10
Пт, июль

Апология дворянства. В Чём были едины крестьяне и дворяне

После того, как проблема «социокультурной отчужденности» более-менее прояснилась по основным критериям (язык, вера, быт), стоит из негативного аспекта перейти в позитивный, чтобы подытожить, в чем же, все-таки, состояло единство русских дворян с русским простонародьем. Единство, обеспечивавшее тот самый феномен русской нации, который, в свою очередь, обеспечил небывалый национальный подъем в XVIII веке, сделал это столетие достойным наименования «русский век».

Начну, по обыкновению, с тезиса моих оппонентов, чтобы выдвинуть затем свой антитезис, а если возможно – то найти продуктивный синтез.

Начало нашей полемике кладет, конечно же, главный автор всей концепции «социокультурно разделенной нации», Валерий Соловей.

Его точка зрения пряма и проста, как меч гладиатора, и сводится к тому, что верхние и нижние классы русского общества вообще ничто не объединяло. Чтобы доказать это, Соловей потрудился не много: одна цитата из Веры Тольц, одна из Джеффри Хоскинга, да несколько довольно безапелляционных суждений, которые я воспроизведу в их очередности, сопровождая комментариями:

– «В самом деле, что объединяло власть и народ, простолюди­нов и образованные классы? Вероисповедное единство? Но оно носило во многом формальный характер: декоративное христианство вестернизированной элиты и народное право­славие (фактически двоеверие) крестьянства, чем дальше, тем больше выглядели разными религиями».

Это сказано очень голословно, неконкретно и неубедительно. Не доказано, одним словом. Выше я пытался подробнее разобрать тему религиозного единства/неединства русских. Чтобы не повторяться, скажу только, что и у дворянства, и у крестьянства можно найти самые разные варианты православия, одни из которых разделяли сословия даже в самих себе, другие же объединяли их поверх социальных границ. Но в любом случае ни тема общности взглядов у элиты и народа по отдельности, ни тема различия взглядов у элиты и народа взаимно не решаются с налету одной красивой фразой. Вообще, как известно, в храм каждый приходит со своим, сокровенным, а в душу каждому не заглянешь. Всегда ли мы – каждый из нас – адекватны самим себе, хотя бы в храме и вне храма? Всегда ли сегодня готовы отвечать за себя вчерашних? Но если люди отстаивают обедню все вместе, исповедуются и причащаются в одной общей очереди, то это, наверное, и есть единоверцы, это, наверное, и называется Церковью. А дворяне и крестьяне русские вели себя именно так и в столице и в провинции, потому что для Бога нет ни дворян, ни крестьян.

– «Фигура само­держца? Хотя он выступал своеобразным медиатором между элитами и народом, предъявляемые ему с этих социальных полюсов требования с нарастающей силой расходились».

Правда ли? Освободив крестьян и поступив при этом как «медиатор», монархия не вызвала этим дворянского восстания, зато получила в итоге крестьянско-феодальную контрреволюцию, направленную против развития капитализма, в деревне в первую очередь. Но дело не в этом. Разве роль и образ монарха сводимы к какому-то «медиатору»? К посреднику между классами? Разве эта роль отделима от сакрального смысла монархии? Да не будь его, этого смысла, кто стал бы подчиняться смертному, рожденному, как и все, какой-то женщиной? В необходимости монарха дворянство было свято убеждено со своих позиций, крестьянство – со своих. И «фигура самодержца», как небрежно именует монарха Соловей, связывала российские классы и сословия не ролью «медиатора» (посредника, по-русски говоря; есть в этом термине некая торгово-судейская мерзость), а священной миссией. Отрекшись от которой, Николай Второй безрассудно обрушил важнейшую опору национального единства и вверг страну в хаос, подтвердив таким отрицательным опытом свое былое значение.

– «У знати и народа оказались даже разные отечества. Для об­разованных слоев Россия идентифицировалась со всем слож­ным и гетерогенным имперским пространством. Для массы русского народа на первом месте находилась локальное про­странство – “малая родина” (место рождения и жизни)».

