10
Пт, июль

Апология дворянства. О патриархальной семье дворянина и крепостных гаремах

Как причудливо тасуется колода!.. Кровь – великая вещь!

Михаил Булгаков

Начать разговор об особых отношениях помещиков и крестьян мне хочется с мудрых, проникнутых глубокой диалектикой слов О.И. Елисеевой:

«Проблема помещиков и крестьян так же неразрешима, как проблема отцов и детей. Только из возрастного плана мы переходим в со­циальный. Два крупнейших сословия в России, они на­столько определяли собой лицо общества, что порой казалось, что всех остальных просто не существовало. Четыре процента дворян, восемьдесят два – крестьян, а на остальные четырнадцать приходятся и казаки, и однодворцы, и купцы, и инородцы – каждый со свои­ми бедами и нуждами, не сопоставимыми по масштабу с бедами и нуждами основных классов.

Находясь на двух полюсах, господа и холопы были противоположны друг другу по происхождению, обра­зованию, юридическому и социальному статусу. В то же время в повседневной жизни они так тесно соединя­лись вместе, так зависели друг от друга, что составляли неразрывное единство, каждая из неравновеликих сто­рон которого была не в состоянии обойтись без своей противоположности. Своего сословного alter ego» (Елисеева, 365).

Словно предвидя инвективы Сергеева, обвиняющего дворян в «социальном расизме» (придумать же такое!), отвечая ему заранее, Елисеева пишет:

«Отношения со слугами – особая глава в обыденной жизни русского дворянства XVIII века. Мы постарались нащупать тот нерв, который соединял благородное со­словие с “подлым”, мозг нации с мышечной массой, во­лю с силой. Не удивительно, что при описании снова возник образ патриархальной семьи. Она вовсе не обя­зательно была счастливой. Ее нравы нуждались в смяг­чении» (Елисеева, 472).

Она нашла в воспоминаниях сестер Вильмот замечательно точное наблюдение, могущее служить ключиком к тайне дворянско-крестьянского симбиоза: «Смесь фамильярности и гордыни кажется мне удивительной особенностью этой страны» 1.

Елисеева уточняет свою мысль: «Два с половиной столетия назад семья не за­канчивалась для дворянина кругом кровных родствен­ников. Вернее, не заканчивался дом. Недаром в языке укрепился оборот: “чада и домочадцы”. В патриархаль­ном обществе слуги и зависимые от барина крестьяне воспринимались как часть чего-то единого, скреплен­ного узами “отеческого” покровительства и “детской” преданности» (Елисеева, 364).

Я хотел бы напомнить читателю, что по сложившейся с далеких дохристианских времен традиции, отношения в патриархальной русской семье включали в себя как родительскую заботу и воспитание, так и родительскую власть, включая право на телесные наказания. Эта традиция распространялась на все сословия без исключения. Не знаю, секли ли когда-либо царских детей (об этом сведений у меня нет), но уж дворянских-то секли совершенно точно вплоть до Октябрьской революции. О простом народе и говорить нечего. Вспоминается как еженедельное «профилактическое» сечение великовозрастных сыновей стариком Кашириным (см. автобиографию Максима Горького «Детство. В людях. Мои университеты»), так и неуклонная порка, следовавшая за любые провинности будущему главе партии кадетов и министру иностранных дел Временного правительства историку П.Н. Милюкову (см. его автобиографию). Секут мальчика-дворянчика за нерадивость в сказке «Черная курица» А. Погорельского. В «Дневнике» братьев Гонкуров под 1873 годом записан рассказ И.С. Тургенева о том, как его выпорол гувернер, и он потом бродил по саду, глотая слезы2. Секут за провинности в кадетских корпусах (см. дневник А.С. Суворина). Жестоко и изощренно секут будущих священников в «Очерках бурсы» Н. Помяловского. «Профилактическое» сечение описано у Лескова. И т.д. А уж дать ребенку подзатыльник или шлепок и вовсе считалось ни во что. «Кто жалеет свое дитя, тот губит его», – цитировали русские люди Святое Писание со знанием дела. В стране, где лишь взрослые дворяне и только со времен Екатерины Второй пользовались телесной неприкосновенностью, в семейный быт смягчение нравов стало проникать уже в позднем ХХ веке. (Кстати, Россия вовсе не задержалась на пути прогресса в этом смысле: дворянских детей секли и в просвещенной Англии – см., например, роман У. Теккерея «Записки Барри Линдона, эсквайра».)

В этой связи очень метким и правильным кажется мне наблюдение Елисеевой о тесном и постоянном физическом контакте бар с крепостными, наблюдение, превращающее в смешной и наивный анахронизм рассуждения о каких-то непроходимых социальных барьерах между сословиями:

«Обратим внимание на другой момент – баре не воз­ражали ни против поцелуя рук и ног, ни против поце­луя дворовыми в щеку. Первый выражал покорность, второй радость по поводу приезда хозяев. Следует от­метить, что для русской культуры XVIII столетия так­тильный контакт значил гораздо больше, чем сейчас. Люди познавали мир и друг друга через прикоснове­ния, подкрепляя речевой акт неким действием. Недо­статочно было выбранить слугу чтобы он понял, чего от него хотят. Следовало дать ему затрещину, в против­ном случае простолюдин забывал сказанное через ми­нуту. Точно также и поощрение, благодарность барина выражалась не только в словах или пожаловании доро­гой вещи, но и в поцелуе. Тогда холоп знал, что им до­вольны. Такое поведение, до сих пор характерное для детей и подростков, свидетельствует о недостаточной развитости языковых контактов, о необходимости на­глядно подтверждать слова» (Елисеева, 446).

Да, барин мог дать мужику (холопу ли, крестьянину – неважно) затрещину, мог послать пороть его на конюшню или в участок. Но, во-первых, порки могли не избежать и его собственные дети, а во-вторых, это не считалось чем-то экстраординарным.

