28
Сб, нояб

Апология дворянства. Классовый антагонизм

Не в парламент пошел бы освобожденный русский народ,
а в кабак побежал бы он, пить вино, бить стекла и вешать дво­рян.

В.Г. Белинский

Сразу договоримся: классовую борьбу не Маркс с Энгельсом выдумали, она в природе вещей с доисторических времен у всех народов, так или иначе использующих эксплуатацию человека человеком. Кроме разве что индийцев, чье кастовое устройство общества настолько совершенно внутренне, что в принципе исключает классовую борьбу.

Был ли в России классовый антагонизм между крестьянами и дворянами? Вне всякого сомнения, как и в любой нормальной, порядочной стране. И имел под собой основания с глубокой древности, но… лишь до Крестьянской реформы 1861 года, после которой утратил их в реальности. Зато в массовом сознании, в воображении крестьян, распаленном пропагандой революционеров, они оставались затем до конца, увы.

В рассуждениях современных историков (Соловья и Сергеева в том числе) о крестьянском вопросе в России ХХ века всегда проступают несмываемые клейма советской, большевистской идеологии. Согласно которой крестьянство – «народ»! – априори всегда и во всем право, а дворянство – нет. Идеология лживая, фальшивая, самой же Советской властью опровергнутая по отношению к жестоко сокрушенным ею крестьянам. Но – не по отношению к дворянам: тут она всегда была последовательна.

Характерный пример такой советской «народнической» (псевдонароднической) идеологии – великолепная во всех иных отношениях статья доктора исторических наук, руководителя группы по истории аграрных преобразований в России ХХ-го века Института российской истории РАН (с 1992 г. по 2004 г.), профессора В.П. Данилова «Крестьянская революция в России, 1902-1922 гг.»1. Статья чрезвычайно важна для понимания русской истории ХХ века вообще и всех ее революций в частности. Однако шоры народничества, в самом скверном смысле слова, плотно сидят на глазах исследователя, который, например, пишет: «Россия вступила в XX в. с сохранением помещичьего землевладения при крестьянском малоземелье… с политическим господством помещиков в деревне, с крестьянским бесправием, доходившим до административной (без суда) высылки из родных мест и даже телесных наказаний – прямого пережитка крепостного рабства».

Но надо ли так сгущать краски? Ведь к 1916 году уже вовсе не дворяне, а крестьяне засевали 89,3 % всех земель на правах собственников и арендаторов и владели 94 % сельскохозяйственных животных. И что же, надо было вообще всю оставшуюся землю, чуть более 10 %, отнять у дворян и отдать крестьянам? Это почему же и за что же? И чем прикажете кормиться оставшимся в деревне дворянам, которые по-прежнему пребывали и служивыми защитниками отечества, и главной опорой его стабильности, и лучшими представителями русской культуры Серебряного века? Или им не обязательно было кушать и прилично одеваться?

А каким-таким крестьянам следовало передать в деревне отнятое у помещиков «политическое господство»? Кулакам? Но когда к ним перешла даже только экономическая власть, это сразу стало нестерпимо для остальных, для подавляющего большинства. Или комитетам бедноты, «комбедам», как это сделали большевики? Но это с неизбежностью кончилось «раскулачиванием» и новым, «социалистическим», закрепощением в колхозах, т.е. гибелью крестьянства как класса. Антагонизм в каждой деревне между кулаками и беднотой был покруче и пострашней крестьянско-дворянского…

Данилов – певец крестьянской революции в России, ее оправдатель и защитник. Он прекрасно сознает обусловленность этой революции реформами Александра II (Крестьянской, в первую очередь), но ответственность возлагает не на реформаторов и, само собой, не на крестьян, а – на дворян. Он пишет: «Реформы 1860-х годов, получившие название "освободительных", были призваны развеять, наконец, призрак "пугачевщины" стоявший перед самодержавно-помещичьей Россией… Однако именно с этой задачей реформы не справились, во-первых, поскольку были вынужденными. Во-вторых, реформы оказались слишком подчиненными эгоистическим интересам дворянства, что проявилось, прежде всего в "отрезках" крестьянских земель помещикам, в выкупных платежах и сохранении на неопределенный срок “полукрепостного" временно-обязанного состояния крестьян по отношении к своим бывшим владельцам».

