Sidebar

25
Чт, фев

Финишная прямая в кругу семьи

VIII. Севастьянов Никита Борисович (02.02.1924 - 07.10.1993)

Родная семья отца росла, занимая все большее место в его жизни. В личном листке по учету кадров 23 декабря 1988 г. отец писал: «Женат, жена Севастьянова Анна Александровна (64 года), сын Севастьянов Александр Никитич (34 года), невестка Севастьянова Людмила Михайловна (29 лет). Внуки Борис 9 лет, Анастасия 8 лет, Григорий 7 лет, Мария 3 года». Ему еще удастся застать рождение внучки Дарьи (1991) и даже отметить ее двухлетие. Никита родится уже без него (1999). Без него погибнет Борис (2006).

К тому времени, когда наша семья воссоединилась, из родных, с которыми он общался, у отца оставались только двоюродные брат и сестра Петр и Галина Забугины со всем их замечательным кланом. Сестра Надежда, его Нака-Макака, с которой он провел отрочество и которая была, наряду с моей мамой, главным участником его фронтовой переписки, умерла от рака в 1974 году, вслед за своей мамой, никитиной теткой Надей («мать-мачехой»), умершей в 1972 году. Остался племянник Михаил, младше меня на два года, с которым у дяди Никиты отношения не сложились. Отец трогательно любил сестру, они были близкими друзьями, он тяжело переживал ее болезнь и смерть, постоянно был при ней в больнице. А о племяннике писал мне так: «Михаил так я и не понял, кто он: дурачок-несмышленыш или подонок. Развлекался все лето, как мог, у матери бывал 1-2 раза в неделю и даже на похоронах его занимало прежде всего зрелище. Вечером в день похорон я пошел проводить собравшихся родичей. Вернувшись, застал странную картину: на столе аккуратные стопочки червонцев. Над ними неподвижно сидит Михаил, оставшийся дома один. Через 3 минуты, положив голову на руки, он завыл. Через 5 минут замолчал, деловито собрал деньги и долго расспрашивал меня, зачем живут люди, если все равно они умирают, “а плоды их труда достаются другим”».

Я неплохо помню Мишку. Подонком он не был по полной своей бесхарактерности, а вот предельно инфантильным был, да и генетика там подкачала (его отца никто из нас не ведал, и фамилию-то он носил бабкину, как и его мать). Его тогда как раз вышибли из какого-то института за неуспеваемость. Отец ездил туда, договорился, чтобы в приказе была формулировка «отчисляется в связи с призывом в армию». У Михаила была сильная близорукость, но отец и в военкомат сходил, и там договорился, что парня возьмут в ПВО. Кто знает, может быть в армии из него и сделали бы человека, некоторым она на пользу. А может наоборот, сломали бы вконец, так тоже бывает. Но когда отец уехал в свой Калининград, то оставшийся без контроля и свободный от сверхжесткой опеки бабки и матери Михаил все переиграл по-своему: отмазался от армии, связался с дурной и преступной компанией, прогулял деньги, поступил в кулинарный техникум и в мае 1978 года был убит ударом по затылку во время пьяной и маковой оргии в доставшейся ему от бабки с матерью квартире. Было ему 22 года всего. Мне жалко юного непутевого бедолагу и немного совестно, что я упустил его из виду тогда, занятый своей жизнью, всецело захваченный любовью к Люсе, созданием семьи. Думаю, и отец жалел, что не забрал «дурачка-несмышленыша» в Калининград под свое крыло. Но что случилось, то случилось.

В те же 1970-е умер Вадим Сергеевич Шумков, тетя Вера овдовела.

Круг близких отцу людей, с которыми его связывали долгие десятилетия дружбы, таким образом, все сужался. Наша же семья Севастьяновых, напротив, росла, и отец очень радовался каждому прибавлению, гордился и хвастал внуками, специально ходил фотографироваться с ними к профессионалам, а себя полушутя именовал «многовнучным дедом». Мать по большей части теперь жила с ним в Калининграде, сильно переживая по поводу отрыва от нас. Но зато лето мы с детьми теперь проводили по большей части на побережье Балтики: в Зеленоградске, Сокольниках, Отрадном, а два лета (1983, 1984) великолепно провели на отцовской опытовой базе-лаборатории в Рыбачьем на Куршской косе, где нам выделили целый домик и мы гуляли по лесу, купались в море и заливе, ловили судаков, собирали грибы и вообще все были очень счастливы. Бабушка и дедушка были при внуках. Отец, как всегда, много работал, но с легкой душой, а это дорогого стоит. Он вновь стал частью родной семьи, но теперь уже большой, трехпоколенной, где он всех очень любил, и его все очень любили.

Отец внимательнейше следил за моими научными трудами; он высоко оценил мою диссертацию, присутствовал на защите, с удовольствием получал и читал мои публикации, иногда давал методические советы. А поскольку я работал на стыке нескольких гуманитарных наук, которые поставил своей целью приблизить по методике к наукам точным, его это «цепляло» и мы порой проводили интереснейшие беседы на пару с ним. Всегда живший в нем интерес к литературе, истории и искусству он во многом удовлетворял в этих беседах. Удивлялся и радовался моей гравюрной коллекции, не менее того моим коммерческим способностям (как ни странно, не корил меня за этот вид деятельности, столь ему не свойственный и в принципе осуждаемый, и только просил быть осторожным).

К сожалению для него, в 1987 году я второй раз в жизни поставил крест на успешной карьере, на этот раз академической, отказавшись от предложенной мне ставки ассистента в Московском областном педагогическом институте. В то время я уже зарабатывал в два, а то и в три раза больше отца (доктора наук, профессора, завкафедрой и заведующего двумя лабораториями), содержал большую семью и не мог себе позволить уйти в вуз на 180 рублей в месяц при адской загруженности, не оставлявшей времени ни для семьи, ни для коллекционерства, ни для вольной научной работы.

Н.Б. Севастьянов. С внуками Борей и Настей. Лето 1982 г.