Это не аргумент, ибо так было с «малыми родинами» всегда с момента расселения летописных племен на Русской равнине1, и при Рюрике, и при Мономахе. Однако это не мешало русским писателям воспевать единую для всех русских людей «Русьскую землю» еще в дотатарские времена, а русским людям – читать и впитывать данную идею. Иван Третий успешно преодолел местное самосознание, а Василий Третий и особенно Иван Четвертый (созвав Первый Земский собор в Москве, открывшийся в январе 1549 года) закрепили этот успех в ходе создания и укрепления единого русского национального государства, задолго до империи. Конечно, единство российской идентичности было оформлено лишь политически и религиозно, а на культурно-бытовом и даже диалектном уровне все оставались москвичами, тверитянами, новгородцами и т.д. и до нашего времени. Но все же тезис о «разных отечествах» голословен и мало достоверен. И у дворян доставало местного патриотизма, и крестьянам был не чужд патриотизм общероссийский – это, кстати, ярко проявилось в войне с Наполеоном. И в довершение скажу, что ни у тех, ни у других пространственые, географические ассоциации вовсе не были ни единственным, ни, возможно, даже главным критерием «идентификации России». Они лишь служили наглядным пособием к неизмеримо более важным концептам, будь то Святая Русь, или Москва – Третий Рим, или попросту «наша Матушка-Россия – всему свету голова». Между тем Соловей, опираясь на западных «знатоков вопроса», продолжает педалировать тему «географической фанфаронады», как выразился однажды князь П.А. Вяземский. Эта тема почему-то кажется ему очень важной.

– «Образ России как географического целого и его идентификация с Ро­диной (с большой буквы!) стал формироваться лишь к концу XIX в. По иронии судьбы, этот процесс был значительно ин­тенсифицирован Первой мировой войной, но окончатель­ное его завершение произошло лишь в советскую эпоху2.

Противостояли друг другу и групповые идентичности: элита воплощала имперскую идентичность, а крестьянство – русскую этническую. “Для дворянства Россия определялась прежде всего империей, элитными школами, гвардейскими полками и царским двором”».

Хоскинг, на которого ссылается в последней цитате Соловей, – не тот авторитет: нельзя судить о русской жизнь со стороны, обладая английским, американским или французским и т.п. взглядом на жизнь, о чем уже говорилось не раз. Но никаких более существенных аргументов, чтобы подкрепить столь ответственный тезис, у Соловья не оказалось. Между тем, Соловей тут неправ даже в деталях: образ единой России впервые ярко проявился и закрепился у народа в ходе не Первой мировой, а Русско-японской войны, заставив все население, включая западные и центральные губернии переживать за события на Дальнем Востоке.

– «У русского крестьянства суще­ствовал идеальный образ России, воплощавшийся в понятии “Святой Руси” – земле, где живут русские. Эта концепция со­ставляла религиозно-мифологическое ядро русской этниче­ской оппозиции империи».

С этим тезисом Соловей опоздал на столетия, если только не иметь в виду старообрядцев, вовсе не составлявших народного большинства. Дело в том, что интравертный концепт «Святой Руси» остался в XVII веке, уступив тогда же экстравертному концепту «Москва – Третий Рим». Если первый можно обрисовать формулой «мы тут, русские, у себя спасемся, а вы там, все остальные, внешние, еретики, горите синим огнем», то формула второго иная: «мы, русские, и сами спасемся, и весь мир спасем своей жертвой и подвигом». С этой второй позиции, победившей на Руси еще до Петра, никакая «оппозиция империи» со стороны русского крестьянства не имеет смысла и просто не просматривается. Что, кстати, отлично подтверждается, как сам же Соловей и подчеркнул, ходом Октябрьской революции, вызванной, по его мнению, русским мессианством – большевистским более чем экстравертным вариантом Третьего Рима.

Верный себе, Соловей оставил, конечно, путь к отступлению и компромиссу:

«Конечно, не всегда и не во всем имперская и русская эт­ническая идентичность противостояли. Местом их удачного синтеза стала великолепная имперская армия: в подлинном смысле народная, то есть великорусская, она в то же время приобщала своих членов к имперским ценностям, расширя­ла их горизонт. Но этого было слишком мало для того, что­бы перебросить прочный мост между империей и русским народом»3.