Очевидно, всем дворянам надо было поголовно покончить с собой, включая женщин и детей, чтобы избежать обвинения в классовом эгоизме, с одной стороны, и жуткой голодной смерти – с другой. Известное дело: «лишние люди»…

Данилов – замечательный, много знающий, мыслящий, глубокий историк, но его социальная философия оказалась подвержена чудовищным искажениям, что более или менее свойственно и остальным нашим ученым обществоведам советской выделки. Таким же горячим народолюбцем, стоящим за интересы «Земли» против интересов «Власти», был и учитель Сергея Сергеева, также замечательный ученый-историк А.Г. Кузьмин, заразивший как видно, своими идеями ученика. Но при ближайшем рассмотрении примитивность, недалекость мышления наших доморощенных эгалитаристов народнического закваса просто вопиет. Их великолепие как знатоков предмета уничижается их же ничтожеством как исторических мыслителей. Их понимание сути дела катастрофически отстает от знаний, не соответствует им.

Сказанное отлично устанавливается при осмыслении проблемы т.н. «русских» революций и Гражданской войны в России. Крестьянский вопрос в России – ключевой для этого задания, и тут тема крестьянской революции и крестьянской войны, убедительно раскрытая Даниловым, является самой важной. Обратимся к ней.

* * *

Когда началась революция в России ХХ века? В 1905 году? В 1917? Была ли она социалистической, пролетарской? Не верно ни одно из этих предположений.

Общественные потрясения резко начались в 1902 году, когда вместо единичных крестьянских выступлений, постоянно случавшихся год от года, с которыми Россия и ее власти в общем-то привыкли справляться, возникло нечто совершенно новое. Оно, как указывает Данилов, «состояло в том, что выступление крестьян одного селения по самому заурядному поводу (непомерно высокие цены за аренду земли и непомерно низкие цены за рабочие руки, скверные условия труда, произвол и т. п.) служило детонатором для выступления крестьян в соседних селениях, а эти в свою очередь детонировали выступления в других… Новым и неожиданным явился также радикализм крестьянских настроений к требований. Многие выступления сопровождались захватами помещичьих земель, взломом хлебных амбаров и вывозом зерна, поджогами усадеб, часто принимали характер восстаний с открытым сопротивлением полиции и даже войскам. Сразу же со всей ясностью обнаружилось, что сила и масштабы крестьянского движения резко возросли, а характер радикализировался…

Полтавская и Харьковская губернии, выделявшиеся помещичьим засильем и крестьянским малоземельем, сыграли решающую роль в событиях 1902 г. За март – начало апреля крестьянское движение охватило здесь 165 селений, оказались разрушенными 105 помещичьих экономий. Движение было подавлено с использованием войск. Случались и прямые столкновения, и огнестрельные залпы по толпе с убитыми и ранеными.

Волна крестьянских выступлений в 1902 г. прокатилась и по другим губерниям Украины и России, отмечавшимся высокой концентрацией помещичьего землевладения – Киевской, Черниговской, Орловской, Курской, Саратовской, Пензенской, Рязанской… Всюду отмечались небывалые раньше решимость в поведении крестьян и радикализм их требований».

Данилов делает далеко идущий вывод, с которым приходится согласиться: «В России начиналась крестьянская революция, на основе которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая большевистскую революцию в октябре 1917 г.». Именно так оно и было: крестьянская революция, крестьянская война действительно послужила основой для победной иудео-большевистской революции, имевшей совсем другие истоки и движущие силы, другую логику и другие задачи. По каковой причине русская крестьянская революция в конечном счете обратилась против себя самой и нанесла чудовищной силы удар по тому самому русскому народу, во имя которого, якобы, совершалась и именем которого была прикрыта и освящена. По самим же крестьянам не в последнюю очередь.

Крестьянская революция, начавшаяся, как установлено выше, еще в 1902 году, подняла в дальнейшем две большие волны. Первую – в 1905-1907 гг. (за этот период зарегистрировано всего 7165 крестьянских выступлений; было уничтожено до 4 тыс. дворянских усадеб – примерно 10 % от общего количества). А вторую, выразившуюся в Февральской и Октябрьской революциях и Гражданской войне (особенно ярко – в «махновщине») и окончившуюся победой большевиков, – в 1917-1920 годы. Пять миллионов человек в одной только Красной Армии, не считая махновцев, григорьевцев, семеновцев, вообще украинских, сибирских и приамурских партизан и прочих участников (имя им легион), были, в основном, из крестьян.