Историк не может не понимать, что для того, чтобы оценить день вчерашний, он должен заглянуть в позавчерашний и сделать сравнение. Не имея возможности дать такое сравнение объемно, приведу, тем не менее, несколько свидетельств Адама Олеария, дважды посещавшего Московию при первых Романовых и внимательно собиравшего материал для своей книги о ней:

«Еще никто ни разу не видал, чтобы русские вызывали друг друга на обмен сабельными ударами или пулями, как это обыкновенно делается в Германии и в других местах. Зато известны случаи, что знатные вельможи и даже князья храбро били друг друга кнутами, сидя верхом на конях. Об этом мы имеем достоверные сведения, да и сами видели двух детей боярских, [так стегавших друг друга] при въез­де турецкого посла»3;

«Подобно тому, как русские по природе жестокосер­ды и как бы рождены для рабства, их и приходится дер­жать постоянно под жестоким и суровым ярмом и при­нуждением и постоянно понуждать к работе, прибегая к побоям и бичам. Никакого недовольства они при этом не выказывают, так как положение их требует подобного с ними обхождения и они к нему привыкли. Молодые люди и подростки иными днями сходятся, принимаются друг за друга и упражняются в битье, чтобы превратить его в привычку, являющуюся второй натурою, и потом легче переносить побои»4;

«В тех случаях, когда подобных господ рабы и крепост­ные слуги, вследствие смерти или милосердия своих гос­под, получают свободу, они вскоре опять продают себя вновь. Так как у них нет больше ничего, чем бы они могли поддерживать свою жизнь, они и не ценят свободы, да и не умеют ею пользоваться»5.

«Русские, в особенности из простонародья, в рабстве своем и под тяжким ярмом, из любви к властителю своему, могут многое перенести и перестрадать, но если при этом мера оказывается превзойденною, то и про них можно сказать: “когда часто испытывают терпение, то, в конце концов, получается бешенство”. В таких случаях дело конча­ется опасным мятежом, причем опасность обращается не столько против главы государства, сколько против низших властей, особенно если жители испытывают сильные притеснения со стороны своих сограждан и не находят у властей защиты. Если они раз уже возмущены, то их нелегко успокоить: не обращая внимания ни на какие опасности, отсюда проистекающие, они обращаются к разным насилиям и буйствуют, как лишившиеся ума…

Относительно того, как нрав русских сначала оказы­вается очень терпеливым, а потом ожесточается и перехо­дит к мятежу, мы ниже, при описании их полицейского устройства, поясним примером двух страшных мятежей и бунтов, бывших в России немного лет тому назад…»6.

Мне кажется, все в этих признаниях заслуживает внимания в контексте нашей полемики. Но вернемся в XVIII век, к «большой семье» русского барина, включавшей в себя и подвластных ему крестьян (недаром обращение «батюшка-барин» было у них типовым, обыденным).

Елисеева, в свою очередь, опирается на свидетельства современников:

«Секрет странных, на сторонний взгляд, отношений бар и слуг крылся, по выражению князя Вяземского, в “семейном начале”, связывавшем людей, из поколения в поколение живших одним домом. В определенном смысле в России повторился опыт древнеримской па­триархальной семьи, куда входили не только свобод­ные хозяева, но и их рабы на правах младших членов. Последние, в частности, наделялись фамилией вла­дельца. То же самое происходило и у нас два столетия назад, когда уходившие на заработки крестьяне полу­чали паспорт, в котором им присваивалась фамилия помещика. Отсюда многочисленные Орловы, Шере­метевы, Васильчиковы и т.д. Вяземский писал: “В старых домах наших многочисленность прислуги и дворовых людей была не одним последствием тще­славного барства: тут было также и семейное начало. Наши отцы держали в доме своем, кормили и одевали старых слуг, которые служили отцам их, и вместе с тем призревали и воспитывали детей этой прислуги. Вот корень и начало этой толпы более домочадцев, чем челядинцев. Тут худого ничего не было; а при старых порядках было много и хорошего, и человеколюби­вого”7» (Елисеева, 454).

Напротив, случаи зверства и грубого нарушения общепризнанных в то время границ человеколюбия могли закончиться для помещика настоящим остракизмом в своей же собственной социальной среде:

«Болотов, описав одно из дворянских семейств, где хозяева искалечили крепостную девушку, заключал: “И на то ль даны нам люди и подданные, чтоб поступать с ними так бесчеловечно?.. Мы содрогались и гнушались таким зверством и семейством сих извергов, так что не желали с сим домом иметь и знакомства никогда”. Со­седи по уезду посчитали, что фамилия “делает бесчес­тье и пятно всему дворянскому корпусу”, и больше к ним не ездили. “И как дело сие было скрыто и концы с концами очень удачно сведены, то и остались господа без наказания”. Однако изоляция от равных тоже слу­жила карой, не такой страшной, как крестьянский то­пор или сибирские рудники, но порой способной сло­мать жизнь виновным» (Елисеева, 454).

Как известно, в случаях трагического превышения своей власти помещиком, он подлежал суду, которого далеко не всегда удавалось избежать. Но дело не только и не столько в этих формально-юридических обстоятельствах, а в другом:

«Мы упираемся в особую форму семейственности, пронизывавшей все русское общество того времени, семейственности, построенной не только по горизонтали (родственные связи с равными), но и по вертикали (покровительство нижестоящим)» (Елисеева, 184).

И тут естественным образом возникает тема, обозначенная Сергеевым так:

«Елена Чудинова считает, что проблема крепостного права – это проблема “хороших и плохих” дворян. Я же думаю, что дело в “плохой” системе крепостничества, в которой даже “хорошие люди” (например, Пушкин, имевший в Михайловском крепостной гарем) оставались социально “плохими”».

