Sidebar

03
Ср, март

IV. Севастьянов Владимир Александрович (18.08.1906 - после 1956)

IV. Севастьянов Владимир Александрович (18.08.1906 - после 1956)

Прежде, чем перейти к биографии моего родного деда Бориса, продолжу рассказ вначале о мужской части второго поколения дворянского рода Севастьяновых, а потом расскажу, что знаю, о женской части.

У деда Бориса было три брата: один старший и двое младших. Как уже ясно, старший из братьев Севастьяновых, Георгий (Юрий), погиб на Германской войне. Он был женат, однако детьми обзавестись не успел, к сожалению.

Но было еще два младших брата: Владимир и Игорь, 1906 и 1908 г.р. соответственно. До недавнего времени я считал их следы утраченными и не надеялся что-либо разыскать о них.

Я только знал, что Владимир в юные годы шел традиционным для мальчиков из семьи Севастьяновых путем и был кадетом в военном училище сохранились детские фото в форменной одежке, но потом (когда?) поступил в художественное училище барона Штиглица в Петербурге Петрограде), где преподавалось декоративно-прикладное искусство, и занялся росписью по фарфору.

По рассказам моего отца я знал, что они перебрались в Иркутск, вначале Владимир, устроившийся там по профессии, а за ним Игорь, ставший художником местного театра. Со слов отца, семьями обзаводиться они не рискнули, законного потомства не завели (тут он ошибался). Вроде бы сразу после войны отец имел с кем-то из них краткие контакты, но это неточно, и никаких координат или известий об их судьбе и кончине он не оставил.

Больше никаких подробностей я не помнил и в отцовском архиве после его кончины ничего на сей счет не обнаружил: след казался потерян.

В.А. Севастьянов кадет. Ок. 1916 г.

В.А. Севастьянов кадет. Ок. 1916 г.

Хайтинская фарфоровая фабрика, 1930-е гг.

Хайтинская фарфоровая фабрика, 1930-е гг.

Хайтинская фарфоровая фабрика, 1930-е гг.

Хайтинская фарфоровая фабрика, 1930-е гг.

Из показаний, данных весной 1931 года в ОГПУ моим дедом Б.А. Севастьяновым, я вынес следующее: «Под Иркутском вблизи ст. Половина проживает брат мой Владимир. рождения 1906 г., работает на фабрике “Фарфортреста” заведующим художественным цехом “Хайтинская фабрика”». Я понимал дело так: опасаясь пристального внимания советской власти к молодому дворянчику в Ленинграде «колыбели революции», а возможно по личным причинам Владимир, окончивший знаменитое художественное училище барона Штиглица, уехал в 1927 г. от греха подальше в Иркутскую область, где и устроился на Хайтинскую фарфоровую фабрику, в тайгу.

Но из анкеты моего двоюродного дяди Н.В. Богуславского, написанной в марте 1938 г., следовало уже иное: «Другой брат матери живет в Иркутске, работает художником в бюро рекламы»1. Очевидно, в карьере В.А. произошли изменения, о чем семья Севастьяновых знала. С чем они были связаны? С переходом фабрики на почти исключительно изоляционный фарфор вместо бытового и художественного?

Занявшись на старости лет биографией нашей семьи, я предпринял несколько попыток разыскать своих двоюродных дедов. И даже отправился поездом в Иркутск, куда прибыл через четверо суток и пробыл там с 14 по 18 сентября 2015 года.

В Иркутске я сделал все возможное, чтобы отыскать какие-то следы обоих. Для начала в Государственном архиве Иркутской области (ГАИО) у меня 14 сентября приняли заявление про обоих братьев Севастьяновых. Обещали в течение месяца что-нибудь прояснить. Там же я узнал, что Хайтинский фарфоровый завод, расположенный в области, в поселке Мишелевка, где мог работать дед Владимир, давно закрыт.

  1. сентября в Художественном музее Иркутска (ул. Ленина д. 5), где хранится весь фарфор, вывезенный в 2006 г. с завода после его закрытия, мне показали в компьютере чашку на высокой кольцевой ножке («отводка люстром, нисходящее крытье кобальтом») диаметром 16,5 см, расписанную и подписанную В. Севастьяновым в 1930 году2. Подглазурная роспись темно-синим по белому фону изображает рабочего, который катит тачку с углем на фоне каких-то заводских труб. Довольно типично для агитационного фарфора 1920-х гг., не сказать, чтобы очень высокого класса роспись. Однако факт присутствия и работы на фабрике моего двоюродного деда эта чашка подтверждает неопровержимо.

