но поняла, как намного легче курящим очень успокаивает9.

* * *

Среда 19 декабря 1973.

Милый Old! Прости за навязчивость. Но я не могу не разговаривать с тобой, где бы ты ни был. М.б. все это скоро кончится как-то и всем станет легко.

* * *

Пятница 21 декабря 1973.

Звонка от ОИа нет. И будет ли? <...>

Если я решусь никуда не ехать, т.е. если меня Old не пригласит и мы не увидимся, то, пожалуй, самое новогоднее, что можно было наиболее искренне сказать Old fellow (а есть ли такой на белом свете?!) словами Маяковского Лиличке10. Это очень совпадает с моим состоянием и настроением. Сомневаюсь теперь в существовании Old fellow, но, если он есть, то читает пусть приложение. Знает его, но по др. случаю по случаю моего открытия этих стихов. Я потрясена совпадением чувств!

* * *

Понедельник 24 декабря 1973.

Ах, Old, Old! Как мне было и есть тяжело! <.>

И надо, и хочу, и боюсь спать. Мне все время снится между снами разными один и тот же сон с вариациями: мне дают новую квартиру с какой-то странной мебелью, с какими-то странными закоулками. Она мне не нужна, не нравится, но мне ее дают! И почти всегда где-то тут недовольная мама. И нигде нет ОИа! Он уже меня не упрекает, не корит, его просто нет. В этом смысле “гореть” наяву лучше: я могу вообразить ОИа, услышать о нем, посмотреть фотографии. Больно, но чувствую.».

На этом текст дневника обрывается. Был ли он продолжен неизвестно.

Читая эти строки, я не раз ловил себя на том, что хочется пожалеть Маргариту, ведь ей действительно пришлось пройти через муки ада. Однако не через все: муки совести так и остались ей неведомы. Ни разу ни словом, ни полсловом не вспомянула она и не пожалела мою мать, которой довелось пройти через тот же ад по ее милости. Ни разу даже не задумалась о том, за что же ей послана столь лютая кара. Ни раскаяния, ни желания загладить вину.

* * *

В те же дни, когда Маргарита писала свой дневник, отец в ленинградской дали по-своему осмысливал новую реальность и подводил итоги своей попытки начать новую жизнь. Эти итоги он изложил в письме падчерице Светлане, написанном 30 декабря, в канун 1974 года с его роковыми событиями (копию этого важного письма я получил благодаря любезности С.Н. Пилюгиной, урожденной Набикановой). Отец пытался растолковать ей свой взгляд на ситуацию, поскольку переживал за девушку, чьи чувства оказались крайне болезненно затронуты происходящим между ее матерью и отчимом, которого она успела полюбить. Вот, как он видел все со своей стороны:

«. Я верю, что мои и мамины ошибки для тебя не совсем чужие, в какой-то мере они заставили страдать и тебя. Поэтому ты должна знать суть дела, постараться понять, что же произошло.

. Так вот, мое понимание происходящего в нашей семье таково. Сошлись два человека, уже немолодые, уже имевшие за плечами горький опыт жизни с нелюбимыми людьми, и в этом их судьба оказалась сходной, как сходны были их рабочие интересы, взгляды на искусство, политику, философию. Им показалось, что это сходство есть верный признак внутренней близости, того, что старомодно называлось “родство душ”. Им хотелось быть опорой друг для друга. И они решили соединить свои жизни. “Чего ты хочешь от нашей будущей жизни?” спрашивал он ее, и она отвечала: “Я хочу, чтобы наша жизнь была полной”. Но этого же хотел и он. Наивные, как дети, они не удосужились уточнить, что такое “полная жизнь”.

И это была их первая ошибка.

Очень скоро обнаружилось, что полнота жизни для нее была в ослепительной романтической любви, в фантастической смене новых ярких впечатлений, путешествий, книг, концертов, и снова в любви необыкновенной. А для него полнота означала новые мысли, которые приходят в тишине и в работе, новая работа, новые дела, которые бы наполняли жизнь не временным, а постоянным смыслом. Что же касается любви, то она была нужна и ему, но как ровный, сильный, но не бушующий огонь источник тепла, а не взрывов. Нужно было полное спокойствие “в тылу”, тем более полное и надежное, чем труднее и сложнее было “на фронте”.