Имел ли Пушкин гарем – это вопрос небесспорный. Гарем был у его прадеда Ганнибала, насчет самого А.С. таких данных нет, кроме досужих сплетен наших дней8. Была у поэта любовница, несовершеннолетняя, как теперь бы заявили, дочь старосты («Пора, красавица, проснись, / Открой сомкнуты негой взоры, / Навстречу северной Авроры / Звездою Севера явись!») Ольга Калашникова. Их общий сын, к сожалению, умер в младенчестве. Возможно, бывали и другие связи с крепостными девушками, наверняка ненасильственные. Но гарем – это преувеличение.

Однако дело не в этом. С каких это пор наличие у мужчины гласного или негласного, формального или неформального, добровольного или принудительного гарема делает его «социально плохим»?! Это мнение не только анахроническое, но и по меньшей мере странное, если не филистерское! Оно категорически не согласуется с российской, русской нормой жизни.

По этому поводу Сергеев написал мне такую антикритику в интернете:

«Интимные отношения между барами и крестьянками не стоит трактовать так идиллически, как это делает А.Н.».

Помилуйте! Никаких идиллий, сплошное природоведение. Моногамия противоестественна для нормальных мужчин (не говорю о тех, кому и одной-то женщины многовато). И альфа-самцы всегда и везде имеют гаремы, узаконенные, де-юре (у иудеев, индусов, мусульман, китайцев и др.), либо тайные, де-факто (у христиан и др.). Это норма, а вовсе не патология, и русские дворяне не хуже прочих. Да оно же и для генофонда полезно.

Именно в этой связи считаю своим долгом отметить, что свои альфа-самцы были и среди крестьян, и выражалось это в создании… крестьянских гаремов.

Это кажется странным только на первый взгляд. Но факт известен достаточно широко: с молодыми невестками нередко вместо их законных мужей, жил свекор. Образовывался сво­его рода семейный гарем. «На пути из Москвы в Петер­бург Франсиско де Миранда специально осведомлялся “о бытующем среди крестьян обычае: отец часто женит своего десятилетнего сына на восемнадцатилетней де­вушке и сожительствует с нею, пока сын еще малень­кий, успевая сделать ей трех или даже четырех детей. Мне подтвердили, что такое случается”. Это явление называлось “снохачеством”, оно запрещалось по зако­ну, и государство вменяло владельцам крепостных в обязанность следить, чтобы ничего подобного в их де­ревнях не происходило» (Елисеева, 458).

Так что, пожалуй, не я излишне идеализирую «интимные отношения между барами и крестьянками», а Сергеев излишне их драматизирует. Чаще всего они оставались именно интимными, то есть делом двоих, мужчины и женщины, и нет ничего странного или ложного в том, что мужчину притягивала свежесть, физическая прелесть и простота поселянок, а им, в свою очередь, импонировало внимание породистого, импозантного и могущественного по местным масштабам мужчины. О чем ярко свидетельствует хотя бы известная история отношений графа Льва Николаевича Толстого с крестьянками Ясной Поляны. Тут нет ничего общего с тем же, скажем, «правом первой ночи сеньора», которое мы наблюдаем в странах Европы и которое куда менее симпатично.

Есть в этих интимных отношениях очень важный аспект, который мы никак не должны сбрасывать со счета, ибо он незримо отбрасывает свою тень и на наши дни.

Как пишет Елисеева: «Эта семейность приобретала особый оттенок, если учесть побочных детей, рождавшихся от любовных утех бар с крестьянками. Одни из них могли быть при­знаны и получить вольную, другие так и оставались хо­лопами. Часто молодой барчук рос в окружении своих кровных братьев и сестер, а старые слуги оказывались его близкой родней. В “Дубровском” Пушкин расска­зывает, что Троекуров признавал своим сыном де­вятилетнего Сашу, подаренного ему гувернанткой-француженкой мамзель Мими, “несмотря на то, что множество босых ребятишек, как две капли воды похо­жих на Кирила Петровича, бегали перед его окнами и считались дворовыми”. Нащокин, описывая выезд от­ца, мимоходом сообщает о своем сводном брате: “Од­ноколкой правил Семен-писарь – мальчишка лет во­семнадцати... Семен, сказывают, похож был на батюшку и им очень любим. Он умер горячкой. «Жаль Сеньку, был бы полковник», – говаривал мой отец”.

В хорошей карьере побочного сына генерала не было ничего удивительного. Дети четвертого из брать­ев Орловых – Федора Григорьевича – сумели до­стичь немалых высот. Шесть его незаконнорожден­ных сыновей росли в доме отца и считались его “воспитанниками”. В 1796 году братья получили родо­вую фамилию и дворянство. Михаил Федорович, фли­гель-адъютант и одно время любимец Александра I, в чине генерал-майора принимал капитуляцию Пари­жа. Позднее участвовал в ранних декабристских орга­низациях, стал членом Союза благоденствия. После 14 декабря 1825 года его арестовали, но Николай I ог­раничил наказание высылкой в имение, а затем в Москву. Такая мягкость объяснялась дружбой, которую молодой государь питал к брату Михаила – Алексею Федоровичу, также герою войны 1812 года, командиру лейб-гвардии Конного полка, позднее председателю Государственного совета и Комитета министров, а по­сле смерти А. X. Бенкендорфа – шефу жандармского корпуса. Таким образом, низкое происхождение мате­ри не сказывалось на движении детей по социальной лестнице, если только отец хотел видеть их своими наследниками» (Елисеева, 455).

Генетика имеет свои загадки. Но возьмем в соображение такое обстоятельство. Всякому историку известно, какой колоссальный наплыв в интеллигенцию вообще и в руководящие кадры страны произошел при Советской власти из деревни. Вчерашние крестьяне заполнили не только весь вакуум, образовавшийся на месте узкого слоя людей умственной деятельности (всего 2,7 % трудозанятого населения), который сложился за тысячу лет царской России и был уничтожен в считаные годы. К 1989 году в РСФСР новый слой людей умственного труда уже составлял 30 % населения (рост в 11 раз), и в своем абсолютном большинстве эти люди – выходцы из сел и деревень.