  2. сентября я был в Городском архиве г. Усолье-Сибирское, где хранятся некоторые документы (фонд Хайтинской фабрики Р-62) с 1940 по 1991 гг. Но дело в том, что документы до 1940 г. сгорели в пожаре 1946 года, а значительная часть документов за 1941-1952 гг. погибла при наводнении 1952 года. А кроме того, по акту были уничтожены документы 1940-1955 гг., срок хранения которых истек. В 1974 году остатки архива за 1940-1958 гг. были переданы фабрикой в Усолье-Сибирский филиал госархива, а позднее и все остальное.

К сожалению, как видно, все самое для меня интересное безвозвратно утеряно.

Я просмотрел только сохранившиеся платежные ведомости и «Журнал № 11 учета учебных занятий». В последнем за 20 декабря 1942 года числится некий Севостьянов (так, через «о» и без инициалов), имеющий «нисшее» (так!) образование и числящийся «дровосеком лессклада» (ф. 10, оп. 1-Л, ед. хр. 1, св. 1, л.д. 11). Но поскольку, как выяснилось, дед к тому моменту уже был на фронте, то это просто однофамилец.

Просмотрел также списки за 1950 год специалистов Хайтинского абразивного завода (тогда он назывался уже так), имеющих высшее образование, имеющих средне-техническое образование и практиков, занимающих инженерно-технические должности. Но и в этих трех списках Владимира Севастьянова нет.

Здесь же мне дали почитать рукопись истории фарфоровой фабрики, написанную большим патриотом этих мест Всеволодом Петровичем Павловым, работавшим в больничке при фабрике. Он, работая над текстом, опросил 66 ветеранов производства, но Владимира Севастьянова среди них нет, и он не упоминается.

В тот же день я посетил поселок Мишелевку, где жили все работники «Сибфарфора», как фабрика называлась в дедовские годы. Там действуют два музея, один при школе (там ничего для меня интересного не нашлось), другой при библиотеке, собираемый библиотекарем Еленой (подробнее не назвалась) на свои средства и по собственной инициативе. У нее я отснял фотографии фабрики, посмотрел несколько витрин с фарфором, но вещей, которые могли бы быть приписаны деду, не нашел. Елена познакомила меня с Владимиром Ильичем Чертковым, потомственным, «династическим» художником (его мать также расписывала фарфор). Человек непростой, общающийся с высшими силами с помощью «рамки». Силы сообщили ему, что Владимир Севастьянов работал на фабрике с 1928 года, а в 1936 году съехал, вначале в Иркутск, а затем на Север, куда-то в Мурманскую область. Сказанное Чертковым полностью согласуется с тем, что мне было известно и что я сам предполагал в части датировок (ясно, что в 1938 он еще оставался в Иркутске, но уже не на фабрике).

14-15 сентября я успел побывать в ряде антикварных магазинов Иркутска, а 18 сентября объехал все остальные, не пропустив ни одного. Я пытался «узнать» вещи, к которым мог иметь отношение дед. Увидел ликерный графинчик «Сокол», сделанный в виде большого пернатого хищника, попирающего растерзанного им глухаря. (Скорее, это орел, будучи вдвое больше глухаря.) Вспомнил фарфоровый пласт с глухарем, подаренный, судя по надписи на обороте, «”Стрельцу” Бобке от братишки». Вообразил себе, что дед Владимир таким способом зашифровал историю деда Бориса, который мог ассоциироваться у него с глухарем, в то время как ОГПУ (или вообще советское государство) с большой хищной птицей, расправившейся с лесным жителем. Такое вот послание мне через годы, подумалось. Купил за 2 тысячи рублей (недорого; потом видел в других антикварных лавках за 6 и за 10 тысяч). Но в Мишелёвке хранительница музея Елена разъяснила, что имя художника Юрий Душкин, а сама вещь сделана в 1950-е годы.

Один из антикваров сказал, что знает указанную чашку, расписанную дедом. Он проникся моей ситуацией и обещал связать меня с фанатамизнатоками «хайтинского фарфора», я оставил ему визитку. Оставил и еще одним антикварам, но те индифферентны. Увы, никаких последствий эти контакты не возымели.