Волны крестьянской революции, лишь постепенно затухая, шли и далее, выражаясь на этот раз уже в противоборстве с Советской властью, с большевиками (самый известный эпизод – «Тамбовское восстание», но вообще счет эпизодов идет на сотни). И свое окончательное завершение крестьянская война (проигранная, как и положено, крестьянами государству) нашла в 1930-е годы в раскулачивании, коллективизации и новом закрепощении на сей раз уже советских крестьян. Кровавая эпопея «Земли и Воли», замешанная на вековечной русской крестьянской утопии, закономерно выказала всю свою тщету.

* * *

На поверхности крестьянской революции и крестьянской войны долгое время исследователи обнаруживали одну главную причину: классовый антагонизм между крестьянами и помещиками. Действительно, после Февраля «к началу полевых работ основная масса помещичьих имений была сметена. Фактическим захватом части помещичьих земель было прекращение выплаты крестьянами арендной платы, осуществленное повсеместно. Крестьянское отрицание прошлого стало предельным. Оно находило выражение, прежде всего, в стремлении смести помещичьи имения так, "чтобы некуда (им) было возвращаться, … чтобы не были они здесь совсем". И теперь при разгроме усадеб крестьяне не останавливались перед расправой с владельцами, если они оказывали сопротивление» (Данилов).

Не знаю, как Сергеев, а я в этой вакханалии насилия, грабежа и вандализма по отношению к российским помещикам не виду ничего справедливого, а только проявление хищнического инстинкта разнузданного, осмелевшего от безнаказанности и забывшего Бога хама.

Организаторы революции и их советские наследники и последователи всячески преувеличивали и подчеркивали этот классовый антагонизм, играли на нем. Вся большевистская пропаганда – революционный плакат, агитационный фарфор, «война памятников», театр, кино, радио, литература и пресса – неустанно твердила о дворянах и помещиках как главных врагах «трудового народа», крестьянства, якобы готовящих реставрацию монархии и чуть ли не крепостного права. Описывая Октябрьскую революцию в поэме «Хорошо!» Владимир Маяковский нашел такие слова:

Но-жич-ком по горлу – чик! –

Лютого помещика:

Господин по-ме-щи-чик,

Собирайте вещи-ка!

Какие уж там в 1917 году могли быть «лютые помещики»?! Но телега красной пропаганды привычно ехала по накатанной колее, легко доезжая до крестьянского нутра, облеченного в солдатскую шинель или матросский бушлат. Поверхностность и несправедливость идеи классового крестьянско-дворянского антагонизма была столь же велика, как и ее действенность.

В чем же подлинная причина крестьянской революции, крестьянской войны? Конечно, факт крестьянского малоземелья в исторически исконной России (не считая Урал, Сибирь и Дальний Восток) не вызывает сомнений. Но откуда этот факт возник, ведь еще недавно, при Екатерине II, ничего подобного не было? Разве помещики начала ХХ века были в том виновны? Разве они «заедали крестьянский век»? Конечно, нет. Они и так за полвека порастеряли почти все свое былое земельное богатство.

Дело в другом. За какие-то сто лет, к началу ХХ века, население благополучной России выросло втрое, в том числе крестьяне сильно размножились числом2, а ведь на территориях их вековечного проживания земли-то не прибавилось. (На это справдливо указывает и Валерий Соловей, о чем говорилось выше.) Понятно, что неограниченное дробление крестьянских наделов вело к их критическому измельчанию, и это кончилось тем, чем и должно было: малоземельем и голодом крестьян. Но понятно также, что даже «отняв и поделив» еще остававшуюся у помещиков землю, те несчастные 10 процентов с небольшим, данную проблему было решить невозможно. Яростное продолжение крестьянской войны после того, как крестьяне уже поделили и присвоили себе помещичьи земли, свидетельствует именно об этом.

Мы должны четко разграничивать подлинные причины крестьянской революции, крестьянской войны в России первой четверти ХХ века – и примитивное марксистское пропагандистское объяснение всего этого через классовую борьбу крестьян и дворян.