Но! Кто подсчитает, сколько среди этой соли нации, выделявшейся русским народом в течение ряда советских десятилетий, – скрытых потомков дворян, носителей элитных генов? Не большинство ли? Увы, этого сегодня уже никак не определить, не подсчитать. Но сомневаться в самом факте – не приходится…

Бесправные, зато сытые

Рассуждая о дворянстве, крестьянстве, их сложных, неоднозначных взаимоотношениях, мы не можем забывать о том, что крепостное право есть, прежде всего, инструмент экономики, а не политики. Государственная казна не имела столько денег, чтобы содержать на свой счет весь офицерский, придворный, чиновничий, интеллигентский корпус, вообще всех казенных людей. Подушной подати на это не хватало категорически. А мог бы тот же Пушкин с семьей прожить одним жалованием, даже с учетом немалых гонораров9, но без крестьянского оброка и барщины? Почто он в то же Болдино катался? А ведь он был всего лишь камер-юнкер, на него казна много не тратила. Что же говорить о каких-нибудь генералах, которым надо было обеспечивать достойное статусное бытие? Проще было пожаловать крепостных, чем платить живыми деньгами. Не случайно отмена Юрьева дня непосредственно связана с реформой русской военной системы, с ее развитем и ростом. На какие средства было содержать дворянское ополчение? Разумно было переложить эту проблему на плечи главных классов нации.

Но это лишь одна сторона дела. Вторая – также экономическая, фискальная. Крестьяне – податное сословие, но дань с них собрать нелегко, это хорошо знали и прежние русские князья (судьба Игоря Старого тому пример), и татарские баскаки. Возложив всю ответственность на помещиков, правительство блестяще решило проблему сбора налогов. Кроме того, «крепост­ные находились полностью в сфере ответственности господина: он должен был гарантировать императору их повиновение, взимание подушной подати, сбор ре­крутов, исполнение важных работ общероссийского масштаба, таких как прокладка дорог, строительство мостов или дежурство на заставах во время противоэпидемических карантинов» (Елисеева, 407).

Поэтому что же сетовать на неизбежность, на обстоятельства, которых не обойти, не объехать? Государственное тягло было, есть и будет, пока сохраняется государство. Вновь скажу: основы экономики общественной формации не подлежат обсуждению с точки зрения морали: они не зависят от воли людей, они таковы, каковы есть.

А вот детали, формы, в которые облекаются эти железные необходимости, – это иное дело, это человеческий фактор, это подлежит обсуждению. Прав Валерий Соловей, утверждая, что отношения русского народа с империей были симбиотическими. Но поскольку империя-то была дворянской вплоть до второй трети XIX века, то и олицетворялась она дворянами. А коли так, то мы вправе ставить вопрос о симбиозе дворянства и крестьянства в России. И при внимательном рассмотрении окажется, что этот симбиоз был куда человечнее и разумнее, чем отношения сословий во многих европейских странах. И тогда мы сможем объективнее оценить дворян.

Одно из главных препятствий к пониманию дворянско-крестьянского симбиоза легко устраняется формулой, предложенной Елисеевой: «Уродливые стороны крепостного права сочета­лись с относительным достатком крестьян» (Елисеева, 472).

«Ни власти, ни помещик не были заинтересованы в том, чтобы разорять крестьян», – справедливо замечает она также (Елисеева, 407). Указанным автором создана выразительная подборка из впечатлений иностранцев о России, которую уместно привести целиком.

Начинем с Марты Вильмот: «Сегодня мы обедали в деревне Гостешево у патриарха села, богатого крестьянина, семья которого разрослась до 34 человек, и все они каждый день садятся за общий стол, – рассказывала она в одном из писем матери. – У крестьян в обычае жить вместе. Поскольку все богатст­во они зарабатывают собственным трудом, возделывая землю, которая у них в изобилии, многочисленные се­мьи становятся более состоятельными. Один или двое сыновей отправляются в город торговать. Выращивая хлеб, мужики продают его в Москве небольшими пар­тиями, но в больших количествах... Семья крестьянина Сорокина увеличилась настолько, что ей пришлось по­купать много земли, причем купчая совершается на имя помещика»10 (Елисеева О.И. 412).

«Повторим: благосостояние крестьян было главным залогом богатства помещика, и забота о поддержании хозяйства крепостных диктовалась в первую очередь не добротой сердца или просвещенностью ума вла­дельца, а насущной экономической необходимостью. Мы уже говорили, что продукты питания были дешевы, столь же недорого стоили дрова, домотканый холст, овчины, из которых шилась зимняя одежда. В целом, прожить в России простонародью было значительно проще, чем в более цивилизованных европейских странах, где потребности намного превосходили воз­можности низших слоев населения. Отсюда частые комментарии иностранных авторов о более высоком качестве жизни русских крестьян и неизбежное в та­ких условиях противопоставление сытого рабства го­лодной свободе.

Прослуживший много лет в России французский посол Луи Сегюр писал: “Русское простонародье, по­груженное в рабство, незнакомо с нравственным бла­госостоянием, но оно пользуется некоторой степенью внешнего довольства, имея всегда обеспеченное жили­ще, пищу и топливо; оно удовлетворяет своим необхо­димым потребностям и не испытывает страданий ни­щеты, этой страшной язвы просвещенных народов...