Не в силу зла, а по логике сложившихся характеров мы не смогли дать друг другу желанной полноты жизни.

Я не хочу каяться на площади. Еще менее я хотел бы обвинять в чем-либо маму. Но внутреннее несходство характеров и устремлений привело к тому, что общение друг с другом становилось все мучительнее. Невозможно в одном письме охватить все детали происшедшей эволюции за последние 5 лет, да сейчас и не в деталях дело. Что же касается характеров, то ты их знаешь. Я вижу их такими (если я ошибаюсь, или ты видишь их иначе не удивлюсь):

М. натура со скрытыми, но сильными страстями, взрывчатая, порой до исступления, до полной неуравновешенности, способная под влиянием минутного настроения на сумсбродные слова и поступки, на последующее глубокое и искреннее сожаление, а в дальнейшем на новые завихрения. Впечатлительность и фантазия сочетаются со строгой организованностью и планомерностью в текущей работе; но чем организованнее на людях, в повседневной работе, тем труднее дома, в неустроенном быту, в грязной старой квартире, в семье, где остальные тоже характеры, но живущие в другой фазе.

Н. человек внешне до крайности мягкий, уступчивый в мелочах, порой производящий впечатление бесхарактерности, сдержанный и молчаливый в повседневной жизни. Но то ли в результате контузии, то ли от природы способный изредка на сильнейшие разрушительные взрывы, тем более сильные, чем дольше и незаметнее копилась взрывчатка. Эти редкие взрывы остаются в памяти окружающих, как что-то необъяснимое, несовместимое с тем поведением, которое они наблюдают ежедневно.

Вот, что оказалось в одной упаковке. И дать другое друг другу они не смогли, может быть, начав жизнь с молодости, когда характер еще не вполне сформировался и достаточно податлив, они бы и притерлись постепенно, а так опыт оказался неудачным. В результате жизнь каждого напоминала мне одну ночь, которую я пережил 30 лет назад, когда мы, возвращаясь из разведки, оказались вшестером на минном поле. Неверный шаг взрыв. Подтянул автомат взрыв. Нас вернулось двое, дождавшихся рассвета. Но то была одна ночь, а не годы жизни. Вот почему не смогу я приехать на Новый год. Видимо, поэтому же не вернусь я в семью и потом. Как я буду жить, не знаю пока, но жалеть меня не надо, сам виноват; а ругать, ну, тут уж я советов давать не могу. Я просто думаю, что иногда нож хирурга милосерднее таблеток терапевта или заклинаний невропатолога».

Так понимал дело отец накануне трагической развязки. Мне думается, на тот момент он видел и осознавал лишь часть проблемы. Впрочем, пусть судит читатель, которому я открываю все, что знаю сам.

Ясно одно: решение о разрыве с Маргаритой отцом было внутренне уже принято, а отступать ему было не свойственно.

* * *

Тем временем, в Калининграде назревал исход драмы он неотвратимо вершился в душе Маргариты. Помимо цитированных выше письменных свидетельств сохранилось еще одно, не менее выразительное. В пандан к дневнику, это очевидно, был изготовлен третий, последний и совсем небольшой, фотоальбом с названием «Апокрифический». Он подписан со зловещей двусмысленностью: «Н.Б. Севастьянову на память. 27.XII.73». Под последней фотографией, сделанной в Сочи 27 июля 1973 года, подпись строчка из Андрея Вознесенского: «В дни неслыханно болевые быть без сердца мечта!». Видимо, к этому времени последний рубеж в ее чувствах уже был перейден11.