Демографический стремительный рост сельской России в XIX веке и нарастающий процесс ее капиталистического расслоения и раскрестьянивания – вот что каждодневно порождало крестьянские тревоги и вожделения, вот в чем были подлинные истоки революционных изменений. И запоздалые попытки столыпинского правительства предотвратить революцию за счет вывоза крестьянских семей на свободные земли Сибири и Туркестана были совершенно правильно устремлены на преодоление названных причин. Но эти меры уже не могли спасти режим, не способный, по своему слабоволию и христианскому гуманизму, на такие радикальные и очень жестокие методы раскрестьянивания, к которым впоследствии с успехом прибегло нерусское и антирусское правительство безбожников-большевиков. В условиях экстренной модернизации (индустриализации, урбанизации, освоения новых земель и проч.) 86-процентному крестьянскому сектору населения России предстояло сократиться до 12 процентов в неслыханно короткий срок: за какие-то семьдесят лет. Колоссальная человеческая энергия, высвобождающаяся в процессе раскрестьянивания, несла в себе потенциал чудовищного социального взрыва, с которым царское правительство справиться не могло в силу воспитания и верований.

Данилов верно и хорошо написал и об этом: «Десятки и сотни тысяч обездоленных выбрасывались из деревни в город, который не мог их принять, или отправлялись столыпинскими переселенцами в далекие края, где слишком многие оказывались еще в худшем положении, возвращались "обратниками", вконец разоренными и отчаявшимися. К ним следует добавить массы "иногороднего" крестьянства в казачьих областях и ряд других категорий сельского населения. Все они – и те, кто оказался в городе, и те, кто остался в деревне в состоянии скрытого аграрного перенаселения, сыграют активную роль в новой революции и внесут немалую долю насилия в грядущие события». Взрывчатый и горючий материал социальных потрясений стремительно накапливался.

Сказанного достаточно, чтобы понять: пресловутый классовый антагонизм крестьян и дворян в начале ХХ века – это всего лишь поверхностное, витринное явление, не более того, заслоняющее собой глубинную суть вещей, породившую революцию и смену строя. Но это «витринное» явление, отразившись в психологии миллионных масс, породило, однако, страшные, возможно непоправимые для русской нации последствия в виде тотального избиения ее веками рощеной биосоциальной элиты.

Послушать Соловья и Сергеева, так это избиение было оправдано некими высшими интересами и справедливыми чувствами простого русского народа. Думается, дело обстоит прямо противоположным образом.

* * *

Здесь уместно обрушить очередной застарелый миф об Октябрьской революции как революции, якобы, социалистической. На деле же она не была ни революцией, ни социалистической – как та морская свинка, которая и не свинка, и не морская.

Дело в том, что этот миф тоже связан с идеей противостояния «революционного крестьянства» и «консервативного, монархического дворянства» как двух главных противоборствующих сил Гражданской войны. Но стоит только вглядеться получше, и видно, что все это вовсе не так.

Во-первых, с дворянством в принципе покончили еще реформы Александра Второго. К 1917 году русские дворяне никакой реальной политической силой уже не были, никаким реальным классовым ресурсом не обладали, кроме своих физических сил и жизней (что и показала в высшей степени наглядно Гражданская война). Монархия сознательно и бессознательно стремилась к этой цели и закончила двухсотлетнее противостояние с русским дворянством именно тем, что низвела его и подорвала, лишила перспектив. Тем самым лишив себя наиболее надежной и верной опоры.

Во-вторых, большинство дворян в предреволюционной России имели уже не родовое, а жалованное, выслуженное дворянство, были выходцами из народа, из тех же крестьян зачастую, как мой прадед. Ничего «антинародного» в них не было. Русское дворянство, благодаря введенной Петром Табели о рангах (1714), было – подчеркну! – не просто социальной, но биосоциальной элитой русского народа. А это колоссальная разница, отличающая русское дворянство от европейской родовой аристократии.

В течение двухсот лет оно принимало в свой состав все самое лучшее, что только мог предложить русский национальный генофонд. Из этого процесса были выключены (хотя и не вполне) только крепостные крестьяне, черносошные в нем тоже участвовали. Все самые умные и одаренные, самые инициативные и пробивные, самые целеустремленные и смелые русские люди, достигнув по службе или по учебе определенного ранга, получали вначале личное, а там и потомственное дворянство.