Н.Б. Севастьянов. С внуками Борей и Настей. Лето 1982 г.

Н.Б. Севастьянов. С внуками Гришей и Настей. 1984 г.

Н.Б. Севастьянов. С внуками Гришей и Настей. 1984 г.

К своим тридцати годам я уже твердо руководствовался четко выработанной формулировкой: «профессия должна кормить призвание». В отличие от отца, я никогда не поставил бы никакие интересы работы и карьеры выше интересов частной жизни: этот урок он же мне и преподал, сам того не желая. Имея сравнительно высокие доходы, я продолжал научные разработки того, что мне было важно и интересно, но исключительно «на дому», благо мне, гуманитарию, не нужны были ни коллектив сотрудников, ни лаборатории и оборудование. Увы, я мало успел утешить отца в этом плане: из трех десятков моих книг при его жизни вышла только одна, хотя статей было немало, из которых некоторые весьма резонансные («Интеллигенция: что впереди?», «Ленин об интеллигенции», «200 лет из истории русской интеллигенции», «Вольтер глазами Пушкина» и др.). Он любил обсуждать их со мной.

Мы частенько спорили с ним по самым серьезным поводам жизнеустройста. Я в 1976 году пришел в Церковь, принял крещение, осознав наличие у человека души и необходимость, соответственно, душевной гигиены, осознав ответственную связь человека с Небом, с высшими силами. Я считал, что любая религиозность лучше для человека, чем полная безрелигиозность. Отец же был атеистом до кончиков ногтей, до самой смерти не верил ни Бога, ни в черта, хотя к концу жизни высказывался туманно, что человек должен, по-видимому, оставлять какой-то след своего незримого присутствия в мире (может, ему стала чаще сниться его мама, а может, встретилось вдруг что-то необъяснимое с земных позиций). Я со школьной скамьи не принимал коммунистическую идею, считал ее противоестественной, противоречащей самой природе человека; он наоборот, считал эту идею единственно приемлемой и верной, достойной человека. Для него, безбожника, она подменяла веру. Я категорически не разделял его взглядов на собственность и весьма зримо воплощал в своей коллекции эту нашу разницу во взглядах. Против такого наглядного аргумента ему, чуткому к искусству, было трудно возражать, но он продолжал повторять, что собственность порабощает человека. Со временем очень по-разному мы стали относиться к поэзии, к литературе. Я по убеждению примкнул к Ордену куртуазных маньеристов, считая его творчество самым верным и самым актуальным воплощением эпохи, он оставался поклонником Некрасова и Маяковского, Чехова и Короленко, а наш Орден третировал за, как ему казалось, аморализм и измену русской гуманистической традиции. Само собой, не вдаваясь в подробности, разным у нас было отношение к женщине. Вообще, у нас заметно отличалась лестница приоритетов, и с годами я все дальше уходил от его системы ценностей, хотя, как ни странно, любил его во многом именно за верность высоким и утопическим идеалам, которых сам не разделял. А вот отец с годами, мне кажется, стал приближаться к моей системе ценностей, во всяком случае тех, что относились к семье и искусству.

Ну, а по поводу одной из важнейших в жизни тем мы просто не успели толком поговорить, да я не готов был тогда к этому в достаточной мере. Это тема национальная, которая в те годы еще была заслонена для меня темой социальной (я преданно разрабатывал теорию и историю интеллигенции, считая это центральным пунктом актуальной социологии). Для отца же национальная тема была лишь фрагментом более общей темы об отношении к своим и чужим. Как я уже говорил выше, этот дискурс был у него сформирован противоестественными, калечащими и уродующими человеческую душу обстоятельствами, но при этом ощущался им как норма, будучи заложен с раннего детства. Принадлежность к единой семье, народу, нации не служила для него критерием «своего». Он ни семью не воспринимал как свой малый народ, имеющий очень четкие границы, ни народ не воспринимал как большую семью, столь же четко ограниченную по признаку кровного происхождения. Этнический фаворитизм, биологически естественный для любой нормальной особи, был ему чужд. По моему убеждению, подобный подход колоссальная научная, житейская и вместе нравственная ошибка. Он был убежден в обратном.

Сегодня, смею думать, я главный в России теоретик и идеолог русского национализма, чем и горжусь. Но на это поприще я встал болееменее сознательно и твердо лишь в 1992 году (публикация «Русские и капитализм» в журнале «Дон») и был еще далек от фундаментального и систематического овладения дискурсом. В то время я лишь нащупывал подходы к теме, начинал задавать себе вопросы, касавшиеся судьбы русских, а, скажем, на еврейскую тему и вовсе не начинал размышлять, не представляя себе ее значения в русской жизни. А вот о многоступенчатой катастрофе, пережитой русской интеллигенцией, начиная с декабристов и кончая Октябрьской революцией и ее последствиями, я как присяжный интеллигентовед уже имел вполне профессиональное представление. С этим и был связан единственный эпизод, когда между мной и отцом в разговоре повисла тяжелая пауза.

Отец, сам будучи очень русским не только по крови, но и по духу человеком1, всегда благосклонно относился, в общем-то, ко всем национальностям (хотя немцев недолюбливал, видя в них «фашистов» по натуре, по национальному характеру), но особенно благоволил евреям. В этом не было никакого расового предпочтения, просто так сложилось, что среди любимых учителей (Розенфельд, Эпштейн и др.) и лучших учеников (Беленький и др.), наиболее уважаемых сотрудников и друзей по работе (Фридман, Уманцев, Моисеевы и др.) было немало евреев. Он ценил в названной национальности (как и в армянах, кстати) ум, талант, древние культурные корни. Кроме того, обладая обостренным чувством человеческого равенства и братства при искалеченном, сломанном инстинктивном механизме распознавания «свой чужой», отец в свое время очень болезненно среагировал на «борьбу с космополитизмом». Будучи парторгом в Мосрыбвтузе, саботировал ее как только мог, считая варварством и несправедливостью. Эта его позиция, небезопасная для него самого, даже доставила ему среди институтских евреев прозвище «ребе». С тех времен он и впредь оказывал евреям покровительство, считая их несправедливо дискриминируемым меньшинством. Сенсационные для всего поколения строки Солженицына, с перечислением создавших советскую карательную машину евреев, прошли мимо сознания отца, не зацепив. В историю русско-еврейских отношений он глубоко не заглядывал, роли евреев в т.н. «Русском Холокосте» себе не представлял, а верховодство евреев в ходе революции, гражданской войны и становления Советской власти объяснял и оправдывал (со слов своих еврейских друзей) реакцией еврейства на погромы.