27 декабря не случайное число. В этот день Маргарита, не в силах больше выдерживать приступы психоза, тоскливое одиночество и атаки убийственно горьких мыслей (а ведь впереди ее ждали даже не один, а два главных праздника, которые она была обречена праздновать в одиночку: Новый Год и собственный день рождения 3 января), постановила во что бы то ни стало рвануть в Ленинград на решающую встречу с моим отцом будь что будет. И дала ему такую телеграмму:

«ЛЕНИНГРАД ПОЧТАМТ ВОСТРЕБОВАНИЯ СЕВАСТЬЯНОВУ НИКИТЕ БОРИСОВИЧУ ОБЕСПОКОЕНЫ МОЛЧАНИЕМ ТЧК БУДУ ЛЕНИНГРАДЕ 31 ПОЕЗД 80 ВАГОН ОДИННАДЦАТЫЙ = РИТА».

Судя по заявлению отца в партком, на эту телеграмму он отреагировал телефонным звонком и отговорил МВ от поездки, она сдала билет. Однако длить дольше пытку одиночеством и сомнениями она не смогла. 30 декабря отец получил новую телеграмму о ее приезде 31 декабря.

Встреча состоялась на Варшавском вокзале. Надо сказать, отец подготовился к приезду супруги: снял номер в гостинице «Советская» с 31 декабря по 3 января (с учетом грядущего дня рождения, очевидно; сохранилась гостевая карта и квитанции). Должно быть, он надеялся избежать обострения ситуации. Однако разговор начался и закончился тут же на вокзале. Почему так резко? Официальная версия, изложенная отцом для парткома Института, такова:

«Во время встречи она сказала мне, что хотела бы сейчас же обсудить наши отношения. Я отказался от обсуждения, вновь повторив, что сейчас для этого не место и не время и что это вполне можно отложить до моего возвращения и ее выздоровления. Весь разговор происходил в спокойных тонах.

Жена сообщила, что у нее обратный билет в Калининград на 1 января 1974 г. и что она еще не решила, оставаться ли здесь до завтра у друзей ее калининградских знакомых или попытаться уехать сегодня через Ригу или Москву. На мое предложение поехать ко мне в гостиницу она ответила отказом, ссылаясь на то, что я не хотел ее приезда, а она теперь не хочет затруднять меня.

После этого мы расстались.

Четвертого января, позвонив в Калининград, я узнал от дочери, что жена не вернулась домой, и начал розыски».

Гостиничный номер не исполнил своего предназначения. С кем и как праздновал отец этот Новый Год, я не знаю.

По версии моей матери, Маргарита как раз-таки хотела остаться, чтобы встретить с моим отцом Новый Год и свой день рождения, настаивала на этом, но он, якобы, сказал ей, что их брак был ошибкой и т.д. После чего она ушла в отчаянии.

В цитированном письме к Светлане, написанном 30 декабря 1973, но отправленном только 2 января 1974 года, он приписал, что в ходе встречи сказал жене примерно то же, что написал выше в том письме. А она не захотела ему сказать, «куда и когда она поедет дальше». Отъехала она, как окажется, весьма далеко.

Какой версии верить? Обе сомнительны. Несомненен только результат той встречи. О нем мне рассказало письмо отца от 25 января 1974 года, написанное наскоро в Ленинградском аэропорту: «У меня началась новая полоса катастроф и сокрушений. 31 декабря здесь, в Л-де бесследно исчезла М.В.Н., приехавшая сюда в тот же день и остановившаяся у незнакомых мне людей. <.> Сейчас розыск объявлен. Результатов нет. Что это самоубийство, несчастный случай или вариант толстовского живого трупа, имеется поровну доводов за каждую версию. Не сердись, что не писал тебе долго; было ясно, что зреет взрыв, неизвестно было лишь, в какой день и где рванет, кого и как заденет».

Следующие два его письма мне, от 16 февраля и 18 марта, блестящие по мысли и по стилю, почти совсем на касаются катастрофической темы, причем второе письмо написано на очень неплохом английском. Лишь в самом его конце сказано (даю перевод): «У меня нет новостей о М.В. Я знаю, в Москве ходит слух, что ее нашли, но это не так. Я все больше и больше думаю, что почти нет шансов найти ее в живых». Но эти затейливые письма написаны не убитым горем мужем, уж точно.

Наконец, в письме от 7 апреля 1974 г., поздравляя меня с двадцатилетием, отец заодно сообщил о том, что «24 марта в Сестрорецке (под Ленинградом) в парке было найдено тело М.В. 26 марта я уже был в Ленинграде. 30 были похороны там же, в Ленинграде. На этом розыск окончен, начато следствие о причинах самоубийства».