Их численность и удельный вес в составе сословия постоянно возрастали по сравнению с представителями древних дворянских родов. Уже к концу первой трети 19 века новым, жалованным дворянам принадлежало более 60 % помещичьих земель, а ведь приобрести землю мог далеко не бедняк. Из дворянских литераторов XVIII века (653 человека) каждый пятый был дворянином по выслуге. Российские вузы, армия, флот, бюрократическая система ежедневно поставляли этому сословию все новые кадры. Ни в одной европейской стране не было такого, чтобы человек, закончивший академию художеств или университет, автоматически получал дворянское звание, а в России было именно так. Элита не отгораживалась от народа, элита пополнялась выходцами из всех сословий за личные заслуги, это очень важная подробность.

Сардинский посланник в России Жозе де Местр, известный своей наблюдательностью, писал графу де Валезу о наших порядках: «Дворянское звание лишь помогает достичь чина, но ни один человек не занимает выдающегося положения благодаря одному лишь рождению; это и отличает сию страну от всех прочих (выделено мною. – А.С.)».

Дворяне, спору нет, занимали высокие места в армии, полиции, администрации, но эти места всегда ведь кто-то занимает, и на всех желающих мест не хватает. Востребуют самых подготовленных. Хотя и тут крестьяне умудрились «подвинуть» дворян. К примеру, в результате выборов 1906 г. почти 54-55 % губернских выборщиков по первой курии составили преимущественно дворяне, однако уже 30 % – крестьяне.

Обрушивая миф о противостоянии, о непримиримом противоречии «простого народа» и, якобы, «антинародного дворянства», следует особо сказать о дворянстве на военной службе, которое считалось главной опорой режима.

Накакнуне Первой мировой, в 1912 г. выходцами из дворя­н было уже только 36,3 % офицеров (правда, в основном, высшего ранга), но 25,7 % – выходцами из крестьян. В годы войны доля офицеров из разночинной и крестьянской среды еще более выросла: около 220 тыс. человек было произведено в прапорщики, в том числе из унтер-офицеров и солдат. Как указывает в своей основополагающей монографии А.Г. Кавтарадзе: «Свыше трех четвертей (!) офицеров военного времени по своему общеобразовательному цензу, военному образованию, опыту службы и боевому опыту не могли быть поставлены в один ряд с кадровыми офицерами»3. Между тем, к осени 1917 г. в пехотных полках кадровые офицеры составляли лишь 4 % от всего офицерского состава, а остальные 96 % «были офицерами военного времени»4. Однако все они могли в свой черед претендовать на дворянство. Таким образом, мы видим: на исходе войны это уже во многом было совсем другое сословие.

Что произошло с этим контингентом (называть его по-прежнему сословием не поворачивается язык) в условиях Октября 1917 года, как он отреагировал на роковые события? «Из находившихся в двух столицах нескольких десятков тысяч офицеров против Октябрьской революции сразу же выступили максимум четыре сотни офицеров… Из 250-тысячного офицерского корпуса сразу же выступили против Октябрьской революции с оружием в руках максимум 5,5 тыс офицеров (т.е. менее 3 % от их общей численности)»5. Следует помнить при этом, что Германская война все еще продолжалась, и большинство честных офицеров просто не смело дезертировать, считая своим долгом защищать от немцев Россию; тем самым они оказались в заложниках у новой власти, у большевистского Кремля. Массового саботажа не было ни в Военном министерстве (в отличие от министерств финансов, просвещения и пр.), ни в Генштабе, ни в Военной академии, ни в Ставке, ни на фронтах.

Офицерство в массе своей неверно определилось по поводу главного врага России, предпочтя немцам еврейских революционеров, большевиков, которым и стали служить. Это была фатальная ошибка. К примеру, когда Моисей Володарский и Моисей Урицкий – ну, кто же еще! – выступили 22 февраля 1918 года с обращением «Ко всем кадровым офицерам», взывая к патриотизму, воинской чести и сословному долгу, «откликнулись сотни и тысячи бывших генералов и офицеров, которые, не являясь сторонниками нового общественного строя (мило! – А.С.), добровольно вступили в Красную Армию»6. Застрельщиками при этом выступили генштабисты, дружно подавшиеся в подручные к Склянскому, Подвойскому, Крыленко, Дыбенко, Троцкому и Кº.

