01
Чт, окт

Апология дворянства. Дискриминация и эксплуатация крестьян

Как и Соловей, Сергеев считает нужным сделать оговорку, постелить соломку на самую жесткую половицу своего концептуального здания. Прежде, чем обвинить дворян в чрезмерной дискриминации и эксплуатации крестьян, он опубликовал статью «Вечная болезнь левизны», где словно предупреждая упреки в свой адрес по поводу неумеренного эгалитаризма и антиэлитаризма (конкретно: антидворянства), пишет:

«Мир не хочет (или не может) быть эгалитарным, аб­солютное равенство = смерть, это доказывали Ницше и Шпенглер, Леонтьев и Флоренский, Л. Гумилев и Шафаревич. Вопрос только в формах неравенства, а не в его отсутствии…

Другое дело, как обеспечить выдвижение наверх именно лучших, – пока никто не придумал безупречного механиз­ма для этого»;

«Бунтарям консерваторы всегда будут казать­ся чьими-то прислужниками, беспринципными конфор­мистами, аморальными гедонистами, равнодушными к страданиям “народных масс”. С нашей же точки зре­ния, “левизна” – “болезнь к смерти”, и отнюдь не “дет­ская”, а вечно неизлечимая. И лучше от ее носителей дер­жаться подальше»1.

Все, вроде бы, очень правильно и мило (если не считать забвения историком того факта, что именно в России был задействован весьма совершенный механизм выдвижения наверх лучших – петровская Табель о рангах). Но как это совместить с тем пафосом яростного обличения русского дворянства, которым проникнуты работы Сергеева? Чему тут верить? Ведь порой при чтении возникает ощущение, что сей потомок крепостных крестьян взялся задним числом поквитаться с господами из прошлого.

Со своей стороны тоже хотел бы оговориться. Апология дворянства, предпринятая мною, и апология крепостного права – не одно и то же. Разумеется, последнее имело и свои неприглядные стороны. Как и рабовладение, как феодализм вообще, как капитализм, как, наконец, социализм, чему и мы свидетели. И даже как первобытнообщинный строй – отнюдь не «золотой век» человечества.

Но мне кажется, что объективность историка требует воспринимать любой способ производства, органически присущий той или иной эпохе, – как данность, находящуюся заведомо вне политических и моральных оценок. Бессмысленно сетовать на то, что и русские дворяне, и государство русское (Киевское, Московское – меньше, Петербургское – больше) эксплуатировали русских крестьян. А кого еще, спрашивается, они могли эксплуатировать? Татар, башкир, якутов? Но русским, вообще восточным славянам, не сумевшим создать рабовладельческую цивилизацию даже завоевав всю Центральную и Южную Европу, такой подход не был свойственен2.

Если же кто-то наивно думает, что мир, вышедший из первобытного состояния именно благодаря эксплуатации человека человеком, способен оторваться от этой материнской груди, вечно живого источника собственной жизни, то такому мыслителю лучше вообще не читать книг, а тем более статей: они ему уже не помогут.

Итак, я не собираюсь защищать само по себе крепостное право, которое, на мой взгляд, в защите не нуждается. Хотя не премину по ходу разговора напомнить читателям о том, к чему привела его непродуманная отмена.

Моя задача – показать, что именно в условиях крепостного права русские дворяне были тем сословием, которое не только вело нацию от победы к победе, от одной культурной вершины к другой, но и составляло в диалектическом единстве с крестьянством ту самую русскую нацию, которой Сергеев и Соловей не видят ни в прошлом, ни в настоящем. И клянут дворян во имя так и не облекшегося плотью (по их мнению) фантома.

Вот, Сергеев, возражая мне, написал в интернете очень определенно и бескомпромиссно: «Именно дворянство явилось главным тормозом отмены крепостного права, без чего никакое создание единой нации было невозможно. Причем это касается не только каких-нибудь косных собакевичей и ноздревых, но и лучших представителей интеллектуальной элиты. Кто из них воспользовался указом о вольных хлебопашцах 1803 года?»

Ну, если быть точным, то кое-кто безусловно воспользовался: всего за время действия указа в Российской империи было освобождено от крепостной зависимости около 1,5 % крепостных крестьян, что в абсолютных цифрах не так уж мало. Но это на самом деле непринципиально.

А принципиально вот что: именно отмена крепостного права привела к нарастающему росту напряженности между стратами и отнюдь не к «созданию», а наоборот, к распаду «единой нации», закончившемуся Октябрьской революцией и Гражданской войной, в ходе которых бόльшая часть русской нации истребила и/или изгнала лучшую ее часть. (Про большевистский террор не говорю, тут процессом заправляла другая сила.) Подробнее об этой причинно-следственной связи рассказано в приложенной статье, посвященной реформам Александра Второго. Полагаю, дворяне в массе предчувствовали роковые последствия не только для себя, но и для всей страны и нации от такого подрыва устоев, а потому и тормозили его как могли. И были правы!

Странная вещь. Судя по тому, что Соловей совершенно справедливо характеризует СССР как «антирусскую империю», и Сергеев его в том поддерживает, им следовало бы оценивать все факторы, приведшие к его созданию, со знаком минус. (Это логически самоочевидно, здесь не может быть двух мнений.) В первую очередь – Октябрьскую революцию и Гражданскую войну. И далее, по «принципу домино», с тем же минусом следует оценивать все предшествующие обстоятельства, приведшие в их последовательности к этой революции и этой войне. На всех этих факторах вместе взятых и на каждом по отдельности должно гореть несмываемое клеймо «антирусскости». И чем ближе по времени к роковой черте 1917 года, тем ярче. Логика не допускает иного решения.

Ан, нет! Этого клейма удостаиваются именно те люди, которые тормозили подобное развитие событий. С этой целью в адрес дворян громоздятся обвинения в ужасной дискриминации и эксплуатации русского крестьянства. Некоторые из этих обвинений разят анахронизмом (многие явления прошлого не подлежат оценке сегодняшними критериями), некоторые – непониманием сути вещей, есть и просто исторические неточности и передержки.

Пройдемся по аргументации моих оппонентов.

Авторы словно затаили давнюю семейную обиду на русских «дворян-угнетателей» и теперь пишут им всякое лыко в строку. Например, Сергеев, ссылаясь на А.В. Романовича-Славатинского, усмотрел дискриминацию в том, что «”мужикам” запрещалось иметь общие фамилии с дворянами, в 1766 году было принято официальное постановление о том, что рекрутов, носящих дворянские фамилии, “писать отчествами”. “Генерал-майор Чорбай, шеф гусарского полка при Павле I, так ревностно преследовал дворянские фамилии своих солдат, что их всех почти назвал Петровыми, Ивановыми, Семеновыми и т.д., отчего даже произошли большие затруднения для военной коллегии”».

Факты интересные, но выводы скороспелые. Во-первых, речь в приказе шла не о мужиках вообще, а конкретно о рекрутах, чьи однофамильцы – причем зачастую обладатели громких фамилий – служили в офицерском корпусе, и потому путаница была нежелательна. Во-вторых, если бы практика недалекого служаки Чорбая была повсеместной, то откуда бы тогда взялось все разнообразное множество русских фамилий, бытующих сегодня? Ведь дворян-то извели на 99 %, стало быть они почти все – крестьянские. В-третьих: под «дворянскими фамилиями», скорее всего, разумелись фамилии дворян-душевладельцев, сдавших того или иного крестьянина в рекруты («Ты чьих будешь?» – Шереметьевы мы. – «Пиши: Шереметьев»). В этом случае и возникало недоразумение. История знает примеры, когда целые народы именовались по имени своего владыки (например, узбеки и др.). По тому же принципу могли возникать целые деревни однофамильцев. Вот вам и «дворянские фамилии солдат».