С этим можно только согласиться. Кстати, данная верная мысль насчет армии подкрепляет мою позицию в споре с Сергеевым (об этом ниже). Но она не может перечеркнуть все приведенные сомнения в правоте Соловья – по большому счету.

На этом можно сделать переход к более подробной полемике с Сергеевым, который, чтобы по-своему поддержать коллегу с квази-социопсихологических позиций, пишет: «По сути, сословно-классовая идентичность отождествлялась дворянами с национальной. И это вполне естественно, трудно признать единоплеменников и сограждан в тех, кто и социально, и культурно не имеет с тобой практически ничего общего».

За этими словами не стоит ничего: ни документальных подтверждений, ни чьих-то ученых трудов, ни социологических опросов, ни даже собственного опыта. А вот по моему личному опыту, нет абсолютно никакой трудности в том, чтобы «признать единоплеменников и сограждан в тех, кто и социально, и культурно не имеет с тобой практически ничего общего». Я, например, всю свою жизнь со школьной скамьи только тем и занимаюсь – и ничего, вполне получается.

Но дело не только в личном опыте.

Я профессионально интересовался именно процессом сословного расслоения культуры в дворянской империи, в XVIII веке, посвятил этому вопросу свою диссертацию4. Расслоение, бесспорно, имело место, как и становление, говоря словами Ленина, двух культур в одной национальной культуре. Но картина намного сложнее, чем преподанная Сергеевым в исследовании, представляющем вариацию на тему Соловья о двух антагонистических «этноклассах» в Российской империи. В котором, на мой взгляд, излишне сильно все преувеличено, упрощено и драматизировано.

В каких сферах, на мой взгляд, так и не произошел вообще разрыв дворянства и простонародья? Таких я насчитал семь, и все они немаловажны.

Во-первых, дворяне ходили в те же церкви к тем же попам, выстаивали бок-о-бок с народом те же службы, слушали те же проповеди, прикладывались к тем же иконам (зачастую деревенского письма), исповедовались в тех же грехах теми же словами. Вместе ходили пешком на богомолье в дальние монастыри и т.д. На это обратил внимание еще Грибоедов, отмечая, что-де только в церкви чувствуешь себя по-настоящему русским человеком. «А я хочу быть русским», – добавлял он многозначительно. И так понимали дело, в общем-то, все, в ком текла кровь русских предков.

«Целая цепь ритуалов: совместные молеб­ны по воскресным дням, устраиваемые для крестьян праздники, крестины их детей, подарки и т. д. – при­звана была поддержать ощущение единства и нерас­торжимой связи хозяина с его холопами. Янькова опи­сала, как ее, молодую хозяйку, муж представлял крепостным. “Как исстари водилось, перед парадным крыльцом собрались все крестьяне из наших деревень. Тут меня вывел мой муж им показать, и, как они проси­ли, я жаловала их к своей руке; потом всех мужиков уго­щали пивом, вином, пирогами, а бабам подарили серь­ги и перстни и из окна бросали детям пряники и орехи. Так праздновались прежде во всех селах храмовые главные праздники”5. Таким образом, барин оказывал уважение своим крестьянам, а те, в свою очередь, хозя­ину. Поцелуи руки и раздача подарков ритуально скрепляли отношения между хозяевами земли и ми­ром» (Елисеева, 458).

Во-вторых, это армия, флот и война, которые оставались неразрывно связаны с судьбой дворянства в целом и после указа 1762 года, поскольку для большинства дворян служба оставалась: 1) основным источником пропитания, 2) основным средством сделать карьеру, 3) основным способом повидать свет, самоутвердиться, выполнить сословный долг и жизненную программу достойного представителя сословия. Осуществить свое предназначение, свою «дхарму», как сказал бы почитатель Законов Ману.