Помещики в России имеют почти неограниченную власть над своими крестьянами, но надо признаться, почти все они пользуются ею с чрезвычайной умерен­ностью... Во время моего долгого пребывания в России многие примеры привязанности крестьян к своим по­мещикам доказали мне, что я насчет этого не ошиба­юсь... Ограничусь одним. Обер-камергер, граф, наделав больших долгов, вынужден был для их уплаты продать имение, находившееся в трехстах или четырехстах верстах от столицы. Однажды утром, проснувшись, он слышит ужасный шум у себя на дворе; шумела толпа со­бравшихся крестьян; он их призывает и спрашивает о причине этой сходки. «До нас дошли слухи, – говорят эти добрые люди, – что вашей милости приходится продавать нашу деревню, чтобы заплатить долги. Мы спокойны и довольны под вашею властью, вы нас осча­стливили, мы вам благодарны за то и не хотим остать­ся без вас. Для этого мы сделали складчину и поспеши­ли поднести вам деньги, какие вам нужны; умоляем вас принять их». Граф после некоторого сопротивления принял дар, с удовольствием сознавая, что его хорошее обращение с крестьянами вознаградилось таким при­ятным образом... Тем не менее эти люди достойны со­жаления, потому что их участь зависит от изменчивой судьбы, которая по своему произволу подчиняет их хо­рошему или дурному владельцу”11.

Сегюру вторили и другие наблюдатели. Британцы, путешествовавшие по России, бывали, как правило, за­деты тем, что быт русских крестьян выгодно отличался от привычного им на родине, особенно в Ирландии. Капитан Джон Кокрейн писал в 1824 году: “Безо всяких колебаний... говорю я, что положение здешнего кресть­янства куда лучше состояния этого класса в Ирландии. В России изобилие продуктов, они хороши и дешевы... Здесь в каждой деревне можно найти хорошие, удоб­ные бревенчатые дома, огромные стада разбросаны по необъятным пастбищам, и целый лес дров можно при­обрести за гроши. Русский крестьянин может разбога­теть обыкновенным усердием и бережливостью, осо­бенно в деревнях, расположенных между столицами”12.

Испанский дворянин дон Франсиско де Миранда, родившийся в Венесуэле и выступавший за отделение южноамериканских колоний от метрополии (впо­следствии один из французских революционных гене­ралов), в 1787 году совершил поездку по России. Возле Вышнего Волочка он обратил внимание на множество новых срубов, выставленных на продажу. “Когда древе­сина свежая, она имеет красивый желтоватый цвет, – замечает путешественник. – Справился у моего слуги и извозчика, сколько стоит такой дом, который можно купить в разобранном виде при въезде в любую деревню, и они сказали, что обычная цена всего лишь от 20 до 24 рублей”. Миранда же обратил внимание на изо­билие леса, который крестьяне могут вырубать беспо­шлинно, что позволяло им в самые лютые морозы под­держивать в домах тепло.

В печально знаменитой по Радищеву Спасской Полести путник “зашел в несколько крестьянских домов, построенных в том же духе, что и те, которые осматри­вал ранее; внутри они очень опрятны и удобны для жи­лья”. Такую же прогулку Миранда совершил и у малень­кого городка Крестцы, тоже описанного Радищевым. “Посетил несколько крестьянских домов и обратил внимание, что они гораздо просторнее и чище, нежели в других частях России. – Дон Франсиско ехал с юга, через Малороссию, где впервые увидел мазанки. – А также заметил, что почти всюду имеется ткацкий ста­нок, на котором ткут белое полотно из местного льна; из него шьют неплохую одежду для людей низшего со­словия. Заплатил 30 копеек за чай, хлеб и т. д.; наблюдал за девушкой, доившей корову: она прятала от меня ли­цо, но в то же время выставляла напоказ свои ляжки”13.

Простодушное кокетство деревенской девки, гото­вой порезвиться с иностранцем, – совсем не то же са­мое, что вид голодной бабы, месившей тесто “из трех частей мякины и одной несеяной муки” у Радищева. А ведь два описания разделяет всего пара лет. “Четыре стены, до половины покрытые, так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок, по крайней мере, по­росший грязью; печь без трубы... и дым, всякое утро зи­мою и летом наполняющий избу; оконцы, в коих натя­нутый пузырь, смеркающийся в полдень, пропускал свет; горшка два или три (счастливая изба, если в од­ном из них всякий день есть пустые шти!). Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный, который скоблят скребком по праздни­кам. Корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за завесою кажется. К счастью, кад­ка с квасом, на уксус похожим, и на дворе баня, в коей ко­ли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь, данная природою, онучки с лаптями для выхода. – Вот в чем почитается по справедливости источник государ­ственного избытка, силы, могущества”14.

То ли первый русский революционер намеренно сгущал краски, то ли стандарты чистоты и благополу­чия у авторов были разными. Трудно сказать. Но, при­водя хрестоматийное описание крестьянского быта по Радищеву, все-таки стоило бы сопровождать его зари­совками из других источников, тем более что ни фран­цузский посол, ни английский морской офицер, ни испанский путешественник – друг свободы не отли­чались слепой подчас доброжелательностью Виже-Лебрён.

Кстати, о посконных рубахах. Марта Вильмот дает совсем другую картину: “Любуюсь всеми без исключе­ния крестьянами: их причудливо-разнообразной одеждой, их веселыми живописными группами. Часто можно увидеть деревенскую девушку в головном уборе, шитом золотом, в серьгах, с браслетами из блесток, ви­димо, играющую роль первой красавицы... Когда моло­дая крестьянка преподносит вам кувшинчик молока, яйца или орехи, то маленькая корзиночка, где они ле­жат, всегда покрыта полотенцем, оба конца которого украшены шитьем из красных и белых ниток, имити­рующих кружево... О, Доротея, почему ты не можешь... нарисовать оригинальное платье цвета индиго, с ши­рокими белыми рукавами, с застежкой на спине и вы­шивкой по всему подолу... – это необычайно очарова­тельное и фантастическое зрелище”15.