Вскоре, когда, с одной стороны, уже разгорелась Гражданская война, а с другой стороны, был заключен Брестский мир с немцами (март 1918), у офицерства дореволюционного чекана не осталось никаких видимых оправданий для работы на большевиков. Всем им, чести своей ради, следовало как минимум уйти в отставку, а лучше – податься к Деникину на Дон и Кубань. Без военспецов старой выучки большевикам было бы не создать Красную Армию, регулярную и победоносную. Но все случилось совсем не так. «В Красной Армии к концу Гражданской войны служили 75 тыс. военных специалистов – бывших генералов и офицеров, основную массу которых (свыше 65 тыс. человек) составляли бывшие офицеры военного времени»7.

«Антинародное русское дворянство»?! Какая ерунда!

Таким образом, мы видим, что для разведения по разным политическим и нравственным полюсам русского народа, с одной стороны, и русского дворянства – с другой, как это делают Соловей, Сергеев и иже с ними, нет реальных оснований.

Более того, скажу без преувеличения: к концу царского режима русское дворянство представляло собой в генетическом отношении сливки сливок русского народа. Его, как уже говорилось, биосоциальную элиту, столетиями вбиравшую в себя лучшие народные соки. Это факт, и малейшему сомнению не подлежащий.

Как ни парадоксально, но русское дворянство было самым народным из всех дворянств мира. Эта мысль покажется поначалу странной, быть может, но было именно так. «Народное дворянство» – это не оксюморон, а живая реальность российской жизни накануне революции. Дворяне тех лет – это вовсе не сословие угнетателей: крепостного права уже не было более 50 лет, основная масса дворянства были служивые люди, в том числе офицеры, инженеры, врачи, священники и учителя. Это уже ни в коей мере не были хозяева жизни, хозяева страны. Обеднение, разорение дворянства после Великой Реформы 1861 года развивалось стремительно и неотвратимо. Как общественно-экономический класс русское дворянство сошло с исторческой сцены задолго до революции. Никого угнетать оно не могло, даже если бы хотело.

* * *

Скажем правду: имперское дворянство не было только русским. Не только социальный, но и национальный состав дворянства и интеллигенции оказался к 1917 году сильно размыт. К примеру, немцы составляли очень важную часть императорской власти, временами – до 30% должностей в высшем аппарате, особенно в МИДе, армии и полиции. На втором месте были поляки. Преуспевали названные народы и в российском бизнесе, следуя за евреями и конкурируя с ними. Чрезвычайно выразительная иллюстрация к сказанному – борьба за сердце наследника престола, будущего императора Николая Второго, разыгравшаяся между полячкой Матильдой Кшесинской и немкой Алисой Гессенской; русским девам в этой борьбе места не нашлось (как, впрочем, и еврейкам).

Почему так вышло исторически? Дело в том, что русская дворянская элита была создана реформами Петра Первого. Она властно управляла Россией с начала царствования Елизаветы Петровны и даже свергала и казнила царей, пытавшихся уводить Россию с национального пути (Брауншвейгскую династию, Петра Третьего, Павла Первого). Но после фатально неудачного восстания декабристов – очередной попытки откорректировать судьбу страны – она вся в целом попала под политическое подозрение и была отодвинута от рычагов управления. Потесненная и даже отчасти замещенная, в основном, немцами и поляками – с монаршего произволения, разумеется.

На засилие инородцев в ряде элитных секторов общества накануне революции указывал, к примеру, великий идеолог русского национализма Михаил Меньшиков8. В наши дни данную тему убедительно раскрыл в отношении немцев и поляков мой оппонент Сергей Сергеев9, выразительные штрихи насчет поляков добавил Олег Неменский. Ниже об этом явлении будет сказано подробнее.

Эти обстоятельства (засилие немцев и поляков) сыграли, конечно, некоторую роль в отчуждении русского народа от российской элиты и послужили одним из катализаторов революции. Но относить этот факт следует не столько к «крестьянско-дворянскому антагонизму», сколько к конкуренции национальных секторов российской элиты. Конкретно, к триумфальной победе над Россией еврейских революционеров, для которых это было также победой в конкурентной борьбе за место хозяина России. Недаром победившая юдократия не терпела никого из бывших хозяев страны: немецкая элита (офицерство, в том числе) исчезла в России после революции как этнокласс, по большей части эмигрировав в Прибалтику и Германию, а польская, не отъехавшая в новую Польшу, была в значительной мере уничтожена.