Кстати, это не просто мое предположение. Именно так и произошло столетием позже, в 1861 г., когда законом были введены обязательные фамилии для всего населения России. После чего, как пишут детально изучившие проблему Е.В. и О.П. Балановские, «в крестьянской среде источниками послужили уличные фамилии, фамилии из отчеств или фамилии помещиков»3. И никто им этого не запрещал.

Так что этот горький упрек Сергеева пропадает втуне.

Но это пустячок, дробинка по сравнению со снарядами главного калибра, выпущенными по дворянам Соловьем и Сергеевым. Рассмотрим их по порядку.

Крестьянофобия, социальный расизм

Соловей и Сергеев обвиняют русских дворян в том, что они-де не любили русских крестьян. Соловей свой упрек подает в относительно мягкой форме, снабдив его, правда, весьма жестким выводом:

«По убийственной характеристике Федора Степуна, русское дво­рянство воспринимало крестьянство как часть природного пейзажа: “О своих крестьянах наши помещики-эмигранты чаще всего вспоми­нают с совершенно такой же нежностью, как о березках у балкона и стуке молотилки за прудом… ”. Стоит ли удивляться, что “говорящие вещи” в начале XX в. с лихвой отплатили за подобное отношение всем барам и интеллигентам вне зависимости от степени их прогрессив­ности и народолюбия»4.

По правде говоря, я в недоумении: а что тут такого «убийственного» в характеристике Степуна? Хорошо еще, что с нежностью вспоминали, а не с другим каким чувством. А как, интересно, относились в то же самое время крестьяне к дворянам? Тоже с нежностью? А как мы, русские, сегодня относимся друг к другу, встречаясь даже на заграничных курортах? Как мы относимся к современным крестьянам в дни выезда на природу, в сельскую местность? Как относились к ним в те годы, когда нас, всего лишь городских интеллигентов (преимущественно не дворян и уж во всяком случае не помещиков!), посылали в деревню на картошку?! Как относились к крестьянам «любимец партии» Бухарин, «пролетарский писатель» Горький, агит-поэт Демьян Бедный, «мужикоборец» Сталин, все советское руководство, льстившее рабочему классу и шпынявшее крестьян по поводу и без?

Ей-богу, черезчур строг Валерий Дмитриевич к жертвам ехидства Степуна. И уж совсем непонятно, почему такое, в общем-то, благожелательное («нежное») отношение дворян к крестьянам заслуживало такого кровавого возмездия. Поистине, надо слишком предвзято относиться к русскому дворянству, чтобы оправдывать это возмездие даже в мыслях.

Да и прав ли был Степун в своем ехидстве? Кто, интересно, в царской России относился к крестьянам лучше дворян (включая самих же крестьян, друг друга, мягко говоря, отнюдь не идеализировавших)? Кто требовал их освобождения, готовил, приближал его? Знал ли Степун (Соловей, я полагаю, знает), что Александр Второй окончательно решился на свои реформы, прочитав «Записки охотника», написанные русским дворянином Тургеневым?

Мягкий упрек Соловья Сергеев доводит до брутального обвинения:

«Нет ничего удивительного, что в сознании даже наиболее просвещенных представителей дворянства (исключения единичны) по отношению к крестьянам (а отчасти и к другим сословиям) царил самый настоящий социальный расизм. Только дворяне признавались благородными”, остальной же народ считался подлым”. Современная исследовательница Е.Н. Марасинова, проанализировав огромный массив частной переписки дворянской элиты последней трети XVIII века, пришла к выводу, что “по отношению к крестьянству у авторов писем преобладал взгляд помещиков-душевладельцев, которые видели в зависимом сословии в первую очередь рабочую силу, источник доходов, … живую собственность, … объект руководства и эксплуатации … Авторы писем не видели в зависимом населении ни народа, ни сословия, ни класса, а различали лишь особую группу иного, худшего социального качества. “Народом”, “публикой”, “российскими гражданами”, т.е. единственно полноценной частью общества, было дворянство, а крестьянское сословие представлялось … “простым, низким народом”, “чернью” … Крестьянину, олицетворявшему “низкую чернь”, была свойственна грубость поведения, примитивность языка, ограниченность чувств, интеллектуальная ущербность”. Если это не социальный расизм, то что же?»

Попробую объяснить, что же «это». По-моему, никаким социальным расизмом тут и не пахнет. Перед нами просто трезвый взгляд на вещи, как они есть. Обычная правда жизни. Мы с вами не видели этих старорежимных крестьян вживе, а авторы писем с ними жили бок-о-бок, вот и свидетельствовали о них чистую правду. Мне и советские-то крестьяне 1970-х гг., поголовно грамотные, не казались никогда венцом творения, я готов под присягой свидетельствовать их «грубость поведения, примитивность языка, ограниченность чувств и интеллектуальную ущербность», а уж про тех, из позапрошлого века, особенно пореформенных, и говорить нечего, я думаю. Впрочем, в ходе революций и Гражданской войны все эти замечательные качества проявились вполне и с избытком, тут и доказывать ничего не надо.

Уж на что народолюбец и идеалист был Александр Блок, очертя голову оправдывавший Революцию и наставлявший в том интеллигенцию, а и тот написал в 1918 году о народе: «А русский на­род "блажит" добродушно, тупо, подловато, себе на уме. Вот наша пья­ненькая правда: "окопная правда"… Глупый, озлобленный, корыстный, тупой, наглый, а каким же ему еще, Господи, быть?» (Дневник).

А вот великий пролетарский писатель Горький. В апреле 1922 года, насытившись по горло российскими преобразованиями, он появляется в Берлине, где через полгода в издательстве И.П. Ладыжникова выходит его книжечка «О русском крестьянстве». Горький бросает в лицо русскому народу приговор: «Вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те, почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их место займет новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей». Горький, пройдя разнообразные жизненные университеты среди низовой России, как городской, так и сельской, отлично знал русский народ: отнюдь не понаслышке! И вот теперь решил подвести черту под впечатлениями долгой жизни. Если верить дневниковой записи В.Н. Муромцевой-Буниной, Горький заявил, что намерен написать вообще книгу о русском народе в целом, как таковом: «Теперь я узнал его досконально и почувствовал презрение к нему» («Устами Буниных», т. 2, с. 59).

Не усмотреть ли нам и тут «социальный расизм»? Но ведь Горький и сам был из народа, кровиночка его, и народ знал отменно, своей фигурой как никто иной представлял народ в литературе, никаким расизмом не грешил5.

А уж что сам Бунин-то писал! Недаром Горький именно с ним так разоткровенничался. Стоит напомнить, пожалуй, упрек Бунина, обращенный к интеллигенции своего времени, но вполне могущий быть переадресованным некоторым нашим далеким от жизни современникам. Писатель жаловался в своем дневнике после Февраля 1917 г.:

«"Анархия" у нас в уезде полная, своеволие, бестолочь и чисто идиотское непонимание не то что "лозунгов", но и простых человеческих слов – изумительные. Ох, вспомнит еще наша интеллигенция, – это подлое племя, совершенно потерявшее чутье живой жизни и изолгавшееся насчет со­вершенно неведомого ему народа, – вспомнит мою "Дерев­ню" и пр.! <… > С револьвером у виска на­до ими править. А как пользуются всяким стихийным бед­ствием, когда все сходит с рук, – сейчас убивать докторов (холерные бунты), хотя не настолько идиоты, чтобы вполне верить, что отравляют колодцы. Злой народ! Участвовать в общественной жизни, в управлении государством не могут, не хотят, за всю историю. <… > Интеллигенция не знала на­рода».

Вот так…

А что же про XVIII-XIX века говорить! (Сходу вспоминается Белинский, наблюдательно отметивший, что русский мужик вспоминает имя Божие, почесывая себе задницу.)