С Мирандой, Сегюром и Кокрейном соглашался Ро­берт Бремнер – публицист, под влиянием статей А.Н. Герцена заключивший договор на написание обличительной книги о России. Во времена жесткого политического противостояния с николаевским режи­мом и восторженной поддержки европейских револю­ций он отправился в Россию, чтобы собрать материал. Текст вышел далеко не лицеприятным, тем более инте­ресно его свидетельство: “В целом... по крайней мере, что касается просто пищи и жилья, русскому крестья­нину не так плохо, как беднейшему среди нас. Он мо­жет быть груб и темен, подвергаться дурному обраще­нию со стороны вышестоящих, несдержан в своих привычках и грязен телом, однако он никогда не знает нищеты... Мы склонны воображать себе, что уж если на­ши крестьяне нищенствуют, то мы можем по крайней мере тешить себя уверенностью, что они живут во мно­го большем довольстве, чем крестьяне в чужих землях. Но сие есть грубейшее заблуждение... В тех частях Ве­ликобритании, которые, как считается, избавлены от ирландской нищеты, мы были свидетелями убогости, по сравнению с которой условия русского мужика есть роскошь. Есть области Шотландии, где народ ютится в домах, которые русский крестьянин сочтет негодными для своей скотины”16.

Что касается грязного тела, то тут с Бремнером не согласился бы Пушкин. “Ваш крестьянин каждую суб­боту ходит в баню, – говорит в «Путешествии из Моск­вы в Петербург» воображаемый спутник героя, англи­чанин, – умывается каждое утро, сверх того несколько раз в день моет себе руки”. О том же писала Лебрён. Чистоплотность русского простонародья подчеркива­ла и мисс Вильмот: “На небольшом лугу против моего окна около 150 мужчин и женщин косят траву. Все мужчины в белых льняных рубахах и штанах (это не выдумка, штаны действительно белые), а рубахи под­поясаны цветным поясом и вышиты по подолу ярко-красной нитью. Вид у них очень живописный; лгут те иностранцы, кои изображают русских крестьян погру­женными в праздность, живущими в нищете... Если, сравнивая два народа, посчитать основными вопроса­ми те, что относятся к условиям жизни (достаточно ли еды, есть ли жилище, топливо и постель), то русские, вне всякого сомнения, окажутся впереди. Да, они рабы, однако в интересах самих господ хорошо обращаться со своими крепостными, которые составляют их же богатство; те помещики, которые пренебрегают благо­состоянием своих подданных и притесняют их, либо становятся жертвами мести, либо разоряются”» (Елисеева, 417-421).

Мисс Вильмот имела возможность вблизи наблюдать выразительный пример господской заботы о крепостных, находясь в непосредственной близости от пригласившей ее Екатерины Воронцовой-Дашковой, которая, по свидетельству Марты, плакала от умиления всякий раз, когда наблюдала сытых и довольных кре­постных. И которая написала в своих мемуарах: «Я в продолжение двадцати лет уп­равляла поместьями своих детей и могу с гордостью представить доказательства, что за этот период кресть­яне стали трудолюбивее, богаче и счастливее». Она считала, и, по-видимому, справедливо, что крестьянам в частном владении живется лучше, ибо «управляющие ка­зенными имениями высасывают из крестьян все, что только могут. Поэтому во всей России нет крестьян не­счастнее тех, которые принадлежат казне»17.

Но в относительной сытости и довольстве жило не только крепостное крестьянство18. «В 1767 году Екатерина II, путешествуя по Волге, пи­сала Вольтеру: “Здесь народ по всей Волге богат и весь­ма сыт... и я не знаю, в чем бы они имели нужду”19 (194). Перефразируя знаменитую фразу Генриха IV: “Я хотел бы, чтобы каждый француз имел курицу в супе”, императ­рица заявляла, будто русские крестьяне не только мо­гут есть курицу, когда пожелают, но и стали с некото­рых пор предпочитать индейских петухов. На фоне приведенных цен эти слова вовсе не выглядят издева­тельством. Одно крестьянское хозяйство содержало 10-12 лошадей и 15-20 коров, от 5 до 50 кур, уток, гу­сей и индюшек. (Это положение полностью измени­лось в послереформенной русской деревне, обнищав­шей из-за малоземелья и выкупных платежей.) Простая сивка-бурка стоила 4-7 рублей (в столицах породис­тые лошади оценивались от 20 до 70 рублей). Покупка буренки могла облегчить семейную кубышку на 2-3 рубля»20.

Хорошая пища была обыкновенным делом для всех русских сословий. «В богатых домах московских дворян хороший обед считался безделицей. За исключением экзотических яств, продукты не экономили. Русская расточитель­ность в еде казалась Марте Вильмот почти святотатст­вом: “Слуги, проходя чередой, предлагают вам одно за другим 50-60 различных блюд – рыбу, мясо, птицу, овощи, фрукты, супы из рыбы, сверх того – вино, лике­ры. Изобилие стола невозможно описать. Сколько раз мне хотелось продукты, растраченные зря на этих уто­мительных обедах, переправить в мою маленькую Эрин, где так часто недостает того, что тут ставится ни во что. Самые бедные люди имеют пропитание в до­статке, незнакомом нашим беднякам”21. Комментируя этот пассаж, издатели переписки сестер Вильмот обычно ссылаются на тяжелое положение Ирландии – самой нищей страны тогдашней Европы. Но дело не только в этом. Откуда бы ни приезжали в Россию путе­шественники, первое, на что они обращали внимание – это “дешевизна жизненных припасов”» (Елисеева, 195).

«Недаром Дашкова в разговоре с Дидро о просвеще­нии и освобождении крестьянства сравнивала русский народ со слепым младенцем, который сидит на краю пропасти и “хорошо ест”. Откройте ему глаза – он не­медленно испугается, забудет про аппетит и чего доб­рого свалится вниз. “Приходит глазной врач и возвра­щает ему зрение... И вот наш бедняк... умирает в цвете лет от страха и отчаяния”22. Другими словами, русские крестьяне не просвещены, несвободны, но сыты.

Этим не могли похвастаться более цивилизованные страны. Чем больше Марта Вильмот жила в России, тем снисходительнее становились ее суждения “о рабстве”: “Дай Бог нашим Пэдди (как я люблю этих милых без­дельников...) наполовину так хорошо одеваться и пи­таться круглый год, как русские крестьяне...”23.