Надо признать: до конца обрусеть российской военной и административной элите накануне революции так и не удалось, реванш русских во власти не состоялся. Однако по мере приближения к роковой черте Октября процесс обрусения и генеалогического сближения дворянства с народом только усиливался. Госаппарат и армейское офицерство станови­лись все более демократическими по способу своего комплек­тования, а значит, и более русскими по составу. Говоря откровенно, царизм, открыв путь вначале всем демократическим массам в дворянство, а затем крестьянам в вузы, предельно демократизировал к 1917 году и дворянство, и интеллигенцию. Нанеся тем самым себе не единственный, но смертельный удар.

Отказ от кастового принципа в классовом строительстве дорого обошелся русской монархии в конечном счете. Сравним: в Германии социалистическая революция была успешно задушена именно немецким офицерством, представлявшим собой сплоченную по классовому и национальному признаку касту. А вот российское дворянство, в отличие от немецкого, не справилось с подобной миссией. Прежде всего потому, что не обладало столь же сильной кастовой солидарностью, было размыто как социально, так и национально. Вот и результат. Известно: чума еврейской революции равно обрушилась как на Германию, так и на Россию. Но немецкие офицеры спасли свою родину, а русские – спасли чуму.

* * *

Вот тут как раз и пришло время сказать несколько слов о сути так называемой Октябрьской социалистической революции. Что это было, и какую роль играли дворяне и крестьяне в ее пришествии и судьбе.

Дворяне всегда массово поддерживали монархию и лично царя. Но ведь и крестьяне, между прочим, – тоже. Так было, пока сам царь не отрекся от трона и своего народа в Феврале 1917 года.

К этому моменту царь умудрился восстановить против себя буквально все слои и сословия России, включая даже собственную родню и собственный генералитет. Все чаяли решительных перемен, торопили роковой момент. И тут русское дворянство не исключение: оно в целом было недовольно царем, стремительно утрачивало свою к нему лояльность, фрондировало, не доверяло, как и почти вся интеллигенция. В грядущей смуте оно провидело для себя (как и вся русская элита в целом, включая теперь уже и верхушку бизнесс-класса и профессиональных политиков) возможность реванша, возможность исправить последствия катастрофы на Сенатской площади. Возможность вновь, как в XVIII веке, встать у руля России, отодвинув от него как монарха (слегка), так и ненавистных исторических конкурентов – немцев, поляков, евреев. Ослепленные надеждами, многие русские дворяне ждали от революции обновления, открытия новых путей в «светлое будущее» буржуазной демократии, ограниченной монархии. Приветствовали конституцию 17 октября 1905 года, а впоследствии – Февральскую революцию. Сеяли ветер, не думая о грядущей буре.

Конечно, с дворянами Октябрьская революция покончила решительно, но не как с защитниками феодального строя, какового уже давно не было в помине. Кстати, сами-то дворяне в своем большинстве вовсе не ставили таких политических целей: вернуться к феодальному строю, реставрировать монархию. Влиятельные дворяне, включая даже некоторых Романовых, были среди заговорщиков, интриговавших против Николая II и приведших его к отречению, дворяне были активными деятелями Февральской революции, буржуазно-демократической по содержанию. Дворяне не саботировали службу при Временном правительстве, как потом при большевиках. Они ратовали за «прогрессивное» (буржуазное) развитие России, а потом, в Гражданскую войну, шли в бой и умирали за Учредительное собрание и парламентскую республику – исключительно буржуазные институты. Вот характерный эпизод Гражданской войны: офицерский заговор против главнокомандующего генерала П.Н. Врангеля, которого заговорщики обвиняли в недостаточном монархизме, был раскрыт и подавлен, успеха иметь не мог. Словом, буржуазно-демократическая революция и соответствующий строй дворян в целом устраивали.

А вот крестьяне-то, как раз, повели себя очень антибуржуазно: воспользовавшись тем, что Временное правительство ни в малой степени не контролировало ситуацию в деревне, они немедленно после Февраля начали не только захват последних помещичьих земель и тотальное разорение усадеб, но и – что самое главное! – дележку частновладельческих земель зажиточных, «обуржуазившихся» крестьян. Заметьте: к концу 1917 года большинство земель, ранее закрепленных в собственность, оказалось уже заново переделено между крестьянами, причем по уравнительному принципу.