16 сентября я посетил Облдрамтеатр, где начальница отдела кадров обещала поискать в картотеке личных дел, хранящихся в течение 75 лет, что-либо об Игоре Севастьянове, самом младшем брате. 23 сентября созвонился с историком театральной жизни Иркутска В.П. Сидорченко, он обещал со своей стороны также поискать. 25 сентября я по телефону созвонился с ветераном театра В.К. Венгером. Он приехал работать в театре Иркутска в августе 1950 года, но в тот момент художника Игоря Севастьянова там не было. Ничего по моему делу узнать не удалось.

18 сентября я побывал в Государственном Архиве документов по личному составу Иркутской области, но там хранятся только данные ликвидированных предприятий.

С тем я и уехал из далекого сибирского города. В дороге обдумывал судьбу деда Владимира, вспоминал тайгу, Байкал, сам областной центр город исторический.

Иркутск произвел на меня сложное, но в целом непривлекательное впечатление. Весь город буквально изнасилован самой низкопробной и безвкусной рекламой это ощущение начинается от вокзальной площади и не отпускает нигде совсем. В ней тонет и милая простая старина с деревянным кружевом, и вычурно амбициозные памятники купеческой архитектуры. Город весь как будто подчинен каким-то не всегда понятным, но алчно-агрессивным устремлениям. Возможно, подавленная в течение 70 лет купеческая сущность Иркутска вырвалась, восстановилась вот в такой уродливой, калечно-увечной форме. Отвратительный новодел аля рюс целый «130-й квартал» логически завершает тему, усиливая это чувство.

Иркутск, вообще, странный город, в котором я бы вряд ли хотел бы жить. Он почему-то пропитан насквозь двумя субстратами, оба из которых мне крайне несимпатичны: 1) инородничеством; это какой-то нерусский город, в котором русскому надо «жить с оглядкой», хотя официально по переписи 2010 года в Иркутске проживало 91,8 % русских от общей численности горожан; 2) революционерством (да еще с еврейским акцентом).

Кстати, ощущение переизбытка инородцев тоже начинается с вокзала. Их преизобилие бросилось в глаза сразу же, как впервые вышел с перрона в город. К тому же, моя гостиница была в районе обоих гигантских рынков, пищевого и вещевого, и кого здесь только нет! Масса мусульман всех мастей (я питался в отличнейшей столовой «Сомон II», где была великолепная восточная кухня: лагман, шурпа, плов, кайла и т.д., готовил средних лет таджик). Множество китайцев всюду даже вывески на китайском. Корейцы, киргизы и, само собой, буряты, которых русские иркутяне называют «наши буряты». Всюду их «позные» (как наши пельменные, позы это вроде пельменей или манты), есть даже монгольский кабак «Мамай», очень плохой и дорогой. И так куда ни бросишь взгляд. Много полукровок, лиц с заметной монголоидностью. На одной улочке рядом кафе «Ангар», ресторан «Бишкек» и две огромные башни торгового центра «Шанхай-Сити». Чем-то Иркутск напомнил мне Ташкент (я был там в 1990 году), в котором русский субстрат тоже очень даже присутствует, но, как бы сказать. не доминирует.

Во времена деда такого безобразия, думаю, не было, однако Азия всегда Азия. Зато, несомнено, было другое «отягчающее обстоятельство».

Читая карту этого небольшого города, я задыхался, мне было тошно от такого сгустка революционно-большевистского истеричного самолюбования. Вот самые большие улицы: Карла Маркса (бывшая «Большая»), Ленина и Дзержинского. А рядом с ними, покрывая весь исторический, древний центр города, улицы, названные в честь иных борцов с царизмом: Свердлова, Урицкого, Володарского, Трилиссера, Литвинова, Постышева, Бабушкина, Лопатина, Богданова, Энгельса, Фурье, Марата, Клары Цеткин, Карла Либкнехта, Сухэ-Батора, Степана Разина, Пугачева, Рылеева, Боткина, Софьи Перовской, Халтурина, Желябова... А кроме них улицы Советские (вплоть до 6-й Советской), Красноармейская, Красногвардейская, Красноказачья, Красных мадьяр, Красного восстания, Польских повстанцев, Пролетарская, Коммунистическая, Комсомольская, 25 Октября, Третьего июля, Декабрьских Событий, 50 лет Октября, Партизанская (имеются в виду красные антиколчаковские партизаны времен Гражданской войны), Баррикад, Октябрьской революции, Борцов революции, Коммунаров, а также Пионерский переулок и Парк имени Парижской Коммуны, а заодно площадь Декабристов и улица Декабристов. К этому надо добавить еще немало улиц, названных в честь местных революционеров, менее именитых, но знаковых для города: Грязнова, Флюкова, Лыткина, Зверева, Ширямова, Каландаришвили (сражались с Колчаком), Новокшонова, Касьянова, Бограда.