Расценивая людей прежде всего по их отношению к Делу, по их полезности для Дела, по их абсолютным качествам (ум, талант, инициативность, работоспособность, увлеченность творчеством), отец из своей жизненной практики вынес убеждение в позитивном отличии евреев от других народов. Три срока подряд (почти десять лет) работая в ВАКе, добросовестно и всесторонне изучая присланные на отзыв работы, он обнаружил интересную закономерность, которой как-то поделился со мной. Он утверждал, отлично зная вопрос, что до кандидатской диссертации дорастали разные самые обычные люди, тут никакой закономерности не проявлялось. Но как только речь заходила о защите докторской, то автором оказывался, как правило, либо недобитый потомок русского дворянского рода либо еврей. Вот такая непроизвольная естественная селекция. Интересно, что совершенно ту же закономерность обнаружил я в коллекционерском сообществе среди собирателей высшего класса (а к концу 1980-х я уже всех их знал и с ними общался): либо дворяне, либо евреи и редко-редко представители иных групп. Но проблема-то была в том, что с течением лет евреев в названных элитных слоях неуклонно прибывало, а русских дворян так же неуклонно убывало.

И вот, остро переживая за Россию и судьбу русского народа, отец как-то горько пожаловался мне на то, что среди студентов и аспирантов, увлеченных своей специальностью, с которыми ему было бы интересно работать, русских почти совсем не стало: русская молодежь предпочитала легкий путь карьеры не через научное творчество, «грызя гранит науки», а через спорт, профсоюз, комсомол и партию, стараясь особенно не утруждать мозги. А самые способные, даровитые и близкие ему по стилю работы аспиранты по большей части, напротив, нерусские: евреи, армяне и даже любимый ученик вьетнамец Хоэ. Таков был неоспоримый и объективный факт жизни, и отец говорил об этом с грустью, недовольством и неуважением по отношению к русским недоумкам, лентяям и карьеристам. В его словах звучала большая неподдельная обида на своих молодых соплеменников. На них и за них.

Мне захотелось вступиться за русский народ. Я самым мягким образом напомнил ему, что ведь так было не всегда. И что было время, меньше ста лет назад, когда его замечательные профессора евреи учились, перенимали знания исключительно у русских профессоров (даже среди его собственных выдающихся учителей еще встречались чисто русские ученые). А уж каким русским из русских человеком был его кумир Александр Николаевич Крылов, портрет которого он даже не раз брался рисовать, в том числе пастелью! И никаких таких уж особых евреев в ученом мире в те времена не было видно. «Что же случилось? спросил я его. Почему тогда было так, а теперь иначе? Что произошло с русским народом, отчего он так опустился? А евреи так поднялись?»

Отец был шокирован этим простым вопросом. Он замолк, затих, сжался. Видно было, что такая простая мысль никогда прежде даже не приходила ему в голову. Он не знал, что на нее ответить. Ведь тот ответ, что лежит на поверхности, он не мог ни принять, ни выговорить вслух. А другого-то нет. Его устои в ту минуту пошатнулись.

Мне вдруг стало жалко его, всю жизнь исповедовавшего ложные взгляды. Я не стал его «добивать», рассказывая о «Русском Холокосте», о чудовищной трагедии русской интеллигенции, о роли в этом евреев, о русском вырождении как неизбежном следствии той трагедии. Все это он и так должен был как русский человек чувствовать кожей, только он не допускал в свое сознание этих мыслей, гнал их от себя. А тут вдруг я огорошил его, заставил нравственно раздвоиться. Мы больше никогда не возвращались к этой теме.

Расхождения во взглядах, даже самые принципиальные, не мешали нам очень любить, ценить и уважать друг друга. Обоюдная боль потери была нам обоим еще слишком памятным уроком, чтобы вновь пройти через нее из-за каких бы то ни было убеждений. Жизнь научила нас терпеть идейную инаковость друг друга, мириться с несогласием. Мы спорили, но не пытались уязвить или переделать один другого. И самые яростные споры кончались дружеским объятием и добродушной насмешкой или усмешкой. Это, я считаю, драгоценный опыт, украсивший нашу жизнь. Я применяю его сегодня к своим политическим оппонентам в тех редчайших случаях, если ценю их по-человечески.

* * *

Тем временем, в жизни нашей страны Советского Союза, с победами и бедами которого была кровно связана вся жизнь отца, наступили важные и роковые перемены. Приход одержимого честолюбием реформатора Горбачева в кресло генсека КПСС, провозглашенные им лозунги Гласность, Ускорение, Перестройка все это породило огромные тектонические сдвиги в нашем обществе. С которыми сам Горбачев, несмотря на сосредоточенную в его руках немыслимо огромную власть, справиться не смог, как показало ближайшее будущее.

Я смотрел на общественное бурление страстей несколько отстраненно и скептически, но вот отца они захватили всерьез и глубоко. Как гражданин, солдат и истый чистосердечный коммунист он не мог оставаться в стороне. И начал в 1986 году с публикации в газете на близкую ему, но недавно еще рискованную тему «Вредна ли вузу наука?», которая взъярила институтский партком, поскольку разносила вдрызг стратегию системы высшего технического образования вообще и, в частности, КТИ как научного заведения. Но ветер уже дул в паруса Перестройки, и поднимавшаяся волна топила людей вчерашнего дня и выносила наверх таких смелых и искренних прирожденных общественных деятелей, как мой отец. Теперь помимо научной работы и педагогической нагрузки, на его плечи ляжет и гражданский долг публичного политика.