Кстати о XIX веке: Сергееву кажется несуразным наблюдение Ростопчина: «Ведь русский крестьянин не любит хлебопашества (!) и пренебрегает своим состоянием, не видя в нем для себя пользы».

А ведь это, между прочим, так именно и есть. Крестьянствовать – тяжелое и не слишком приятное занятие. Люди несут это бремя как проклятие, как божье наказание (что и отразилось в мифе об Адаме и Еве) и бросают при первой возможности. И нам об этом вовсе не Растопчин поведал подробно, а М.О. Меньшиков, который весьма пространно и с примерами описал в статье «Отчего бегут из рая» поразивший его еще до Германской войны феномен. А именно: обретя землю и волю, о которых – со слов народников! – он столько веков якобы безумно мечтал, мужик тут же устремился в город, где рад был получить самую низкую и грязную работенку, лишь бы не ковырять землю да коровам хвосты заворачивать6.

Меня в свое время меньшиковская статья поразила. Я и до того писал о феномене раскрестьянивания, но не заходил к нему со стороны крестьянской психологии, а тут эвона что раскрылось! И возразить, увы, нечего: Меньшиков, как он это умел, заглянул в самую суть дела. Сталин тоже прекрасно эту суть распознал и закрепостил крестьян по новой, чтобы удержать на земле, а Хрущев, дурак, вернул им свободу – ну, деревня тут же и разбежалась, все, кто мало-мальски из себя что-то представлял, все рванули в город. Что сегодня происходит в обезлюдевшей деревне, на пустующей и запустелой земле русской, – все прекрасно знают. И как туда людей вернуть, вдохнуть в нее новую жизнь, неизвестно. А ведь вернуть нужно, остро необходимо! Но без насилия, без нового крепостного права – вряд ли получится.

И вот еще что. Все рассуждения про «социальный расизм» не находят отклика в моей душе – душе завзятого читателя, выросшего на русской литературе XVIII-XIX веков. Не похожи они на ту правду, которую эта литература нам рисует. Если кто и учил человечному отношению к крестьянам, если кто исповедовал и проповедовал это отношение – так именно дворянские писатели, в первую очередь. «Бедная Лиза» Карамзина, «Барышня-крестьянка» Пушкина, Некрасов, Толстой, Тургенев… Это была мощная, живая традиция народолюбия, и именно крестьянофильства, созданная дворянскими писателями и мыслителями для дворянской же, в первую очередь, публики.

Поэтому я с сочувствием намерен процитировать хорошую книгу, которая вполне согласуется с моими собственными впечатлениями от того времени. Мне кажется, автор гораздо точнее, лучше проник в дух времени, нежели скороспелые мыслители, лягающие аристократического льва своим национал-демократическим копытом. Вот что он пишет:

«Подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении… С этим же была связана и та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, – легкость, которая оказалась утраченной уже с Достоевского и петрашевцев… Эта способность быть без наигранности, органически и естественно “своим” и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одну из вершинных проявлений русской культуры»7.

Таким же был и Лев Толстой в общении с казаками, солдатами, крестьянами Ясной Поляны. Таким и сам Пушкин был и в Михайловском, и в Болдине, и на Нижегородской ярмарке… И абсолютное большинство провинциального дворянства, имя коему легион.

Характерен пример князя (!) Волконского, который в ссылке весьма опростился, отпустил огромную бороду, ходил в крестьянской одежде, водил дружбу с крестьянами и пр. Важно, что Волконский – именно князь, представитель высшей касты титулованной знати, человек высочайшей дворянской культуры, знавший многие языки, дружески общавшийся с Пушкиным, женатый на Марии Раевской… Это тип, дошедший из глубокой старины, когда «в пестрой картине допетровского общества, с его богатством групп и прослоек, дворянин и крестьянин еще не сделались полярными фигурами»8. Но ведь сохранился же сей тип, никуда не делся!

Вспоминается и загадочный старец Федор Кузьмич, владевший европейскими языками и осведомленный о жизни петербургского света александровской поры, но притом ведший жизнь сибирского мужика-отшельника, чтимого крестьянами.

Итожа, еще раз скажу: не надо драматизировать классовые отношения в дореформенной крепостнической России, представлять их как ужасный антагонизм, преувеличивать пропасть между крестьянами и дворянами.

Все стало намного хуже как раз-таки после реформы, когда естественные связи между помещиком и мужиком оказались разорваны. Вот тогда-то и начала разверзаться пропасть, пожравшая Россию. Ленин был абсолютно прав, написав в разгар первой «русской» революции, что без 1861 года не было бы и 1905-го.

«Русским было хуже, чем всем прочим»

В.Д. и Т.Д. Соловьи подчеркивают:

«Великорусские крестьяне были закабалены сильнее других наро­дов и, в среднем, хуже обеспечены землей. Накануне крестьянской реформы 1861 г. политические права, уровень образования и доходов среди русских крестьян центральных губерний были ниже, чем среди поляков, финнов, украинцев, сибирских поселенцев и даже, веро­ятно, ниже, чем среди татар. Если представители “великорусского господствующего племени” легко могли стать крепостными дворян-мусульман и даже дворян-иудеев9, то православные дворяне владеть крестьянами-мусульманами не могли, а крепостных иудеев в природе и вовсе не существовало.

Но и после освобождения русские продолжали нести основную тяжесть налогового бремени: в конце XIX – начале XX вв. у жителей русских губерний оно было в среднем на 59 % больше, чем у населения национальных окраин. То была целенаправленная стратегия перерас­пределения ресурсов в пользу национальной периферии: “Правитель­ство с помощью налоговой системы намеренно поддерживало такое положение в империи, чтобы материальный уровень жизни нерусских, проживавших в национальных окраинах, был выше, чем собственно русских, нерусские народы всегда платили меньшие налоги и поль­зовались льготами”»10.

Ясно, что главная тяжесть имперского бремени лежала на русских плечах, об этом не спорю, но недаром говорят: своя ноша не тянет. Неверно мерить отношение русских людей к своей стране России с позиций какого-то бог знает кем выдуманного «выгодополучателя». «Сколько стоит твоя страна, выгодно ли в ней жить? Во что она тебе обходится? Что ты с нее имеешь?», – с такими вопросами бессмысленно подходить к русскому, если нет желания сходу получить в морду. Даже сейчас. А уж в дореволюционной России и подавно. Несли тягло и готовы были нести еще тяжелей. В этом именно и состоял (и состоит) народный патриотизм, стихийный, инстинктивный, патриотизм создателя государства.

К тому же, поскольку русские крепостные крестьяне в массе не могли сравнивать свое положение с крестьянами других народов, то и переживать по данному поводу не могли. Везли свой привычный воз, не оглядываясь на татар или эстонцев. Это заложено в русском менталитете: бог дает крест, но он же дает и силы его нести.

О том, что русское крестьянство угнеталось нерусским дворянством и, отдельно, о «еврейском дворянстве» мы поговорим ниже. Но как быть с социально-экономическими преференциями инородцам?

Инородцы действительно пользовались в империи немалыми льготами по сравнению с русскими, о чем подробно пишет Соловей, но такова была извечная плата, которую вся Россия – и русские как ее государствообразующий народ – отдавала за лояльность, за гражданский мир. Хотя тот все равно порой нарушался (башкиры, калмыки с XVIII века, а позднее среднеазиаты, не говоря уж о поляках, финнах, кавказцах и др. доставили нам немало труднейших и кровавых хлопот, в том числе и в ХХ веке), принося новые заботы и тяготы, так что платить было за что, и русские это всегда хорошо знали. Мы (я говорю «мы», потому что считаю эти меры разумными с точки зрения всей русской нации) откупались от инородцев этими льготами, установленными, в основном, в XVIII веке, когда инородцы составляли еще ничтожную часть населения. Даже тогда это было разумно, а вот попрекать этим правительство – вряд ли мудро даже задним числом.