Правительство еще во времена Екатерины поставило дело так, что неслужившие дворяне не могли рассчитывать на благоволение государей, это было неформальным, но чувствительным стимулом к службе. Ну, а уж в походах и сражениях, по множеству свидетельств, между русскими солдатами и офицерами часто устанавливались отношения почти дружеские. Вместе переносили все тяготы походов, вместе шли в бой, вместе кровь проливали, свою и чужую. Риск, Смерть и Подвиг всех равняют, как известно. Свидетельств тому очень много и все они выражены бессмертной формулой: «Полковник наш рожден был хватом, Слуга царю – отец солдатам» (Лермонтов). Суворовское отношение к русскому солдату было притчей во языцех для русского офицерства. А к нерусскому, да еще излишне строгому к солдатам, и отношение было другое, что у солдат, что у русских коллег-офицеров, что многократно свидетельствуется мемуарами. Между прочим, Пешков, дед писателя Максима Горького, был разжалован из офицеров и лишен чинов и дворянства именно за зверское обращение с солдатами – это был редкий, нетипичный случай.

Про партизанские действия (когда не крестьяне надевали казенные шинели, а напротив, русские офицеры – мужицкие армяки) и говорить нечего. Это было настоящее боевое братство поверх сословных барьеров. Думаю, что не было бы и никакого декабризма (в его демократическом, революционно-освободительном, народническом, если угодно, аспекте), если бы не годы, совместно проведенные дворянами и крестьянами в походах и на полях сражений.

В-третьих, это немногие гигантские и очень многие малые ярмарки, сопровождавшиеся широкими народными гуляниями, на которые съезжались все сословия и целыми днями бродили, глазели, торговались, влюблялись, пили-гуляли и развлекались поверх всех и всяческих сословных границ. То же можно сказать и о народных празднествах, порой длившихся не один день, как Масленица, Троица, Семик, Пасха, Красная горка, Рождество, Крещенье и мн. др., в которых дворяне зачастую гуляли и веселились на равных со всеми в многочисленных массовых развлечениях – качелях, каруселях, русских горках и т.п. И даже на кулачки бились без различия сословий.

В-четвертых, это сельскохозяйственные работы, в которых дворяне часто принимали участие, особенно бедные, малоимущие, а таковых было большинство (Левин из «Анны Карениной», выходивший с мужиками на покос, не был таким уж исключением, не говоря уж о т.н. однодворцах или мелкой украинской шляхте типа гоголевских Ивана Ивановича Перерепенко и Ивана Никифоровича Довгочхуна).

В-пятых, это охота (см. Толстого, Некрасова, Тургенева, Аксакова, Сабанеева и мн. др.). Ведь это была именно сословная дворянская забава (и даже образ жизни), но… в чем-то порой равнявшая мужика и барина, сближавшая их в бытовом и духовном плане. Помните как «обложил» графа Илью Ростова, упустившего волка, его крепостной егерь в «Войне и мире»? Кстати, не случайно Александр Второй окончательно решился на отмену крепостного права, прочитав именно «Записки охотника» Тургенева, где простой народ воспет столь живо и убедительно6.

В-шестых, это интимные отношения, в которых нередко состояли дворяне (бывало, что и обоего пола) с крепостными и вообще людьми «из народа». Не надо видеть в этом форму угнетения, скорее – биосоциального доминирования, идущего от самых истоков антропогенеза, как это вообще свойственно всем стайным существам. Что поделать: таково право альфа-самцов (мне приходилось наблюдать это право в действии на острове Беринга, на котиковых лежбищах, где матерые секачи отбирают себе до сорока самок в гарем, отгоняя в сопки молодых и слабосильных котиков, но дворян и крепостных среди них я не обнаружил). И тут литература оставила нам немало образцов от «Бедной Лизы» Карамзина и «Барышни-крестьянки» Пушкина – до толстовской «Сатаны», бунинских «Суходола» и «Деревни» и др. А вспомните женитьбу Шереметьева на Параше Жемчуговой! Известен и такой исторический анекдот: на поминальных торжествах в Ясной Поляне после смерти Льва Толстого передние ряды в зале оказались заняты крестьянками, да еще с детьми; когда им начали объяснять, что это-де места для родственников, случился конфуз, т.к. они без обиняков разъяснили степень своего родства с покойным графом. Тут не надо огрублять и упрощать. Чувства Берестова к Акулине были подлинными.