Побывав в 1777-1778 годах во Франции, Д.И. Фон­визин был потрясен нищетой простонародья. Драма­тург писал из Парижа брату своего покровителя Петру Ивановичу Панину, что “русские крестьяне при хоро­ших хозяевах живут лучше, чем где бы то ни было в ми­ре”, у них есть чем растопить печь, согреть и накор­мить семью. “Ни в чем на свете я так не ошибался, как в мыслях моих о Франции... Мы все, сколько ни есть нас русских, вседневно сходясь, дивимся и хохочем, сооб­ражая то, что видим, с чем мы, развеся уши, слушивали”24. Наполеон позднее говорил, что избежать револю­ции можно было только “позолотив цепи”, то есть накормив голодные рты, а на это у королевской власти не было средств.

В 1776 году Екатерину II в Петербурге посетил швед­ский король Густав III. Одним из частных предметов разговора было желание гостя, чтобы Россия обязалась выдавать тех подданных Швеции, которые перебегают через границу. В основном это были рыбаки – на рус­ской стороне жилось сытнее. Во время подготовки Верельского мира со Швецией 1790 года король попро­бовал повторить свое требование, но встретил отказ Екатерины, заботившейся об увеличении числа под­данных. Любопытны материалы работы шведской ин­квизиции XVII – XVIII веков. Главной причиной “посе­щения шабашей” крестьяне назвали дьявольское пиршество, на котором ведьмы угощали их “кашей и щами с плававшим куском масла”. Перед нами пример массовой истерии на почве постоянного недоедания. Пища стала для несчастных маниакальной идеей, и они готовы были продать за нее душу.

В отличие от северной соседки жизнь впроголодь не была в XVIII столетии типичной чертой быта подат­ных сословий России. Даже очень критично настроен­ный по отношению к русской реальности француз­ский дипломат М.Д. де Корберон описывал в дневнике 1779 года изобилие продуктов в Петербурге: “Мы... посетили тот знаменитый рынок близ крепости (Пет­ропавловской. – О.Е.), где выставлены все съестные припасы в замороженном виде, привезенные из внут­ренних мест страны. Эта армия мороженых свиней, ба­ранов, птицы и т. д. – удивительное зрелище, способ­ное излечить от обжорства”»25 (Елисеева, 195-196).

Признаюсь читателю, что я от всего сердца подарил Сергею Сергееву экземпляр замечательной книги О.И. Елисеевой в надежде, что он открытым взором прочтет эти и многие другие ее страницы, далеко не так безотрадно рисующие жизнь русских при крепостном праве, как это ему воображается.

Елисеева, кстати, ссылается на немаловажный мотив: «Вельможами владело не то чтобы ощуще­ние вины за благополучие – такого чувства русский XVIII века не знал, но понимание необходимости жерт­вовать часть состояния окружающим. Это поддержива­ло их статус в собственных глазах. Полвека спустя зна­менитый наместник Новороссии и Кавказа граф М.С. Воронцов напишет своему сыну: “Люди с властью и богатством должны так жить, чтобы другие прощали им эту власть и богатство”. Вельможам XVIII столетия приглянулась чеканная формула Державина: “Сам жи­ви и жить давай другим”» (Елисеева, 200).

Возвращаясь к вопросу об изобилии плодов земных, которыми тешили себя и дворяне, и крестьяне, должен напомнить тем, кто сомневается в правдоподобии данного сюжета, что то же самое отмечали иностранные путешественники и столетием раньше, в XVII веке26. Их описание того продовольственного богатства, переизбытка, которым на удивление отличалась весьма суровая по своему климату Россия (современные экономисты записали ее всю в «зону рискованного земледелия») поражает воображение, кажется невероятным. Как и то, что всем этим пользовались не только верхние классы (роскошь царского стола вообще вне сравнений, об этом нам подробно рассказал И.Е. Забелин), но и простонародье, ни во что считавшее рыбные, молочные, мучные изделия и т.д. У нас нет оснований сомневаться в правдивости свидетельств скептических иноземцев.

Надо отметить, что Елисеева не идеализирует прошлое, честно отмечая и неполноправие крепостных крестьян как собственников. Не то, чтобы крестьяне были лишены собственности (издатель журнала «Беседующий гражданин» М.И. Антоновский в конце 80-х годов XVIII века писал: «Крестьянин каждый имеет свою собственность... Что крестьянин вырабаты­вает или ремеслом своим достает, остается точно ему принадлежащим. Тем владеет он во всю жизнь свою спокойно, отдает в приданое за дочерьми, оставляет в наследство. Без такой свободы и безопасности не мог­ли б крестьяне наживать по сто тысяч рублей и более капитала, чему есть много примеров в России»27). Но «такая собствен­ность основывалась на традиционном праве, скреп­ленном устным договором, так как большинство кресть­ян не умели писать. Если их помещик оказывался бессовестным человеком, то он, невзирая на свидете­лей, мог отнять имущество крепостного».

Елисеева отмечает и относительное неполноправие дворовых по сравнению с крестьянами деревень и сел. «Жестокому обращению хозяина-самодура в первую очередь подвергались слуги, бывшие под ру­кой. Газетные объявления о продаже касались именно холопов. Между крестьянином и барином стоял мир, их отношения не были прямыми. Что же касается дво­рового, то он, вступая с владельцем в повседневный контакт, полностью зависел от его настроения» (Елисеева, 413).

Но эти оговорки не меняют общего впечатления благополучия на фоне убедительного повествования о «семейных отношениях» барина и крепостных, особенно тех самых дворовых. Этому не противоречит и великая русская литература. А Елисеева подкрепляет впечатление вновь показаниями «хорошо изучившего столичные порядки Сегюра»: «”Роскошь, обременительная для дворян и грозящая им разорением, если они не образумятся, это – многочис­ленная прислуга их. Дворовые люди, взятые из кресть­ян, считают господскую службу за честь и милость; они почитали бы себя наказанными и разжалованными, ес­ли бы их возвратили в деревню. Эти люди вступают между собою в браки и размножаются до такой степе­ни, что нередко встречаешь помещика, у которого 400 и до 500 человек дворовых всех возрастов, обоих по­лов, и всех их он считает долгом держать при себе, хоть и не может занять их всех работой”28.