Читая эти названия, испещрившие всю сердцевину карты города, я поражался: в чем секрет этого красного безумия? Чем Иркутск так провинился перед Богом? Я заговорил об этом с сотрудницей иркутского краеведческого музея (отдел истории) и услышал полушутливый ответ: «Иркутск еврейский некрополь!». Посмеялись невесело. Все равно непонятно.

Белое и красное в судьбе Иркутска борется до сих пор, в народе сильна ностальгия по советской власти и даже по Сталину. Каково было здесь жить в 1930-40-е годы моему двоюродному деду, родному брату моего расстрелянного деда Бориса Севастьянова, недобитому дворянину, отверженному беглецу, чьи старшие братья-антисоветчики, белогвардейцы (по духу Юрий тоже им был), незримыми призраками всегда оставались с ним?..

Впрочем, люди Иркутска в целом мне показались неиспорченными, отзывчивыми, умно-ироничными и патриотичными.

Итак, поездка в Иркутск дала очень мало для дальнейшего поиска.

По прибытии в Москву я продолжал разыскания. Написал письма в районный архив, которому подлежит станция Половина, упомянутая дедом, и в архив Иркутского военкомата. С ЗАГСОМ обещали связаться в ГАИО. Позднее рассылал и другие запросы.

В итоге получил некоторые данные исключительно из армейских источников.

Оказалось, что в алфавитной книге граждан, призванных на военную службу Иркутским городским военным комиссариатом, значится Севастьянов Владимир Александрович, 1906 года, призван 12 мая 1942 г. Других данных нет. В 12-томнике «Память» по Иркутской области, где размещены данные об участниках ВОВ, погибших в 1941-1945 гг., а также умерших на территории Иркутской области в 1980-2005 гг., ни В.А., ни И.А. Севастьяновы не значатся3. Но ясно одно: Владимир Севастьянов участвовал в Великой Отечественной войне.

В результате дальнейших усилий были получены новые важные сведения.

В 1946 году, уже вернувшись с фронта домой, в Иркутск, гвардии лейтенант Владимир Александрович Севастьянов был представлен к медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»4. Такая медаль дежурное награждение ни о чем не говорит. Были ли иные награды неизвестно. Зато сам факт получения гвардейского офицерского звания свидетельствует о том, что служил он, как подобает потомственному офицеру, воевал достойно.

Спустя еще несколько лет из Центрального архива Министерства обороны были получены две справки относительно В.А. Севастьянова от 01.10 и 08.10.19 г., где говорилось в том числе:

  1. «Сообщаем, что в послужной карте гв. лейтенанта Севастьянова Владимира Александровича 31.08.1906 года рождения, уроженца г. Ленинград записано:

приказом Центральной группы войск № 0930 от 25.10.1945 г. уволен в запас по ст. 43 по возрасту, направлен на учет в Иркутский ГВК.

На 1948 год проживал: г. Иркутск, ул. Сарайная, д. 10, кв. 1.

Сведений о его месте жительства и судьбе за более поздний период в карте не имеется.

Основание: ЦА МО, картотека учета офицерского состава».

  1. «Сообщаем, что в личном деле гвардии лейтенанта Севастьянова Владимира Александровича, 31 августа 1906 года рождения, уроженца г. Ленинграда, записано:

В графе “Трудовая деятельность” “...с 16.06.1955 г. СМУ-3 треста ШНС ст. Приютово, рабочий”.

В графе “Где на учете” “Орджоникидзев. РВК БАССР ЮжУрВО”.

В графе “Особые отметки” “Исключен с учета 31.12.1956 г. по достижению предельного возраста”. (Орджоникидзевский РВК г. Уфы).

В графе “Семейное положение” “Женат, жена Пастухова Галина Семеновна 1910г.; дочь Елена 1932 г.

ул. Циалковского 39 общ.”. (На какой год адрес не указано).

Основание: ЦА МО, личное дело инвентарный № 0144488.

Выписки даны с соблюдением текстов оригиналов документов. Сокращения так в документах.

Дальнейшая судьба Севастьянова В.А. в личном деле не отражена».