Отцу казалось, что пришло, наконец, то время, когда стало возможным осуществить его военные и послевоенные мечты. Отсылаю тут читателя к цитированным выше отцовским письмам и стихам 1944-1946 гг., где он уверенно пишет о том, что удастся «вычистить дрянь», «модернизированных молчалиных», «прохвостов», «олухов и проходимцев», «окопных вшей», удастся покончить со всемогущим блатом, засилием бюрократов и т.д. Вновь лишь приведу для убедительности два четверостишия, где он еще в 1944 году сформулировал общо, но четко:

И все, что жизни жизнь калечит,
Вся пошлость, мелочь, грязь и гнусь
Об этом пусть не будет речи
В тебе, о будущая Русь!

Считаю годы, дни, часы я
Они пройдут волной атак,
И будет вымыта Россия.
Да будет так. Да, будет так!

Послевоенная жизнь за сорок лет лишила его иллюзий и, казалось бы, поставила крест на подобных мечтаниях, и вот вдруг Перестройка, Гласность! Ему показалось, что настал, наконец, его час, час свершения былых надежд. И мой отец рванулся в новый бой, чтобы «вымыть Россию» такой уж был характер урожденного кшатрия!

Его популярность росла. Умение четко формулировать свои мысли, а главное наличие самих мыслей, созвучных времени и продиктованных глубоким непоказным патриотизмом, привлекательная биография (фронтовик-орденоносец, участник штурма Кенигсберга, известный ученый-корабел), личная харизма все это притягивало к нему умы и сердца калининградцев, ему верили. Рубежным стал 1988 год. В своей официальной краткой автобиографии отец указывал: «В течение всей сознательной жизни активно занимался общественной работой. В Калининградском техническом институте рыбной промышленности и хозяйства неоднократно избирался и сейчас являюсь членом парткома института. В мае 1988 был избран в состав делегации Калининградской области на XIX Всесоюзную партийную конференцию. В декабре 1988 г. на ХХ областной партийной конференции был избран членом областного комитета КПСС».

Отцу в декабре 1988 года оставалось всего пять лет жизни как раз столько, чтобы успеть пережить величайший взлет надежд и величайшее же в них разочарование. Больше того крах всей его жизни и его Дела, что, собственно и свело его в могилу в неполные семьдесят лет. Я иногда думаю, что если бы отец умер тогда, в 1988 году, он расстался бы с земной жизнью практически счастливым человеком. Ведь он вновь стал единым целым с родной семьей, воссоединился с главной женщиной своей жизни, с сыном, с горячо любимыми внуками; признание его научных и общественных заслуг было в апогее; надежды на лучшее будущее для родной страны были в расцвете, леденящее разочарование еще не коснулось его сердца, иллюзии еще не были разбиты, отчаяние не пленило разум и душу... Но все пошло так, как пошло, и случилось то, что случилось.

От знаменитой («судьбоносной», как говорил Горбачев) XIX Всесоюзной партконференции в Москве люди ждали многого. О переменах мечтали все, кто видел недостатки советского строя, а таких было очень много, особенно среди интеллигенции. Недаром ведь Советская власть от самого Ленина унаследовала нелюбовь и недоверие к интеллигенции и не подпускала ее к власти даже близко, предчувствуя в ней своего могильщика. В представительных органах власти, к примеру, даже в Верховном совете, процент интеллигенции обычно колебался около цифры 5 %. В статье «Интеллигенция: потери и приобретения»2, написанной в 1990 г., я отмечал: «Не только подавляющее большинство беспартийной интеллигенции практически выключено из активной политической жизни. Но и многим лидерам интеллигенции, в том числе коммунистам, заказана дорога к реальной власти. Их терпят только в роли советчиков». Это в целом соответствовало принятому представлению об СССР как первом в мире государстве рабочих и крестьян, но резко контрастировало с реальным социальным делением общества, ибо в РСФСР к 1989 году удельный вес людей умственного труда уже составил 30 %. Это противоречие носило антагонистический и взрывной характер.

На вышеуказанной парткоференции процент интеллигенции несколько поднялся, достигнув 9 %. Но толку от этого было мало. «Судьбоносная» XIX партконференция оказалась, увы, последней. Очень скоро гениальный механизм партократии окажется вообще сломан, 6 статья советской Конституции будет отменена. И оставшийся без рулевого, потерявший управление СССР, а там и Россия рухнут в сокрушительный, чудовищный обвал, которого не предвидели и, конечно же, совсем не хотели те честные интеллигенты-коммунисты, что поддержали тогда, в 1988 году, Горбачева и Перестройку. О том, что эта поддержка и есть единственная цель инициаторов конференции, они не знали.

Н.Б. Севастьянов. Выступление в День Победы 09.05.1985 г.

Н.Б. Севастьянов. Выступление в День Победы 09.05.1985 г.

Н.Б. Севастьянов. Начало 1990-х гг.

Н.Б. Севастьянов. Начало 1990-х гг.

В преддверии партконференции отец 28 мая 1988 г. дал большое интервью «Калининградской правде», где высказался очень искренне и в духе времени:

«Три года, прошедшие под знаком перестройки, можно назвать временем великих надежд и немалых тревог. Чьи это надежды и тревоги? В чем они?.. Здесь я имею в виду те надежды, которые были порождены поворотными решениями апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС, объединяемыми одним емким словом “перестройка”. За ним надежды и отдельных людей, и всего советского народа на лучшую, более разумную и справедливую жизнь, надежды партии на возврат к ленинскому пониманию социализма и роли самой партии в его строительстве и, наконец, надежды народов всего мира на большую вероятность выживания в бурную и нестабильную эпоху научно-технической революции.