Что же получил от Российского государства сам русский народ, кроме бремени и тягот?

Поистине, немного: жизнь.

Демографическая статистика свидетельствует: русские за неполные двести лет увеличили свою численность более чем в три раза и были, накануне Первой мировой войны, на первом месте по темпам демографическго роста в Европе, а в мире – на втором, после китайцев (евреи не в счет ввиду несопоставимости чисел). Такой вот результат «угнетения» и всяческих обид.

«Вольность дворянства лишила крепостничество моральной основы»

Соловей, с его пристрастием к психологическим материям, приводит такой аргумент в обоснование неприятия крепостными крепостного права:

«С точки зрения крестьянства, его <крепостного права> су­ществование оправдывала идея служения всех слоев и классов россий­ского общества: тягла не мог избежать ни мужик, ни дворянин – всяк служил на своем месте. И поэтому освобождение дворянства от обя­зательной службы указом Петра III при сохранении крепостнических порядков для низов подрывало моральную санкцию существовавшего порядка»11.

Гипотеза эта старая, но никак ничем не фундированная, кроме чьих-то общих досужих соображений. Никаких документальных свидетельств того, что крестьяне рассуждали по принципу «ах, раз дворяне больше не обязаны служить, ну так и мы не будем на них работать» никогда никем не приводится. Видимо, их вовсе не существует в природе, как и следовало бы ожидать.

Однако мнение это на удивление живуче, перед нами распространенное заблуждение. На него хорошо отвечает Елисеева, обобщая специальные исследовния: «Не стоит думать, будто сразу после указа 1762 года дворяне оставили службу и отправились в имения благоденствовать. По крайней мере еще лет семьдесят, а то и целый век привычка удерживала по­давляющее большинство представителей благородно­го сословия на службе. Вне чиновной схемы дворянин не представлял свою жизнь успешной. Отставка была связана либо с почтенными летами, либо означала не­благоволение свыше, опалу, крах карьеры. Во второй половине XVIII века мужчины очень редко покидали пост по склонности к тихой сельской жизни. Чаще все­го в деревне они оказывались уже в зрелом возрасте, уставшие от службы и с расстроенным здоровьем» (Елисеева, 282).

В литературе, действительно, встречается наблюдение одного из современников, что-де сразу по выходе указа «О вольности дворянства» дороги империи покрылись возами, на которых разъезжавшееся со служб дворянство развозило по имениям скарб и домашних. Однако достаточно простого здравого смысла, чтобы понять: если бы после Манифеста 1762 года дворяне все расползлись бы по своим поместьям, то страна, не говоря уж про армию, просто рухнула бы, так как без управляющего класса, на котором держалась, не могла бы существовать. А этим классом были дворяне (потому историки и именуют империю этого периода «дворянской»), но страна не только не рухнула, а поднималась от одной вершины своего могущества к другой, ergo

Но дело даже не в этой фактической стороне дела, а в общей порочности подхода. Перед нами явно модернизированная логика «общественного договора», крайне сомнительная вообще, в философском плане, и уж вовсе странная для России XVIII века. Как будто крестьяне то и дело обсуждали «моральные санкции» своей крепостной зависимости! Или грозили правительству плебисцитом по этому поводу. Кто их спрашивал-то? Была традиция, естественная иерархия, был установленный порядок вещей, крестьяне служили прежде всего царю («Кто Богу не грешен, царю не виноват?») и вряд ли ставили этот факт в зависимость от внешних условий или – смешно сказать! – от некоего «общественного договора».

«У англичан нация, а у нас шиш»

Сергеев пишет, отвечая мне в интернете: «И весь 18 в. самодержавие и дворянство… радостно сливались в общем имперском экстазе, без всяких комплексов, нещадно эксплуатируя “подлые” сословия, не считая, по сути, их членами одной нации с ними».

Выше я отметил, что считаю нравственные и политические оценки неприменимыми к историческому способу производства, каким бы он ни был, потому что другим он быть по тем временам не мог.

Но в данном случае удивляет наивность и несправедливость суждения. Как будто у других народов дворяне крестьян на руках носили и с ложечки кормили. То-то мы и наблюдаем: в Англии – восстание Уота Тайлера, во Франции – Жакерию, в Германии – Великую крестьянскую войну и проч. А огораживание, начавшееся в Англии еще в XIII веке и вставшее английским йоменам куда горше русского крепостного рабства?!

Все это, однако, нисколько не мешало формированию английской, французской, немецкой нации. Лучшим показателем чего служили национальные войны: англо-французские, англо-ирландские, германо-славянские, испано-мавританские и т.д. и т.п. – несть числа. В ходе этих этнических мегавойн, несущих гибель, угрозу всему этносу, весь этнос и вставал на самозащиту, и дворяне (вожди, предводители, профессиональные псы войны, полководцы, кшатрии) оказывались так же необходимы крестьянам (пушечному мясу, по словам Соловья и Сергеева), как и наоборот.

«Не станет пахотника – не станет и бархатника», – гласит пословица. Но ведь верно и обратное!

Однако Сергеев считает, что именно у русских дело обстояло хуже всех:

«В контексте темы важно то, что англичане со своим злом справились успешно (кроме того, его масштабы были несравнимо меньшими; даже по тенденциозному Марксу получается, что пауперы в Британии XIX в. составляли не более 6 % населения, в работных же домах находилось их меньшая половина), а мы со своим – справились плохо (при том, что это был центральный вопрос русской жизни первой половины того же столетия, даже перед реформой 1861 г. крепостных числилось почти 35 %). В результате: английское нациостроительство победно завершилось, а русское – катастрофически и кроваво сорвалось. И вина за это, прежде всего, лежит на русской элите, костяком которой было дворянство. Не понимаю, что можно против этого возразить».

А возразить против этого тотально ошибочного суждения можно многое.

1. Не стоит сравнивать английских пауперов (их жизнь была поистине ужасна – читайте «Люди бездны» Джека Лондона, специально жившего под маской нищего в Лондоне, чтобы изучить этот вопрос) и русских крепостных крестьян, в большинстве своем живших как у бога за пазухой (см. раздел «Бесправные, зато сытые»). И если в работных домах прозябала меньшая часть пауперов, значит большая просто дохла от голода и холода или вкалывала, как рабы, за скудное пропитание на мануфактурах и на флоте. Сам характер так называемого «зла» в России и Англии был другим. Если же говорить о массе лично свободных «русских пауперов» накануне революции, то их-то не то что 6 %, а и 0,6 %, думаю, не набиралось. Так что сравнивать просто нечего.

Ну, а о том, что во всей Британии XVIII века свободным крестьянам жилось гораздо хуже, чем русским крепостным, я расскажу в другом разделе.

Нельзя забывать также, что Англия начала свое раскрестьянивание в XIII веке и к середине XIX этот процесс, сопровождавшийся истинным социальным геноцидом и порабощением собственного народа, оказавшегося на фабриках, в армии и флоте под страхом смерти от голода в целом уже закончился. В то время, как у нас он в 1860-е гг. как раз только еще начинался. Мы находились в разных фазах исторического развития, в первую очередь – социально-демографического, сравнивать нас некорректно. Такая возможность сравнения с англичанами появилась только после того, как русские форсированным образом прошли в ХХ веке через раскрестьянивание. Процесс, растянувшийся у англичан почти на шесть столетий, мы совершили за сто лет – как тут сравнивать?!

2. Со своим «злом» – резким разделением нации на богатых и бедных через создание массового среднего класса – англичане справились тогда же, когда и русские: в середине ХХ века. Не раньше, не позже. Справились в результате вековой тяжелейшей и подчас кровавой профсоюзной борьбы. Кстати, не без помощи СССР, в том числе косвенной – в виде примера (как положительного, так и отрицательного) и политического давления.