В-седьмых, и, может быть, в-главных, – это территориальная экспансия и державное строительство, которое совершалось вовсе не только усилиями правительства, но и народным движением, вначале на юг (как при первых Рюриковичах, так и за века до них), потом на север и северо-восток, потом на Урал, в Поволжье, в Сибирь, на Кавказ и т.д.

Возражая мне, Сергеев написал в интернете: «Территориальная экспансия в имперский период не объединяла дворян и “народ”, а разобщала их, ведь именно в интересах первых государство фактически запрещало народную колонизацию окраин до конца 19 – начала 20 в.». Эту ошибку моего оппонента легко исправить, прочитав хотя бы «Обзор истории русской колонизации» академика М.К. Любавского. Или вспомнив о том, какого мужественного драматизма исполнена сага о продвижении русских на Кавказ. Напомню, что в ходе покорения Кавказа правительственными войсками там образовывались значительные ниши, заполнявшиеся русскими поселенцами, казаками в том числе, не спрашивавшими ничьего разрешения, как делали они это и столетиями и даже тысячелетием ранее, если считать экспансию наших предков – антов – на Кавказ еще в VI-VII вв. То же скажу и о Дальнем Востоке. Ну, а что касается народной колонизации таких окраин, как нынешний Казахстан или страны Средней Азии, обнимавшиеся когда-то словом «Туркестан», тут можно рекомендовать материалы, связанные с т.н. Среднеазиатским восстанием 1916 года, содержащие очень просвещающие сведения насчет, мягко выражаясь, беззастечивости и инициативности русских колонистов, особенно Семиреченских и Гурьевских казаков. Реальная жизнь далеко выходила за рамки правительственных предписаний.

Но главное неоспоримо: народная колонизация и правительственные усилия веками имели общий вектор и во многом осуществлялись поверх социальных барьеров, параллельно «сверху» и «снизу».

* * *

Возможно, я перечислил далеко не все, что объединяло в одну нацию верхи и низы нашего русского этноса. Но это и неважно: любой этнос бесконечно, неисчерпаемо многогранен, а покрывается все это его многообразие одним: общим изначальным происхождением, той самой кровью, в которой Сергеев зачем-то усматривает мистику, а я – лишь материал для точного биологического, в том числе генетического, анализа. Но именно этот материал, не раскрывающий своих тайн невооруженному глазу, в конечном счете порождает все зримые атрибуты национальности. Ведь от осинки не бывает апельсинки. Так невидимые, скрытые в глубинах организма железы – первичные половые признаки – являются тайной, но истинной причиной откровенно проявленных атрибутов пола.

Итак, вряд ли я могу согласиться с «прогрессистским» и «демократическим» тезисом Сергеева: «Что из того, что в жилах крепостного и помещика течет одна и та же русская кровь, если их не связывают общие солидаристские практики и общая культура». Не зря сказано в Писании: кровь есть душа. И кровь в русских людях текла общая, независимо от классового происхождения, и практики солидаристские, как мы выяснили, имелись в достаточной мере, и культура оставалась во многом общей.

И не просто во многом, а в самом главном среди вторичных признаков этноса: в религии и языке.

Теперь мы это уже твердо понимаем и знаем.

1 Как показали новейшие исследования, места расселения летописных племен до наших дней сохранили генетическое своеобразие, что свидетельствует о более чем тысячелетнем местном патриотизме русских людей – от глубокой древности до современности.

2 См.: Tolz Vera. Rusia. – L., 2001. – Pp. 177-181.

3 Все цитаты подраздела: Соловей В.Д. Кровь и почва... – С. 127-128.

4 См.: Севастьянов А.Н. Сословное расслоение русской художественно-публицистической литературы и ее аудитории в последней трети XVIII века… – М., МГУ, 1984.

5 Янькова Е.П. Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. – М., 1989. – С. 12.

6 В выписке из «Холмско-Варшавского Епархиального листа» (Исторический вестник, 1883, № 11, стр. 457) Тургеневу приписывается утверждение, что именно «Записки охотника», и только они, побудили Александра II издать крестьянскую реформу и что будто бы царь сказал ему об этом лично.

Яндекс.Метрика