Ну а тревоги это тревоги за судьбы перестройки. С момента опубликования апрельских решений стало ясно, что за их реализацию придется бороться. Было очевидно, что в борьбе за перестройку появятся сторонники и противники, победители и побежденные ведь решения апрельского Пленума, а за ними и решения XXVII съезда КПСС означают изменения производственных отношений, а значит общественного и экономического положения каждого человека и каждой социальной группы людей. И то, что при стремительных изменениях в сфере идеологии мы сталкиваемся с явно заторможенным развитием нового саморегулирующегося экономического механизма в масштабах от колхоза и завода до высших эшелонов управления народным хозяйством, свидетельство того, что борьба эта вступает в решающую фазу. С этим-то и связаны и наши тревоги, и наши надежды»3.

Отец в то время придерживался не консервативного, а демократического крыла. Его взгляды были вполне общеинтеллигентские, перестроечные, но вместе с тем взвешенные, рациональные, без демшизы. Хотя, конечно, в них было немало непрофессионального: идеалистичного, прекраснодушного и утопического, в недалеком будущем в прах разбитого самой жизнью. (А чего другого было ждать после 70 лет советского строя, лишившего людей опыта политического мышления?) Свою программу преобразований отец полностью высказал в ходе выборов в делегаты Съезда народных депутатов, который, как известно, и определил в конечном счете судьбу СССР. Передо мной «Избирательная платформа Н.Б. Севастьянова. 178 территориальный избирательный округ в Верховном Совете СССР»4. Изложу ее кратко.

Прежде всего: отец ни в коем случае не стремился ниспровергнуть, сломать строй и режим в целом. Он лишь ратовал за его улучшение, за строительство «гуманистического социализма» и за важный и разумный принцип политического реализма: «ответственность личности перед государством и государства перед личностью».

Отец не отвергал притом ни партократию, ни плановое хозяйство. Он писал: «Главным генератором долговременной политической стратегии признаю Коммунистическую партию Советского Союза», т.е. не выступал против «руководящей и направляющей» роли КПСС, прописанной в конституции. Хотя был против как монополии аппарата на СМИ, так и «закрытых для обсуждения зон в общественной жизни».

Вместе с тем, он считал, что партия не должна вмешиваться в экономику: «Административно-хозяйственная власть и ответственность, политическая, экономическая и социальная тактика в центре и на местах должны безраздельно принадлежать Советам». Законодательная власть ставилась им выше исполнительной, вторая должна была попасть в «полную подконтрольность» к первой, отчитываться перед выборными органами. Отец требовал: «Обеспечить гласность сметно-финансовых планов и отчетов всех ведомств (включая военные и правоохранительные) и аппарата управления». По сути, это было возвращением лозунга «Вся власть Советам!». Но даже и советы всех уровней, включая Верховный, не должны были ограничивать свободу собраний и демонстраций, а также неприкосновенность жилища.

Что до экономической жизни, отец выдвигал ряд принципиальных положений:

«землей должны распоряжаться те, кто ее обрабатывает». Такая постановка вопроса не касалась судьбы колхозов и совхозов, которая, как скоро выяснится, имела колоссальное значение для всей нашей жизни и для обеспечения продовольственной безопасности страны. Впрочем, отец, повинуясь модным течениям, вслед за экономистами и публицистами типа Лисичкина и Черниченко, ратовал за «подрядные, арендные, фермерские формы ведения сельского хозяйства». Когда выяснилось, что в масштабах страны все эти формы резко недостаточны, слабосильны, было уже поздно;

  • «товарно-денежные, рыночные отношения в промышленности, сельском хозяйстве и прикладной науке». Очень скоро воплощение этого принципа именно в прикладной науке (о прочем не сужу) приведет к гибели всего, чему отец служил и что создавал всю жизнь;

  • «социалистическая собственность должна иметь конкретных хозяев» (но какая ж она тогда социалистическая?!).

И т.д. Все перечислять нет смысла; специально для Калининградской области отец предлагал введение регионального хозрасчета (что сегодня привело бы к еще большей автономизации) и превращение Калининграда в «Северную Одессу» открытый международный порт.

В социальной сфере надо отметить принципиальные требования отца выплачивать пенсии многодетным матерям независимо от рабочего стажа (тут явно отразилась наша семейная ситуация) и прекратить принижение роли науки в решении производственных и социальных проблем. Специфические требования были обусловлены нашими с ним беседами на тему интеллигенции, в которой я уже был специалистом: «продукты умственного труда должны также рассматриваться как товар», «постановление Совмина от 28.12.1988 г. “О регулировании отдельных видов деятельности кооперативов” должно быть отменено» (этим постановлением, принятым недалеким премьером Н.И. Рыжковым, запрещались издательские, педагогические и медицинские кооперативы, т.е., во-первых, наносился удар по интеллигенции, ее интересам, а во-вторых интеллигенция превращалась из лояльной правительству группы в нелояльную).

Словно предвидя наши времена с их чудовищным падением нравственности, отец заклинал: «Считать воспитание подрастающего поколения задачей государственной важности, исходя из убеждения, что общество, утратившее моральные критерии в оценке своих граждан, обречено на вырождение и гибель».

В полном соответствии со своими интернационалистскими убеждениями и предвидя волну сепаратизма и узко-национального эгоизма в республиках СССР и этнических регионах, он в своей избирательной платформе написал: «Обеспечить неукоснительное выполнение конституционных запретов на пропаганду войны, насилия, расовой и национальной розни, вражды или исключительности. Считать проявления шовинизма и национального эгоизма, включая их пропаганду, несовместимыми с пребыванием на руководящих постах в партии, государстве и в местных органах власти. Обеспечить равные права для граждан всех национальностей в любом месте СССР». Сегодня с этим требованием выступают русские, чьи права грубо нарушаются в ряде субъектов федерации.