Выше мы показали, что крестьяне вовсе не жаждали переходить в дворовые. Но и холопы, научившись ка­кому-либо некрестьянскому труду: став садовниками, псарями, парикмахерами, поварами – отнюдь не хоте­ли возвращаться к сельским будням. Их кругозор рас­ширялся, а профессия, полученная в барском доме, могла в случае чего прокормить» (Елисеева, 438).

Елисеевой вторит такой серьезный, профессиональный историк, как А.Б. Горянин, который в интернет-статье «Загадки крепостного права» пишет: «Под впечатлением крестьянской войны власть четверть века не повышала налоги (что в условиях ползучей инфляции означало их снижение), а помещики не повышали ренту. “Большинство русских подданных живет лучше, чем огромное большинство населения во Франции, Германии, Швеции и некоторых других странах. Это можно сказать о всех классах”, – таков вывод англичанина Уильяма Тука (Took), автора вышедшего в 1799 году двухтомного исследования о тогдашней России. Е.В. Тарле собрал целую небольшую антологию высказываний европейских современников Тука, пришедших к тем же выводам. Лучший дореволюционный знаток вопроса Василий Иванович Семевский (1848-1916), историк народнического направления, автор капитальных трудов “Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX века” и “Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II”, показал на фактах и цифрах, что благосостояние русского крестьянина второй половины XVIII века было выше, чем немецкого и польского, и вряд ли уступало французскому».

Завершить этот раздел хочу цитатой из Пушкина, который в критиче­ской заметке «Путешествие из Москвы в Петербург» писал: «Вообще повинности в России не очень тягост­ны для народа. Подушная платится миром. Оброк не разорителен (кроме в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности умножа­ет корыстолюбие владельцев). Во всей России поме­щик, наложив оброк, оставляет на произвол своему крестьянину доставать оный как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу. И это называете вы рабством?»29.

1 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. – М., 1987. – С. 227.

2 Эдмон и Жюль де Гонкур. Дневник. Записки о литературной жизни. – М., Худлит, 1963. – Т. 2, с. 168.

3 Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию. – В кн.: Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. – Смоленск, Русич, 2003. – С. 356. – Справедливости ради надо заметить, что поединки на Руси (т.н. «Божий суд») были предусмотрены судебной системой, но, конечно, не походили на европейскую дуэль.

4 Там же, с. 362.

5 Там же, с. 364.

6 Там же, с. 365-366.

7 Вяземский П.А. Московское семейство старого быта // Русские мемуары. 1800-1825 гг. – М., 1989. – С 544.

8 Вообще, не стоит преувеличивать данный аспект дворянского быта. «Дворянское общество сквозь пальцы смотрело на связи с крепостными. У кого их не было? Но вот завес­ти в имении целый гарем – считалось делом из рада вон выходящим. Тот факт, что современники специ­ально обращали внимание на подобные случаи, гово­рит о их заметности на общем фоне. Наличие гарема у генерала Измайлова, как мы помним, вызвало жалобу крепостных императору» (Елисеева, 450).

9 Как известила Счетная палата, гонорар поэта за «Евгения Онегина» в пересчете на современные деньги составил 10,5 млн руб., если исходит из стоимости 1 кг говядины тогда и сейчас (http://www.aif.ru/money/mymoney/gonorar_pushkina_za_evgeniya_onegina_pereschitali_na_sovremennye_dengi)

10 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России. – М., 1987. – С. 272.

11 Сегюр Л., де. Пять лет при дворе Екатерины II… – С. 148-158.

12 Cochrane J.D., captain. Narrative of a Pedestrian Journey through Russia and Siberian Tartary. – L., 1824. – P. 68.

13 Миранда Ф., де. Путешествие по Российской империи. – М., 2001. – С. 214-217.

14 Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву // Столетье безумно и мудро. – М., 1986. – С. 250-251.

15 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России... – Сс. 222, 224, 229-230.

16 Bremner R. Excursions in the Interior of Russia. – L., 1839. – V. 1. P. 154-155.

17 Дашкова Е.Р. Записки. 1743-1810. – Л., 1985. – С. 136.

18 Здесь уместно вспомнить, что примерно 45 % крестьян принадлежа­ло государству. Такие «черносошные» крестьяне считались вольными, имели развитую систему самоуправления и обладали некото­рыми гражданскими правами, например, присягали монарху, посылали депутатов в Уложенную комиссию. То есть в определенном смысле могли влиять на жизнь страны, настаивая на рассмотрении своих проблем (Елисеева, 366).

19 Бильбасов В.А. Исторические монографии. – СПб., 1901. – Т. 3. С. 244.

20 Мадариага И., де. Россия в эпоху Екатерины Великой. – М., 2002. – С. 730-731.

21 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России... – С. 247.

22 Дашкова Е.Р. Записки. 1743-1810. – Л., 1985. – С. 80-81.

23 Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмот из России... – Сс. 277, 273.

24 Фонвизин Д.И. Собрание сочинений. В 2 т. – М.-Л., 1954. – Т. II. Сс. 441, 466.

25 Корберон М.Д. Записки // Екатерина. Путь к власти. – М., 2003. – С. 174.

26 См. в кн.: Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. – Смоленск, Русич, 2003. – С. 449-450.

27 Антоновский М.И. Новейшее повествовательное землеописание // Радищев. Материалы и исследования. – М.-Л., 1936. – С. 250.

28 Сегюр Л., де. Пять лет при дворе Екатерины II… – С. 148-157

29 Пушкин А.С. Собрание сочинений. – М., 1962. – Т. VI. С. 433.

Яндекс.Метрика