Русские тоже справились со своим аналогичным «злом», но весьма своеобразно: через эпоху коммунистического рабства и жестокого советского неокрепостничества – единственно возможного инструмента решения общегосударственных задач модернизации страны в условиях форсированного раскрестьянивания. Что лишний раз позволяет подчеркнуть и оправдать естественный и органический характер крепостного права в дореволюционной России. На словах отношения эксплуатации были в СССР отменены, на деле же обойтись без них никак не получалось и получиться не могло. (И впредь, с сокрушением сердца замечу, не получится.) Советский феодализм носил своеобразный характер, наподобие орденского, только вместо, скажем, тевтонского капитула в Восточной Пруссии – в СССР всем заправляло Политбюро ЦК КПСС.

3. Англичане как нация сложились вовсе не в ХХ веке, а в ходе вначале Столетней войны, а после войны Алой и Белой розы. Именно из этого горнила они, окончательно переплавив в нем этнические различия кельтов, англо-саксов и нормандцев, вышли с сознанием национального единства, которое потом противопоставляли многим другим народам по очереди.

Но и русские стали нацией еще в XV веке, хотя и подутратили потом этот статус в XIX-XX вв. вместе с политической гегемонией, политическим первородством в рамках империи. И вновь обретают его только сегодня в условиях нарастания межнациональных конфликтов на территории нашей вновь мононациональной страны и по периферии ее границ, в условиях перехода от империи к национальному государству. Нации ведь рождаются и крепнут в жестоких национальных столкновениях, когда сознание своей национальной идентичности – поверх любых социальных барьеров – становится вопросом жизни и смерти.

Не в уничтожении сословно-классовых различий, а в их игнорировании ради национального самосохранения – залог возникновения нации. А это дело трудное и болезненное, возможное только в условиях решающего выбора, перед лицом многажды худшей альтернативы.

4. Тезис о том, что нация представляет собою единство социально уравненных людей, ни на чем не основан и даже не требует критики, настолько абсурден с первого же взгляда. С чего, почему? Кто это доказал? Примеры? Нет ничего, только пустые слова. Но ведь нельзя же, аморально пользоваться недоказанным как доказанным!

«Образовательные барьеры»

Сергеев обличает дворянскую империю:

«Как верно пишет упомянутый выше Д. Ливен, “низкий уровень грамотности углублял культурную пропасть меж­ду элитой и массами: он являлся дополнительной причи­ной, по которой в 1914 году русское общество было силь­нее разделено и меньше походило на нацию, чем в 1550-м”.

Здесь именно не недосмотр, а сознательная политика формирования огромного человеческого массива, предна­значенного для того, чтобы безропотно обслуживать рома­новский династически-имперский проект и его непосред­ственного исполнителя – дворянство, быть его пушечным мясом.

Ни о какой “большой” общенародной нации при такой постановке вопроса, конечно, не могло быть и речи, и вся крестьянская политика самодержавия решительно яс­на и понятна: не допустить крестьянство (а впрочем, и ку­печество, и духовенство тоже) на арену общественной жизни как самостоятельного субъекта. В результате, по словам Г.П. Федотова, в отличие от Московской Руси, “в петров­ской Империи народ уже не понимает ничего”».

Не стану повторяться ни насчет недопустимости привлечения всевозможных ливенов и хоскингов для обоснования столь ответственных тезисов, постулатов. Ни насчет того, что статус нации вовсе не предполагает никакой социальной, культурной или образовательной однородности. Ни насчет того, что чудовищным недосмотром было бы как раз внедрение поголовной образованности в среду крепостного крестьянства или солдатчины, в результате чего Россия бы в рекордные сроки лишилась землепашцев, скотоводов и солдат. (Решительно только возражу против приравивания солдат к «пушечному мясу» дворянства. Если мы сравним процент дворян, погибших на войне за Россию, за ее интересы, с аналогичным процентом крестьян, то сразу окажется все наоборот: именно дворянство было «пушечным мясом» нации, крестьян в том числе!)

Но не могу сдержаться при виде слов самобытного философа Федотова. Какая нелепая в своей основе мысль! А что, при Владимире Святом народ, сгоняемый, как стадо на водопой, к Днепру для поголовного крещения («духовного водопоя»), понимал больше? А при Иване Грозном, массово переселявшем, как, кстати, и его отец и дед, население городов и областей, учредившем опричнину и четверть века гнавшем народ на Ливонскую войну? А при Сталине, при Брежневе, при Горбачеве, при Ельцине (то-то народ за него дважды проголосовал!)? Пора бы уж выучить и знать, что понимание – не есть функция народа. Ей и не каждый интеллигент-то наделен…

«Кстати, – добавляет Сергеев, – по­хожая ситуация была и в Польше, только там, при отсут­ствии сильной монархической власти, господствовала кол­лективная аристократия»12.

А где не было похожей ситуации? Во Франции последних Людовиков? В Англии последних Тюдоров или Стюартов? В Пруссии Фридриха Великого? В какой стране, интересно бы знать, до буржуазно-демократической революции народ допускался «на арену общественной жизни» в качестве «самостоятельного субъекта»? Разве что в республиках античного мира. Но я глубоко не уверен, что народ – т.е. основное большинство политически полноправного населения (рабы не в счет) – и там блистал «пониманием», о чем ярко свидетельствует судьба величайшего философа античности Сократа. Внешняя видимость сознательной деятельности народов, проявляющейся через «демократическое волеизъявление», есть порождение того «восстания масс», которое только в 1920-е годы гениально разглядел испанский философ Ортега-и-Гассет.

Но отвлечемся от пустых гипотез о врожденной интеллигентности народа. Я хотел бы возразить против тезиса Сергеева о «сознательной политике формирования огромного человеческого массива» в традициях неграмотности и необразованности.

На деле перед правительством стояла ответственнейшая, неблагодарная и трудновыполнимая задача: сдерживать стремительный рост интеллигенции, обеспечить которой трудовую занятость и принять которую на бюджетное финансирование оно было не в состоянии. Россия закончила промышленный переворот только в 1890-е годы, позже других европейских стран. Ее экономика была относительно слаба, по масштабам грандиозной империи, ее пространствам, природным богатствам, населению. Соответственно, востребованность интеллигенции была меньше, чем ее производилось вузами России, совокупный выпуск интеллигентов опережал запросы империи, был не просто достаточным, а излишне избыточным. Начиная с 1880-х годов нашу страну терзал, как это ни странно, жестокий кризис перепроизводства интеллигенции (об этом рекомендую прочесть диссертацию историка Светланы Хасановой, посвященную политике Александра Третьего в области образования). А подобные кризисы не шутка! Именно они со страшной силой революционизируют общество, а в конечном счете могут его и взорвать (как это произошло в СССР в результате введения всеобщего обязательного десятилетнего образования при Брежневе). В этом была едва ли не главная проблема эпохи, а вовсе не в недостаточности казенных просветительских усилий.

Примером недопонимания Сергеевым ситуации в русском образовании является неизменно уничижительная (вслед за либеральной прессой 1880-1990-х гг.) трактовка им т.н. указа «о кухаркиных детях», которым, якобы, «среднее образование бдительно охранялось от социальных низов». На самом же деле все наоборот. Речь в докладе министра просвещения Делянова и соответствующем циркуляре шла лишь об ограничении числа учащихся простолюдинов в гимназиях и прогимназиях, где давалось слишком избыточное по тем временам образование, что в принципе допустимо лишь для узкого слоя привилегированных сословий. А наряду с этим в царствование Александра Третьего, нелюбимого Сергеевым за «обскурантизм», в 1888 г. реальные училища были преобразованы в общеобразовательные учебные заведения, дававшие право поступления не только, как прежде, в технические, промышленные и торговые высшие учебные заведения, но и на физико-математический и медицинский факультеты университетов. Поступление туда талантливых «кухаркиных детей» никак не ограничивалось.