Таким образом, получается, что Владимир Севастьянов после войны поначалу вернулся в Иркутск, где сразу уволился из армии по возрасту (ему было 39 лет) и проживал на первом этаже по улице Сарайной. И жил там по крайней мере до 1948 года. Чем занимался после увольнения неизвестно, и вообще что с ним было дальше тоже.

Очередные и пока последние сведения о Владимире сообщают неожиданную, странную и невеселую весть: через десять лет после возвращения с фронта, в 1955-1956 гг. он почему-то обнаруживается в столице Башкирии Уфе. Ему уже пятьдесят лет, у него нет здесь своего жилья (жил в общежитии). Он расстался со своей профессией и уже более не художник, а человек физического труда подвизается в скромной роли рабочего строительного треста. При нем оказывается 45-летняя жена по фамилии, однако, не Севастьянова, а Пастухова, а также весьма взрослая 23-летняя незамужняя дочь Елена. Вывез ли он их с собой из Иркутска, обрел ли в Уфе или еще где-то, его ли это родная дочь или приемная ничего этого мне не известно.

Игорь Севастьянов, Всеволод (?), Владимир Севастьянов

Игорь Севастьянов, Всеволод (?), Владимир Севастьянов

Что заставило Владимира покинуть Иркутск, бросив там свое гнездо, и доскитаться до Уфы Бог весть. Но что-то подсказывает, что этот путь был не слишком успешным и радостным, а скорее скольжение вниз, по наклонной. Стала ли Уфа и общежитие по улице Циолковского его последним пристанищем, или пришлось странствовать дальше, неизвестно куда? Что вообще случилось с этим столь красивым в молодости (он самый красивый из четырех братьев), одаренным и мужественным человеком? Как сложилась его судьба под старость лет? Был ли светлый луч в конце его истории? Об этом пока остается только гадать.

Есть смутная информация из двух источников, позволяющая строить предположения.

Во-первых, Наталья Игоревна Чендева, дочь младшего брата Владимира, Игоря Севастьянова, о коем ниже, рассказывает, что в один из своих приездов к ней (примерно в 1956-1958 гг.) Игорь Александрович поведал, что его родной брат Владимир живет в городе Лодейное Поле под Ленинградом и крепко выпивает. Если так и было в действительности, это многое может объяснить в послевоенной жизни деда.

Во-вторых, родная и законная дочка Николая Богуславского (правнучка А.Т. и О.А. Севастьяновых) Виктория Николаевна Богуславская

  • вспоминает, как, будучи на юге в 1960-е гг., они ездили с отцом в Пятигорск к некоему родственнику, потерявшему на фронте ногу и работавшему в Кисловодске на фарфоровом заводе художником. Подробностей она не помнит. Ну, какой еще у «Коли Басенького» мог быть родственник

  • фронтовик и художник по фарфору? Но если Владимир Севастьянов стал инвалидом на войне, это тоже многое объясняет. Хотя в таком случае непонятно, почему его демобилизовали уже после войны по возрасту, а не по инвалидности; или он утратил ногу позже, в мирное время?

Я «пробомбил» своими запросами архивы Башкирии и Уфы, Лодейного Поля и Пятигорска, а также фарфорового завода в Кисловодске, но никакой полезной информации ниоткуда не получил. Где и чем закончил свой земной путь брат моего деда Бориса, оторвавшийся от родового древа, как «дубовый листок от ветки родимой», я так и не знаю. Пока что все, что можно определить по этому поводу, это драматический характер нашей семейной истории в целом.

Не уверен, что мне хватит сил объездить названные города нашей славной Родины в поисках следов Владимира Севастьянова, а без этого точку в его истории не поставить. Может быть, это сделает кто-то из моих потомков. Как говорится человек не иголка.

В.А. Севастьянов юноша

В.А. Севастьянов юноша

В.А. Севастьянов, 1927 г.

В.А. Севастьянов, 1927 г.


1 Личное дело курсанта Богуславского Н.В. ЦГА ВМФ, ф. Р-1530, оп. 10, д. 147, л.д. 1.

2 Инвентарный номер К-3086. КП-17954. На донце подпись: «В. Севастьянов».

3 Письмо военкома Иркутской области И. Игнашкова № ОРГ/5296 от 05 октября 2015 г.

4 Акт №: 879 от: 03.08.1946, издан Иркутским ГВК. Архив: ЦАМО, фонд: 122, опись 85181, ед.хранения: 17, № записи: 1534956439, № по порядку 575.

Яндекс.Метрика