Дополнительно некоторые свои взгляды отец раскрыл в «Письме к избирателям», хранящемся в нашем архиве. Здесь есть существенные добавления. Во-первых, он четко требует законодательного закрепления «всего многообразия форм собственности в РСФСР, не исключая и частной собственности в тех сферах, где она эффективна» (раньше он так вопрос не ставил). А во-вторых, и это самое существенное, он, наконец, проникся мыслью насчет бесправного донорского положения русского народа и написал, причем первым пунктом: «Вернуть России все ее права как суверенного государства, вступившего в добровольный союз с другими советскими республиками. Сделать РСФСР “равной среди равных”». А вторым пунктом, что не менее важно, он указал, в развитие первого тезиса: «Реализовать республиканский хозрасчет, что конкретно должно выразиться, в частности, в использовании для нужд России тех возможностей, которые дают ее природные богатства. Так, например, экспорт нефти, леса, руды должен служить в первую очередь благу РСФСР, так как на 85-90 % этот экспорт обеспечивается Россией».

Говоря по-простому хватит кормить братские советские народы, дайте русским нормально жить и развиваться! Таков был финальный этап эволюции отцовских воззрений на национальное устройство СССР, для меня крайне неожиданный и отрадный. Возможно, на него в какой-то мере повлияли и наши беседы.

В области международных отношений отец поддерживал Горбачева и его курс на снижение уровня военного противостояния блоков держав, уповая на «приоритет общечеловеческих ценностей и интересов в современном мире над национальными». Увы, эта красивая обманка о приоритете общечеловеческого над национальным даже его, умного, матерого, ввела в интеллектуальный соблазн. Сегодня-то мы видим, к чему привело Россию это дорогостоящее заблуждение. Нам вновь приходится тратить огромные средства на оборону наших рубежей, только в гораздо более невыгодных условиях, чем тридцать лет назад. И альтернатива этому только полная капитуляция перед Западом со всеми последствиями, полагающимися побежденной в войне стороне. Но тогда мы были еще настолько сильны, что просто представить себе не могли, чем все закончится через какие-то три-пять лет и эта сила располагала нас к доверию и прекраснодушию. Сила расслабляет: вот как бывает, оказывается...

Не сразу поняли мы тогда и другое: опрометчиво признав приоритет общечеловеческого над национальным, мы подчинили тем самым свою внутреннюю политику задачам внешней. А внешнюю политику очень скоро стали определять интересы западных держав вместо наших собственных. И этот внешний диктат в чем-то продолжается даже до сих пор в нашей политике и экономике, обернувшись для России частичной утратой суверенитета и бесчисленными материальными потерями.

Впрочем, нам легко судить из наших дней о результатах поспешных и непродуманных решений общества конца 1980-х. Но надо попробовать вернуться в те дни.

Что спорить, советская жизнь нуждалась в реформах и умном улучшении по образцу расцветшего от реформ Китая, но вместо этого была попросту грубо и глупо (или уж очень умно) сломана и разгромлена, погребя под своими обломками миллионы судеб, среди них судьбу моего отца. О причинах этого говорить тут не место5, но одна из них, несомненно, состоит именно в том, что людей, подобных моему отцу, советская власть принципиально никогда не подпускала к управлению страной. А когда, наконец, подпустила (стал членом обкома КПСС), было уже слишком поздно.

Именно в финале выборной кампании известность отца выросла до масштаба всей области, поскольку противостояли друг другу, главным образом, два кандидата: профессор Н.Б. Севастьянов и командующий округа адмирал В.П. Иванов. Понятно, победил последний, с учетом административного и армейского ресурса одного из наиболее милитаризированных регионов СССР, причем достигнуто это было просто: 17 февраля 1989 года в Доме Офицеров на предвыборном окружном собрании по Калининградскому сельскому территориальному избирательному округу к регистрации была предоставлена единственная кандидатура адмиральская. В лучших советских традициях народу устроили выборы без выборов.

На Съезде народных депутатов представители науки, просвещения и культуры составили неслыханные аж 27,4 % всех депутатов. Именно работники науки и культуры проявили на Съезде наибольшую активность: им принадлежат примерно три четверти всех дельных выступлений (в свое время я, будучи присяжным интеллигентоведом, анализировал каждое). Но отца среди них, увы, не было. Я не берусь утверждать, какие последствия это имело для судеб России, но мне жаль, что отец лишился возможности возвысить свой голос с главной трибуны страны. Столь умных и честных людей в зале заседаний Съезда явно не хватало. А куда привела страну либеральная интеллигенция, сплотившаяся в т.н. Межрегиональную группу и сделавшая ставку на Ельцина, объяснять не надо. Думаю, отца в этой группе не было бы.

Проигрыш отца на выборах депутата от калининградчины на Съезд народных депутатов был тем «звоночком», который должен был бы насторожить его в отношении будущего как собственного, так и страны. Ему осталось лишь внимательно отслеживать происходящее на Съезде. В марте 1990 года отец отреагировал на все это в своем стиле насмешливым и острым стихотворением, удачно воскрешающим атмосферу мероприятия для всех, кто его еще помнит. Стихи, кстати, отражают в целом и палитру политических предпочтений автора (цитирую в сокращении):

Четвертые сутки пылает столица
Кремлевский дворец, переполненный зал.
Не «ложьтесь» на кресла, поручик Голицын!
Корнет Оболенский, здесь вам не вокзал!

Все ваши решенья известны заранее,
Поэтому кратко и без дураков!
Поручик Нишанов, ведите собранье!
А ну-ка проснитесь, корнет Примаков! <.>

Ну, кто там тревожит народные массы,
Кричит, что нам партии мало одной?
Побойтеся бога, корнет Афанасьев,
Сойдите с трибуны. Ступайте за мной.

Нет, мы не боимся каких-то там Гдлянов,
И нас Ивановым не сбить нипочем.
Прочтите решенье, поручик Лукьянов,
Готовьте патроны, корнет Лигачев! <.>

Кончай разговоры! Отставить дебаты!
Равненье направо, на знамя полка!
Корнета Попова отдайте в солдаты;
Поручика Ельцина сдать в СОВЧЕКА.

Наш гордый «Варяг» вновь уходит под воду,
Опять наступает последний парад.
Корнет Кашпировский, внушите народу,
Что он уже счастлив, свободен и рад!

И все еще будет, и все повторится.
Ты слышишь, как резко визжат тормоза?
Ну, что вы молчите, поручик Голицын?
Корнет Оболенский, не прячьте глаза.