В бумагах отца помимо свидетельства о смерти, есть также справка № 560 из ЗАГСа Смольненского районного Совета депутатов трудящихся Ленинграда о смерти гр. Набикановой Маргариты Вячеславовны. В ней указано: «Причина смерти: Самоубийство. Резаная рана лев. предплечья с повр. лучевой артерии. Место смерти: Ленинград. Возраст: 47. Дата: 28.III.1974 г.». На обороте заверенная печатью надпись: «Умерла 31 декабря 1973 г.». Молва донесла до нас с матерью жутковатые подробности о том, в каком виде было обнаружено тело, три месяца пролежавшее в лесу.

Узнав о происшедшем, я на едином выдохе невольно воскликнул: «Не нам судить и не нам казнить!». Эта мысль буквально пронзила меня единожды и на всю жизнь.

Одно немаловажное замечание к сему, пришедшее мне в голову только теперь. Вольно или невольно, отцовское сообщение о страшной находке поступило на нашу почту ровнехонько 11 апреля к моему 20-летнему юбилею. А свидетельство о смерти Маргариты было выдано ленинградским ЗАГСом 28 марта в день 50-летия моей мамы. Это все случайно? Совпадения по числам? Нет, конечно, это был знак свыше, своеобразный подарок, оригинальное поздравление. Фирменный знак Того, кто судит и казнит. Он ясно давал понять, кто был прав в том деле, и на чьей Он стороне.

Вновь приведу автоцитату:

«Я был потрясен тем, как свершилось это правосудие, воплотившее мои мечты в таком идеальном исполнении, о каком я бы сам и не додумался никогда. Отчаяние крайнее, безумное, сведение счетов с жизнью скверной, подлой, грешной, ужасная кончина, обезображенный труп все это было поистине воздаянием свыше. Воздаянием, поражающим почти художественным совершенством замысла и воплощения. А я, мечтавший когда-то собственноручно покончить с разлучницей, оказался, к величайшему счастью и облегчению, лишь орудием этого возмездия, полностью невинным. Что могло быть лучше, чудесней этого сознавать себя важнейшей причиной ужасной гибели моего смертельного врага и в то же время ни в чем не повинным исполнителем Его воли! И дело сделано, и совесть моя чиста».

Н.Б. Севастьянов. Перед бурей

Н.Б. Севастьянов. Перед бурей.

Н.Б. Севастьянов. После бури.

Н.Б. Севастьянов. После бури.

Да, так я думал и чувствовал в те дни. И надо сказать, что этот пример высшего правосудия поразил и вдохновил не одного только меня. Нашу историю все в Калининграде хорошо знали, обсуждали, так что наглядный урок этот оказался важен для весьма многих. И вот какой эпизод тому примером. Когда спустя года два моя мать, приехавшая в Калининград по какому уж не помню случаю, стояла в вестибюле института, ожидая встречи со старыми друзьями, кто-то вдруг сзади обнял ее за плечи и горячо шепнул в ухо: «Есть Бог, Анна Александровна!!». Обернувшись, мама увидела только спину быстро удалявшегося незнакомого ей человека. В том же смысле высказывались и мамины друзья, и просто знакомые люди до такой степени все было однозначно и наглядно.

Итак, в истории нашей семейной трагедии был поставлен жирный знак препинания, позволявший маме и мне довольно быстро нормализовать отношения с отцом, не усугубляя более наш разрыв. Правда, мы с мамой по-разному смотрели на перспективу этих отношений. Я считал невозможным восстановление семьи после всего произошедшего, а она не переставала о том мечтать и ежедневно молиться (церковь еще в конце 1960-х стала для нее верным прибежищем, источником утешения и надежды, да и я крестился в православие весной 1976 года). Всему маминому окружению, мне в том числе, ее мечты казались совершенно несбыточными, нереальными12 , но она продолжала верить а против веры аргументы бессильны.


1 Из письма Вере и Вадиму от 26.09.71 г.