Вообще сеть технических, ремесленных и промышленных училищ весьма расширилась и упорядочилась: вышли узаконения о промышленных училищах (1888), об устройстве ремесленных училищ (1891) и их учебных планах и программах (1890), о планах химико-технических училищ (1891) и школах ремесленных училищ со столярными и слесарными отделениями (1891). Если в 1882 г. в средних женских учебных заведениях обучалось 51367 учащихся, то к 1895 г. количество учениц выросло до 71781 человека, неуклонно возрастали и государственные расходы на содержание женских гимназий и прогимназий. В 1894 г., когда на престоле воссел Николай Второй, число учащихся гимназического уровня уже составляло 224,1 тысяч человек или 1,9 ученика на 1 тысячу жителей империи (при этом к 1897 г. среди учащихся гимназий и реальных училищ доля потомственных дворян составляла всего 25,6 %, а среди студентов – 22,8 % и продолжала снижаться)13.

Возможно, Сергеев восклинет и при чтении этих цифр: «Мало!» (заявил же он, вопреки очевидному, что-де «подход к образованию у Романовых был сугубо прагматический – им нужны были образованные чиновники, все остальное казалось излишним или даже подрывающим устои»14). Но обосновать это свое мнение ему вряд ли удастся, исторические факты не позволят.

Это – если говорить о столетии, непосредственно предшествовавшем революции. Но и исследование системы образования в России XVIII столетия дает картину, не соответствующую гипотезе Сергеева. Полученные в свое время мною данные15 позволяют пересмотреть бытующие до сих пор представления о распространении грамотности в России XVIII в. Суммируя выпуски интересующих нас категорий, обнаруживаем, что за последние три четверти века в почти пятистах учтенных мною учебных заведениях получило грамотность не менее 317 тыс. человек, а свыше 12,5 тыс. дворян и минимум 34 тыс. представителей недворянских масс получили высшее и среднее образование.

Хочу подчеркнуть абсолютное превалирование недворян среди элементарно грамотного контингента и относительное, но все же почти троекратное их численное превосходство над дворянами среди людей со специальным образованием. Эти объективные цифры не позволяют утвердить точку зрения Сергеева.

Хотел бы в этой связи в нескольких словах вспомнить образовательную реформу Янковича де-Мириево времен Екатерины Второй. (На рассказ о реформах в сфере образования при Александре Втором, еще более красноречивых, нет места, да они и известны лучше.) Количественные параметры реформы можно найти в той же моей книжке, а вот что пишет о ней самой О.И. Елисеева:

«Несмотря на все усилия, в России еще не существо­вало сети средних и младших учебных заведений, не хватало учителей, не было единых программ, набор предметов, с которыми должен был знакомиться уче­ник, зависел от вкуса родителей. (Чтобы оценить эту вводную фразу, надо хорошо представлять себе полное отсутствие системы образования в Древней Руси и жалкое состояние народных самодеятельных усилий в этом направлении. – А.С.) В это время в соседней Австрии – Священной Римской империи – с 1774 по 1777 год успешно осуществлялась школьная реформа. Императрица Мария Терезия унифицировала образо­вательную систему, изъяв ее из церковной юрисдик­ции и приведя учебные программы к единообразию… На землях, населенных православ­ными сербами, реформу удачно провел сербский уче­ный и просветитель Теодор Янкович де Мириево, вер­ховный директор школ в Темишварском Банате. За короткое время ему удалось добиться того, чтобы каж­дая сербская община получила свою школу.

В 1782 году Екатерина II дала поручение русскому послу в Вене Д.М. Голицыну найти человека, “способ­ного к заведению в нашем отечестве нормальных школ”. По рекомендации союзника России импера­тора Иосифа II был приглашен Янкович де Мириево, получивший на новой родине имя Федора Ивановича Мириевского. 40-летний педагог прибыл в Петербург в августе 1782 года. Ему предстояло проработать здесь 32 года и в корне реформировать школьную систему.

Первым детищем Янковича де Мириево стала Учи­тельская семинария, открытая в столице и предназна­ченная для подготовки преподавательских кадров. Она была основана при Главном народном училище – прообразе народных училищ для всех губернских городов России. В качестве наставников в ней служили ученые из Академии наук, а студентами стали слушатели ду­ховных семинарий. Самых способных предназначали для работы в старших классах, остальных – в младших… Учи­тельская семинария, просуществовавшая с 1783 по 1803 год, была первым учебным заведением в России, где готовили профессиональных педагогов. Из ее стен вышло более 400 воспитанников – по тому времени урожай солидный (если быть точным – 425. – А.С.).

На базе Учительской семинарии Янкович издал око­ло 70 наименований учебников, в числе которых было десять, написанных им самим. В 1786 году Екатерина II подписала “Устав народным училищам в Российской империи” – главный документ образовательной ре­формы. Его текст составил Янкович, а отредактировала сама императрица. В губернских городах создавались четырехклассные, а в уездных – двухклассные обще­образовательные школы, доступные для представите­лей всех свободных сословий. (На деле в них имели право учиться и дети дворовых, и находились там в немалом количестве. – А.С.) Они именовались на­родными училищами… В народных училищах преподавание велось в обяза­тельном порядке по-русски» (Елисеева, 360-361).

В течение XVIII в. малые (двуклассные) духовные училища были открыты по всей стране. Их самый минимальный общий выпуск – 89780 «грамотных» людей. Каков был социальный статус учащихся Главных и Малых народных училищ? Небольшое количество дворян (не более 14 %, в основном мел­ких, безземельных, да и то в провинции), остальные же – посадские и дворовые16. Последние, как известно, относятся именно к тому самому крепостному сословию, которое Сергеев считает так жестоко дискриминированным именно в сфере образования.

Это ли не была посильная (!) забота о народном образовании?

Приведенные сведения опрокидывают вверх дном утверждение Сергеева о «сознательной политике формирования огромного человеческого массива», тупого и невежественного, годного только на роль тягловой силы и пушечного мяса. Дело обстояло прямо противоположным образом: правительство дворянской империи делало все по условиям времени возможное для просвещения народа. Но, естественно, так, чтобы не разрушать экономическую основу государства: эксплуатацию крестьянского труда. Не отвлекать эту народную силу от ее непосредственного предназначения. И это было правильно.

Сергеев прибегает к еще одной очень жесткой формулировке, но подкрепляет ее очень слабым авторитетом:

«Новая импортируемая западная культура предназнача­лась исключительно для императора и дворянства (до се­редины XIX века выходцев из низов, приобщенных к ней буквально единицы), а старая традиционная образован­ность старательно уничтожалась. Напомню, что, по авто­ритетным подсчетам академика А.И. Соболевского, в до­петровской Руси уровень грамотности был очень высок, даже среди крестьян – 15 %. В конце XVIII века средний уровень грамотности крестьян не превышал 1 %»17.

Насчет того что импорт западной культуры не предназначался для крестьян, можно согласиться (ну, а зачем она землепашцу и скотоводу, вообще-то говоря? Да русский крестьянин, воспитанный в иной традиции, и не воспринимал западную эстетику, она в целом ему была чужда). Но вот цифры приводятся очень сомнительные. Очерк древнерусской образованности не позволяет поддержать ни слишком оптимистические18, ни слишком пессимистические оценки. Система сельских домашних школ у дьячков никуда не исчезала в крепостной деревне, а уж у государственных крестьян – и подавно. А государственными к 1861 году было 45% крестьян, плюс еще 65% помещичьих крестьян состояло у государства в залоге.