Да, люди и народы Советского Союза в своем большинстве хотели перемен. И отец был с ними, с нами заодно. И перемены пришли.

Увы, не вчера сказано: бойся исполнения своих желаний. В бурной и трагической истории революций ХХ века в нашей России интеллигенция неизменно напоминает мне тех сказочных лисичек, что взяли спички и зажгли синее море, погасить которое потом уже не смогли. Так вместе с ним и сгорели...

В 1990 году вместе с его напряженной избирательной кампанией завершился третий и последний 22-летний цикл жизни отца, после чего пришли тлетворные 1991-1993 годы, которые ввергли его в такую пучину отчаяния, из которой выходом могла быть только скорая смерть.

* * *

1991 год оказался для отца роковым рубежом. Не только потому, что к власти пришел Ельцин и распался Советский Союз страна, которой отец служил верой и правдой, за которую проливал кровь, свою и вражескую, которую любил и считал в целом, по большому счету, устроенной правильно, справедливо. Но и потому, что по возрасту он не мог больше занимать должность завкафедрой и вынужден был расстаться с нею. И, хотя он продолжал еще заведывать лабораториями, но его возможности влиять на ход дел в институте сократились.

Между тем гайдаровские реформы нанесли российской науке удар чудовищной силы. От хронического недофинансирования научные структуры стали рассыпаться или загнивать. Отцу приходилось замораживать проекты собственных разработок и своими руками увольнять людей, которых он поштучно подбирал в течение всей жизни. Но защитить их в этот грозный час испытаний он был не в состоянии. На его глазах рушилось то Дело, ради которого он всегда существовал и был готов на любые жертвы, которое он ставил выше всего, выше себя самого. Главная ставка всей его жизни была бита. Такой финал был, конечно, подлинной трагедией.

Панихида в КТИРПХ. Октябрь 1993 г.

Панихида в КТИРПХ. Октябрь 1993 г.

Н.Б. Севастьянов. Последний снимок. Октябрь 1993 г.

Н.Б. Севастьянов. Последний снимок. Октябрь 1993 г.

Он очень тяжело переживал происходящее, и больше не называл себя, как бывало, «историческим оптимистом», наоборот, пессимизм и отчаяние поселились в его душе. И прогнозы, которые он теперь давал для России, предвидя торжество криминального и компрадорского капитализма, были нерадостными. К тому же, создание калининградской товарно-сырьевой биржи, в которое он позволил себя втянуть, ничего не понимая в этом деле, оказалось скоро сдувшейся аферой. А свой ваучер «имени Чубайса» он так никуда и не вложил, он до сих пор хранится в нашем архиве. Его вера в Перестройку лопнула, похоронив надежды на благотворное обновление страны.

Правда, самых тяжелых времен, наступивших после октября 1993 года, он не увидел, но морально ему уже и так было невыносимо трудно. Если в середине 1980-х годов, самого, наверное, счастливого десятилетия в его жизни, он бросил курить и имел вид здорового, бодрого и энергичного человека, то после 1991 года он вновь закурил с удвоенной силой, да не трубку с благородным «Золотым руном», как прежде, а всякие паршивые сигареты подряд. Похудел, почернел лицом. В 1988 году он перенес вирусный гепатит, и теперь эта коварная болезнь, как это нередко бывает, воспользовалась его угнетенным, стрессовым состоянием: у отца незаметно возник рак, поразивший печень и средостение. Когда это обнаружили в начале осени 1993 года, болезнь уже развивалась скоротечно и была неизлечима. Мне позвонил его институтский друг, завкафедрой промыслового рыболовства Александр Фридман, и вызвал в Калининград к постели больного, которому уже не суждено было подняться. Я убежден, что его убили авторы проклятых реформ, Ельцин и Гайдар, в первую очередь.

Свое последнее лето, два месяца подряд, отец полностью провел с нашей семьей, что было едва ли не впервые за всю нашу жизнь. В 1991 году родилась Даша, наш пятый ребенок, мы уже не могли разъезжать таким большим табором и снимали дачу в Кратово под Москвой, а папа с мамой курсировали то к нам, то в столицу. Отцу уже не так легко давалось перемещение, он еще заметнее похудел и быстро уставал, но трогательная, нежная любовь к внукам становилась все сильнее, он стремился проводить с ними больше времени, ходил с ними на пленэр рисовать пейзажи маслом, учил делать силуэты, читал для них, вел хорошие разговоры. Мне кажется, семья, внуки стали, наконец, его последним прибежищем и последней отрадой в жизни.

Именно тогда, весной-летом 1993 года мне, наконец, после многих усилий удалось добиться у КГБ разрешения на ознакомление с делом моего деда Бориса, которое я тщательно законспектировал по всем правилам.

Мы еще ничего не знали о смертельной болезни отца, уже поразившей его, но получилось так, что именно у последней черты своей жизни он смог как бы вернуться в детство, заново все вспомнить и пережить, что было связано с его родным отцом. И узнать, наконец, всю доступную на тот момент правду о его героической и трагической судьбе. Главная загадка жизни разрешилась. Круг замкнулся.

В августе мама с папой отбыли в Калининград, а в середине сентября я уже узнал зловещую новость и помчался на свою «малую родину», где начал попеременно с матерью дежурить в больнице у постели отца, который слабел день ото дня и уже держался на промедоле и т.п. Он умер в ночь на 7 октября, его последнее дыхание приняла мама, не отходившая от него в эти часы, пока я дремал в коридоре.

Странно писать это, но своей смертью он оказал нам, мне лично последнее благодеяние. Поскольку, если бы не необходимость находиться у его одра, я был бы в дни кровавого московского противостояния 3-4 октября среди защитников Белого Дома, и кто знает, остался ли бы в живых, цел и невредим. Умирая в эти дни, отец тем самым спасал меня, это однозначно. Если 19 августа 1991 года во время фарсового ГКЧП я спокойно уехал в Коктебель, понимая, что в этом столкновении мне некого и нечего защищать, то в 1993 году все было уже по-другому, и я непременно ввязался бы с оружием в руках в драку против губителей России, каковыми однозначно воспринимал Ельцина и его банду. Но все сложилось иначе.