2 Сфинксом новоявленные супруги между собой, по-домашнему, именовали порой МВ, как это следует из подписей к фотографиям. Их осложнившиеся отношения суть истинный предмет данного стиха.

3 В письме Надежды Евгеньевны Бредихиной отцу, написанном по горячим следам ставшей ей известной моей встречи с ним 02.02.1969 г., окончившейся разрывом, есть такая отсылка: «В твоем письме есть слова, что “А.А. удалось сделать с Сашей больше, чем ты предполагал”». Да, в моем с ним разрыве, как это ни нелепо, отец винил мать, а не себя. Такова была степень тогдашнего помрачения его сознанья.

4 Интересно, что конверт с адресом отца был надписан рукой моей жены Лиды. Так я шифровался от М.В. Набикановой. Может, потому письмо и дошло до адресата.

5 Откликнувшись с удовольствием на предложение отобедать, я беседовал с ними о том, о сем, как вдруг неожиданно раздался звонок в дверь, после чего в комнату вошел мой отец. Я понял, что меня просто заманили специально на эту встречу, и пришел в ярость. Заявив, что не бываю в домах, где появляется мой отец, я вышел вон. Как я узнал со временем, Вера с Вадимом, всегда очень любившие моего отца, настолько, что, в отличие от Забугиных, даже принимали его с Маргаритой, решили подстроить эту встречу. Они держали сторону отца, искренне считали, не зная обстоятельств нашей трагедии, что я бойкотирую его под давлением мамы, и хотели сделать как лучше. Ведь мать не могла рассказать никому, даже родным, о многом, что знали я и она. Но кончилась затея Веры и Вадима плохо: я ушел в гневе, а отец, оставшись, горько жаловался им на разрыв с сыном, повторяя, закрыв лицо руками: «Неужели это никогда не кончится?!». Об этом тетка рассказала мне позже.

6 До получения моего письма отец писал в официальной автобиографии от 7 декабря 1972 г., что его брак с моей мамой «был расторгнут... в связи с давним и полным несходством характеров. Сын мой от этого брака Севастьянов Александр Никитич, 1954 г. рождения, живет в настоящее время с матерью. По-прежнему оказываю ему материальную помощь и стараюсь сохранять с ним личные контакты». Но в реальности контактов практически не было, если не считать ежемесячных переводов денег (мать не подавала на алименты, но отец в этом отношении вел себя порядочно). Я не настоял на отказе от них.

7 В письме от 1 марта 1973 года отец писал мне о «ведомстве Иллария», к которому он был вынужден обратиться в борьбе с «хаосом событий». Речь о знаменитой Калининградской психбольнице, которой заведовал наш добрый знакомый И.Л. Семяк (впоследствии застрелившийся).

8 Для их семейного обихода в обыкновении было энглизированное обращение к нему «Old Fellow» («старина»), а также просто «Old» и даже «Опушка».

9 В 1968 году, после неудачной попытки самоубийства, моя мама тоже пыталась начать курить (я-то уже смолил вовсю), но и у нее это дело не пошло.

10 Имеется в виду стихотворение Маяковского «Лиличка!» (1916) вопль любовного отчаяния.

11 В альбом были вложены также отдельные фотографии с сопроводительной запиской: «Никита! Прости за старые шуточки, но ты так безжалостно разбрасываешь те фотографии, которые так бережно когда-то хранил!). А вообще все это было тебе приготовлено к Н. году не от безделья, а в порядке психотерапии».

12 Интересно, однако, что две гадалки-ясновидящие, независимо друг от друга (одна вообще заочно), весьма точно предсказали ей будущее задолго до его свершения. Одна из них, как рассказала в письме от 06.10.70 г. из Москвы моя старенькая няня Мария Трофимовна, очень любившая нашу семью, маму, прямо заявила: «О муже пускай не беспокоится, попал в плен к бабе, так ему и надо. Вернется, только не скоро, сам себя обманывает, а в душе любит сына и жену. Вернется. Его очень крепко привязала эта баба, свою семью разорила, думает создала новую но не надолго. А он вернется».

Яндекс.Метрика