Мало того, государственные, «черносошные» крестьяне могли себе позволить и школу, и учителей. Именно таким учителем в селе Усть-Вага Шенкурского уезда Архангелькой губернии был мой прапрадед Тимофей Васильевич Севастьянов, сын крестьянина, в середине XIX века. Кто из крестьян хотел – мог познать грамоту. Но так ли уж она нужна была крестьянам, так ли они за ней гнались? Не все считают, и справедливо, образование таким уж большим благом. Обе бабушки моей мамы были неграмотны, но она в жизни не встречала более добрых, нравственных, богобоязненных и житейски мудрых людей. Замечу мимоходом, что в наши дни в республиках Средней Азии недаром самый большой калым платят за наименее образованную невесту…

Стремление во что бы то ни стало задним числом воздвигнуть среди русской нации социальные барьеры приводит иногда Сергеева к фактическим ошибкам. Он пишет:

«Дворяне всячески стремились отгородиться от “черни”, в частности, Московский университет долгое время не считался среди них престижным учебным заведением, ибо был открыт для представителей всех сословий. Ему предпочитали закрытые дворянские училища и пансионы».

Это не так. Одновременно с Императорским Московским университетом (ИМУ) были учреждены при нем две гимназии, одна казеннокоштная для недворян и бедных дворян, другая – сугубо дворянская, платная (там, к примеру, учился Денис Фонвизин и его брат Павел). Обе были наполнены учениками. Кроме того, специально при университете же был открыт Московский благородный университетский пансион, курируемый лично Михаилом Херасковым, где учились, к примеру, братья Тургеневы, Жуковский и др. Окончание гимназии и пансиона давало право продолжать учение в университете, но в нем, тут Сергеев прав, дворяне были в очень небольшом количестве (хотя, все же, были – взять хоть выдающегося в будущем юриста Аничкова). Однако не шли они туда вовсе не ради того, чтобы «отгородиться от черни», а просто потому, что ун-т давал профессии, не популярные среди дворян, не престижные, не нужные им. С конца 1770-х гг. процент дворян в ИМУ возрастает. Точные цифры отсутствуют, поскольку архивы сгорели в пожаре 1812 года. Как известно, аж три факультета ИМУ (философский, этико-правовой и математический) окончил родовитый дворянин Александр Грибоедов.

Впрочем, по большому счету, система образования в XVIII веке действительно складывалась по сословному принципу, и к концу века граница между учебными заведениями разных сословий стала практически непроходимой. Но «отгородиться» стремились отнюдь не только дворяне, но и духовенство (для него была создана двухступенчатая система семинарий и академий), и разночинство, оккупировавшее медицину, горное и переводческое дело, землеустроительство и педагогику, и даже простолюдины, включая дворовых людей, для которых была создана система Малых и Главных народных училищ. Но ведь это вполне естественно, т.к. общественное разделение труда есть залог прогресса, в нем нет ничего зазорного и антинационального, напротив. Каждый должен заниматься своим делом.

Или вот еще такой упрек бросает Сергеев ужасным «угнетателям крестьян»:

«Смешно и грустно читать о “превосходной системе образования” в императорской России. При Александре II доля государства в финансировании народного образования составляла 11 %, только в 1914 г. удалось перейти к всеобщему начальному образованию, перед революцией лишь треть русского населения была грамотной. Чудинова, конечно, не помнит исполненную ревности к народному просвещению резолюцию Александра III по поводу крестьянского юноши Ананьева: “Это-то и ужасно, мужик, а тоже лезет в гимназию”».

Интересно, что скажет Сергеев, узнав, что в образцовой для него в плане нациестроительства Англии государство вообще долгое время не пеклось о всеобщем образовании, предоставив его общественной инициативе в виде известных ланкастерских школ взаимного обучения (с 1798 года). Дело Ланкастера продолжили Британское и Национальное общества народного образования. В 1802 году в парламенте проводится закон об ограничении рабочего дня для малолетних, а также об обязательном открытии для них школ за счет фабрикантов. Эта мера была беспрецедентной и сильно двинула дело образования вперед. Но английское правительство непосредственно в дело до поры не вступало. Вот что, оказывается, характерно для развитой-то страны! И только с 1833 года обоим уже действующим Обществам назначается солидная субсидия от государства, дошедшая к 1845 году до 100000 фунтов стерлингов, а к 1856 – до 850000 (огромная сумма; для сравнения: годовое жалование чиновника могло колебаться от 50 до 100 ф. ст.). Образованность в английском обществе стала обыденным, житейским явлением. Но подчеркну: вмешательству государства в дело народного образования предшествовали, во-первых, формирование общественной потребности (развитого капиталистического производства), а во-вторых – общественная инициатива.

Российское правительство не торопилось уподобиться Мюнгхаузену, вытаскивающему себя за волосы из болота, и забегать вперед паровоза тоже не спешило. Упрекать его за это странно.

Надо признать что великий государь Александр Третий смотрел куда глубже историков. Образование – не штаны, покупаемые отпрыску «на вырост», оно должно идти в ногу с потребностями национального производства. В России, как уже разъяснялось, оно было скорее избыточным, чем недостаточным, ибо «мужики лезли в гимназии». Что не всегда вело к позитиву, порождало кризис перепроизводства интеллигенции, ее невостребованность. И этим сильно ее революционизировало. К сожалению, значительная, если не основная, масса студенчества того времени после пары первых курсов шла не в науку и промышленность, а в революцию. Хотя, казалось бы, могли и делом заняться.

Система образования – идеальный инструмент социального конструирования. Но пользоваться им надо очень осторожно и умело. Ни современная Европа, ни тем более Советский Союз, ни нынешняя Россия этим похвастаться не могут.

Ну, а что касается качества образования при Романовых, оно действительно было превосходным, это совершенно несомненно. Причем, во всех отраслях знания, что поразительно. Об этом красноречиво говорят достижения русской науки и культуры Серебряного века. Разбег, набранный русской наукой и педагогикой при царизме, долго сказывался еще и в СССР, обеспечивая эстафету поколений ученых и вообще наши выдающиеся достижения. Если мы что-то знаем и умеем в науке, благодарить надо, в первую очередь, русскую научную школу, заложенную при царях.

Особенная благодарность русских историков и националистов должна быть принесена, конечно же, упомянутому Александру Третьему, создателю Исторического музея, Русского музея, бессменному покровителю Русского исторического общества и благотворителю всех начинаний оного, продвинувшему на сцену русскую оперу вместо итальянской, поддержавшему Чайковского, благословившего русский стиль в архитектуре и искусстве и т.д. и т.п.

Так что не будем путать качество и количество образования. В культуре диалектика не срабатывает и количество в качество не очень-то переходит. Тут зависимость нелинейная. Недаром еще Гоббс говаривал: чем шире культура, тем тоньше ее слой.

«Недостаточность социальных лифтов»

Сергеев написал: «”Социальные лифты” империи социальную напряженность нимало не снижали, ибо ими могли воспользоваться лишь очень немногие, а положение оставшегося “внизу” подавляющего большинства уж слишком диссонировало с положением “верхов”».

Это неверно. В России вместо каких-то жалких «лифтов» непрерывно действовал настоящий эскалатор, конвейер, без устали поднимавший наверх всех, кто был того достоин (кроме крепостных крестьян, за редким исключением, но крепостные составляли, как известно, лишь чуть более трети населения). Это установленная Петром Первым Табель о рангах, благодаря которой уже при Пушкине 60 % частного землевладения было сосредоточено в руках не урожденных, а жалованных дворян. Те, кто действительно хотел, а главное – мог, имел к тому способности, те все пользовались этим эскалатором. «Немногие», по мнению Сергеева? Но даровитых людей никогда много и не бывает. Надо ли, как это всегда и упорно делала Советская власть, давать преимущества и привилегии в образовании и карьере – людям бездарным, инертным и тупым? Советская власть запустила поистине механизм антиселекции, от чего мы жестоко страдаем и доныне. А вот до революции шла естественная и потому отличная, истинная селекция. Достаточно сказать, что генерал Михаил Васильевич Алексеев, выдающийся военный стратег, начальник Генштаба и главный герой белого движения, вышел из семьи простого солдата. Сыном крепостного крестьянина был главнокомандующий Вооруженных Сил Юга России Антон Иванович Деникин. Сыном сельского учителя, внуком черносошного крестьянина был мой прадед Александр Тимофеевич Севастьянов, представленный накануне Февраля в генералы. И т.д.