Памятная доска Н.Б. Севастьянову. Калининград, ул. Профессора Севастьянова

Памятная доска Н.Б. Севастьянову. Калининград, ул. Профессора Севастьянова

Как я уже писал, несмотря на катастрофу, накрывшую его детище кафедру, лаборатории, отец не оставлял Калининград, до конца трудясь в КТИРПХ. И надо отдать должное, Город и Институт воздали ему честь по заслугам, проведя торжественное прощание и присвоив его имя одной из улиц Калининграда. Наша семья высоко оценила этот поступок властей. Но все-таки оставлять прах отца в этом далеком от нас городе мы не захотели и перевезли его в Москву на Ваганьковское кладбище. Там он и покоится.

Как мы узнали о том незадолго до смерти отца из опубликованных 12 марта 1991 г. в «Вечерней Москве» расстрельных списков, дед Борис Александрович Севастьянов был также захоронен где-то на Ваганьково. Точное место, к сожалению, никто не укажет, но мемориал всем убиенным там стоит недалеко от входа. Таким образом, мой отец волею судьбы «приложился» к своему отцу, а Ваганьковское кладбище стало местом семейного упокоения Севастьяновых, а уже не только материнской родни. В 2006 году в ту же ограду лег и старший внук отца, Борис Александрович Севастьянов Второй. А в 2017-м мама. Даст Бог, и я туда лягу в свой час, к людям, которых любил больше всего в своей жизни. Свой к своим.

Т.Д. Севастьянова. Выпускницы 2 Московского медицинского института. 1938 г.

Т.Д. Севастьянова. Выпускницы 2 Московского медицинского института. 1938 г.

Севастьянов Н.Б. Портрет жены.

Севастьянов Н.Б. Портрет жены. Бумага, карандаш. 19.09.49.

Севастьянов Н.Б. Портрет жены.

Севастьянов Н.Б. Портрет жены. Бумага, карандаш. 21.09.49.

Н.Б. Севастьянов. Студент-фронтовик. Ок. 1950 г.

Н.Б. Севастьянов. Студент-фронтовик. Ок. 1950 г.

Отец Никита Борисович Севастьянов. 1951 г.

Отец Никита Борисович Севастьянов. 1951 г.

Мама Анна Александровна Севастьянова. 1951 г.

Мама Анна Александровна Севастьянова. 1951 г.

Н.Б. Севастьянов на Курилах. 1952 г.

Н.Б. Севастьянов на Курилах. 1952 г.

Севастьянов Н.Б. Разделка кашалота. Бумага, карандаш. Нач. 1950-х гг.

Севастьянов Н.Б. Разделка кашалота. Бумага, карандаш. Нач. 1950-х гг.

Севастьянов Н.Б. Китобой. Бумага, карандаш. Нач. 1950-х гг.

Севастьянов Н.Б. Китобой. Бумага, карандаш. Нач. 1950-х гг.

Н.Б. Севастьянов с сыном в зимнем доме отдыха (катание на пони). 1955 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном в зимнем доме отдыха (катание на пони). 1955 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Калининград, ул. Сержанта Колоскова. Весна 1963 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном. Калининград, ул. Сержанта Колоскова. Весна 1963 г.

Первомайская демонстрация 1967 г.

Первомайская демонстрация 1967 г.

Н.Б. Севастьянов с сыном, М.В.Набикановой и её дочерью Светланой

Севастьянов Н.Б. Дон Кихот. Бумага, карандаш. Ок. 1965 г.

Севастьянов Н.Б. Дон Кихот. Бумага, карандаш. Ок. 1965 г.

Севастьянов Н.Б. Санчо Панса. Бумага, карандаш. Ок. 1965 г.

Севастьянов Н.Б. Санчо Панса. Бумага, карандаш. Ок. 1965 г.

Н.Б. Севастьянов. Светлогорск. Июнь 1971 г.

Н.Б. Севастьянов. Светлогорск. Июнь 1971 г.

Шелестивська церква</em>»<em>. Бумага, тушь. Закарпатье. 1981 г.

Севастьянов Н.Б. «Шелестивська церква». Бумага, тушь. Закарпатье. 1981 г.

Н.Б. Севастьянов. Вышел учебник. 1981 г.

Н.Б. Севастьянов. Вышел учебник. 1981 г.

Н.Б. Севастьянов. Алупка, Воронцовский дворец. Октябрь 1984 г.

Н.Б. Севастьянов. Алупка, Воронцовский дворец. Октябрь 1984 г.


1 Как характерно его признание в одном из фронтовых писем маме ближе к концу войны: «Пруссия, Польша, Силезия, недалеко опять новая страна. Ну, да скоро кончатся все эти заграницы, и опять матушка-Русь. Здесь как-то особенно сильно чувствуешь, что ты русский. Характерна деталь: вот идут освобожденные люди; поляк везет телегу со всяким барахлом дом его близок, и нужно все, от самой телеги до олеографий; француз тащит, надрываясь, огромный чемодан; а русаки несут узелок с харчем, да пару чистых портянок про запас» (18.04.45).

2 Сокращенный вариант опубликован под названием «Двести лет из истории русской интеллигенции» в ж-ле «Наука и жизнь» № 3, 1991 г.

3 В газете «Калининградская правда» № 167/1988 напечатана большая отцова передовица «О чем хотелось сказать с трибуны». Но на самой конференции слова он не получил.

4 В архиве как рукописный, так и машинописный полные варианты. Имеется также краткий вариант на одной страничке в виде листовки в два столбца: «Я буду бороться за.» и «Я буду бороться против.».

5 Кому это важно, могут заглянуть в мою статью «Пять просчетов, которые погубили страну» («Литературная газета» № 46, 2006). Она есть и на моем сайте. А более полно тема изложена в моей книге «Апологии».

Яндекс.Метрика