Была ли в империи «социальная напряженность» по причине не обычной классовой вражды, а именно, якобы, недоработки «социальных лифтов»? Мне про это ничего не известно, и таких фактов Сергеев не привел. Но думаю, что любой крепостной крестьянин понимал, что проснуться назавтра генералом или тайным советником ему не предстоит. И вряд ли переживал и комплексовал по этому поводу, вряд ли считал это несправедливым, ведь даже зависть должна иметь под собой какое-то основание. В русском обществе, чье сознание было испокон веку насквозь религиозным и иерархичным, такое и в голову бы никому не пришло. Зато любой знал, что «усердие все превозмогает», говоря словами Козьмы Пруткова. Учись, честно и много работай, совершай подвиги на войне, приноси пользу Отечеству – и будешь расти в чинах, дослужишься до личного, а там и потомственного дворянства, сможешь купить землю, крепостных…

Приведу два весьма красноречивых примера, один из XVIII, другой из рубежа XIX-ХХ веков.

Как я уже писал, по моим подсчетам 65,7 % всех писателей века Екатерины и Павла представлено дворянами (для сравнения: 0,8 % литераторов из крепостных крестьян). Но из них, в свою очередь, 43 % было представлено дворянами по выслуге, выходцами из поповичей, разночинцев и т.д. Да еще 16 % всех писателей были разночинцами, которым, в принципе, также не был заказан путь в дворяне за рамками исследованного мною периода. Вот наглядная картина действия социального лифта в гражданской службе.

В военной службе эти лифты действовали еще активнее, поскольку Россия часто воевала в XVIII-XIX вв. Напомню, что офицерский чин, начиная с капитана, обеспечивал отличившемуся выходцу из народа дворянское звание.

«Чего ж вам боле»? Разве оба эти примера не отметают начисто предположение Сергеева о недостаточности «социальных лифтов»? Разумеется, было бы верхом странности мечтать о поголовном переводе в дворянское звание всего народа независимо от заслуг, иначе самый смысл общественной иеарархии, на которой держится всякое нормальное общество, был бы разрушен. Но между понятиями «весь народ» и «достойнейшие» (а именно они систематически попадали в дворяне) дистанция, слава богу, огромная… Из грязи в князи в царской России, в отличие от Советской, было одним разом не попасть, что верно – то верно. Но это ли основание для возмущения, для бунта?

Напомню, что в нашем русском быту были и совсем особые «социальные лифты», действовавшие через институт брака. Согласно российским законам, простолюдинка, вышедшая замуж за дворянина, сама становилась дворянкой, как и ее дети. Такие случаи были нередки, и дети от подобных мезальянсов порой высоко поднимались в обществе. Достаточно вспомнить поэтов Василия Жуковского, Афанасия Фета и Александра Полежаева, писателя Александра Герцена или – этот замечательный пример сам же Сергеев и приводит – братьев Михаила и Алексея Орловых, любимцев государевых, один из которых принимал капитуляцию Парижа, а другой возглавил жандармское управление. Мать Е.Р. Дашковой Марфа Ивановна Сурмина не была дворянкой, происходила из богатой купеческой семьи. Как и мать великого полководца А.В. Суворова, «девица Манукова». На цыганке женился граф Толстой-американец. И т.д. Хрестоматиен пример Прасковьи Жемчуговой (Шереметьевой в замужестве), чье «лирическое со­прано так понравилось августейшей зрительнице, что Екатерина подарила певице бриллиантовый перстень и пожаловала к руке. Такой чести удостаивалась далеко не каждая прима. Этот жест был знаковым – крепостная актриса превращалась в первую звезду русской сцены» (Елисеева, 244).

Преувеличивать значение этого лифта не следует, но и забывать о нем не надо, поскольку речь тут идет об очень важной стороне отношений между дворянством и народом. О чем необходимо будет сказать отдельно.

Итак, процесс включения народных представителей в состав правящих кругов шел; и шел он именно в меру необходимости и достаточности. Чего, спрашивается, не хватало, о какой «национально-освободительной» или «народно-освободительной» революции в таких условиях может идти речь?! Этот тезис явно взят не из реальной жизни.

Нет, для объяснения Октября явно надо искать другие причины.

1 Сергеев С.М. Пришествие нации?.. – С. 36-37.

2 Подробности см. в ст.: Фадеичева М.А. Этническая политика Российской Империи XIX века. «Положение об инородцах» // Научный ежегодник Института философии и права УрО ПАН, № 4, 2003.

3 Балановская Е.В., Балановский О.П. Русский генофонд на Русской равнине. – М., ООО «Луч», 2007. – С. 167.

4 Соловей В.Д., Соловей Т.Д. Несостоявшаяся революция… – С. 80.

5 Отвечая мне в интернете, Сергеев не нашел возразить на эту цитату ничего иного: «С каких пор у русских националистов злобная брошюра пролетарского писателя о русском крестьянстве стала аутентичным источником? Я не говорю, что крестьяне были ангелами, но видеть их ненавидящими глазами Горького, по меньшей мере, странно». Я был в шоке: определить зоркий взгляд не «пролетарского» на деле-то, а глубоко народного писателя, прошедшего университеты именно в толще народной жизни, знавшего народ не со стороны, а изнутри, как «ненавидящие глаза» – это уж слишком! В то время как упомянутая брошюра действительно заслуживает звания «аутентичного источника», ибо в ней поистине народ устами Горького (плоть от плоти его!) свидетельствует о самом себе.

6 Меньшиков М.О. Отчего бегут из рая. // Выше свободы. – М., 1998.

7 Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПб, 2008. – С. 383.

8 Там же, с. 21

9 Например, в XVIII в. Нота Ноткин и Иосиф Цейтлин (имел чин надвор­ного советника), оставаясь в иудейской вере, владели большими имениями с сотнями крепостных (Миллер А.К Империя Романовых и национализм. – М., 2006. – С. 102). – Прим. В.Д. Соловья.

10 Соловей В.Д., Соловей Т.Д. Несостоявшаяся революция… – С. 42-43. Ссылка на: Миронов Б. Социальная история России периода империи (XVIII – на­чало XX в.): В 2 т. 3-е изд. Т. 1. – М, 2003. – С. 33.

11 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение… – С. 119.

12 Сергеев С.М. Пришествие нации?… – С. 174.

13 http://док.история.рф/19/tsirkulyar-o-kukharkinykh-detyakh/

14 Сергеев С.М. Русская нация, или Рассказ об истории ее отсутствия… – С. 193. О постоянных огромных усилиях Романовых по просвещению русского народа, начиная с XVIII века, он мог бы узнать из моей книги «Рост образованной аудитории как фактор развития книжного и журнального дела в России. 1762-1801 гг.» (М., МГУ, 1983) или из моей неоднократно публиковавшейся статьи «Формирование русской интеллигенции в XVIII в.».

15 Севастьянов А.Н. Рост образованной аудитории как фактор развития книжного и журнального дела в России. 1762-1800. – М., МГУ, 1983.

16 См. об этом, например: Лепская Л.А. Состав учащихся народных училищ Москвы в конце XVIII века. – Вестник МГУ, Сер. История, 1973, № 5, с.88-96.

17 Сергеев С.М. Пришествие нации?… – С. 174.

18 Напомню читателю, что «авторитетные подсчеты» академика Соболевского зиждились на анализе подписей под разными документами Древней Руси, среди которых были и крестьянские. Но признаем, что умение накарябать свое имя на бумаге – это еще не грамотность.

Яндекс.Метрика