Так что приходится признать непреложное: феодальная реакция на буржуазно-демократическую Февральскую революцию исходила вовсе не от бывших феодалов. Она исходила снизу, от того самого «народа» (читай: крестьянства), освобожденного от крепостного права, но столкнувшегося лицом к лицу с капитализмом, испугавшегося и возненавидевшего его. И возмечтавшего развернуть обратно ход истории.

Потому что для крестьян феодализм, при котором они ели досыта и нормально плодились, не думая о том, что будут есть завтра (ибо в случае неурожая их был обязан прокормить помещик), был на самом деле куда более сродным общественным строем, чем безжалостно уничтожавший их капитализм, поставивший голодную смерть в повестку дня в деревне.

Подытожу. Октябрьскую революцию 1917 года следует называть правильно: Великая Октябрьская феодальная контрреволюция. Потому что она:

– во-первых, явилась явной и полной контроверзой конкретно и непосредственно Февральской буржуазно-демократической революции, феодальной реакцией на нее;

– во-вторых, была направлена вообще против буржуазных преобразований в России, против больших, но непрочных завоеваний капитализма, и не остановилась, пока не истребила дотла буржуазию, в том числе деревенскую – кулака;

– в-третьих, установила жесточайшее табу на любые проявления «буржуазности» не только во всей экономике, но и в образе жизни;

– в четвертых, победно завершилась реставрацией феодализма (социал-феодализма) в деревне и новым закрепощением «социалистического» крестьянства в обмен на «барскую заботу» ЦК КПСС; заодно были закрепощены и рабочие с интеллигенцией, но это уж издержки общего процесса…

Точку в истории с крестьянской феодальной контрреволюцией поставила коллективизация, истребившая без остатка сельский капитализм, а с ним и крестьянство как класс.

Зная тяжелую и горькую судьбу русского крестьянства, да и вообще русского народа, постигшую их – хоть и заслуженно! – после установления их «родной» Советской власти, уместно охарактеризовать действия контрреволюционеров, белогвардейцев как защитников и крестьянства, и народа в целом, в конечном счете. Позволив большевикам уничтожить этот слой и сам массово и активно поучаствовав в этом уничтожении, простой русский народ остался беззащитным и навлек на свою голову, в свою очередь, жестокое и беспощадное уничтожение. Глупая мечта о жизни без хозяина дорого ему обошлась. Не захотел жить под «своим» привычным хозяином – оказался под «чужим» со всеми вытекающими из этого тяжкими последствиями.

Это, как понял читатель, к вопросу об «антинародном» русском дворянстве. Так что, оправдывая Октябрь, да еще с позиций «обездоленного дворянством» крестьянства, наши историки, Соловей с Сергеевым в том числе, совершают явную логическую ошибку.

Такая вот диалектика.

* * *

Почему Соловей и Сергеев так сосредоточились на теме классового антагонизма русских дворян и русских крестьян? Думаю, помимо основных идейных установок, ложных или надуманных, сыграл свою роль определенный оптический обман – экстраполяция в ХХ век тех социальных отношений, которые сложились в XVIII первой трети – XIX века, да еще и в искаженной исторической ретроспективе. Справедливости ради надо сказать об этом несколько слов.

Сложнейший русский XIX век невозможно правильно понять, не разобравшись предварительно в XVIII веке. Сознание именно этого обстоятельства и заставило меня в свое время избрать темой своей диссертации эпоху Екатерины и Павла, изучить вообще «столетье безумно и мудро», по выражению Радищева. Много времени я отвел разысканиям по становлению системы образования и производства русской интеллигенции, а также по истории книги, литературы, журналистики и проблеме социодинамики культуры того времени. Ну, а особое внимание, в соответствии с общим замыслом большого труда об интеллигенции, я уделял проблеме ее взаимоотношений с властью, монархией. Прочитал, между прочим, всю русскую прозу, поэзию, журналистику того времени (одних од торжественных свыше 700), много мемуаров и других важных памятников эпохи. Работал и в архиве. И т.д. Так что русский XVIII век для меня – не абстракция и не мозаичная, фрагментарная картина, а вполне живая и, главное, цельная эпоха.

Должен сказать, что эту эпоху совершенно невозможно понять, если опираться на труды либералов начала ХХ века, типа В.О. Ключевского, дорожившего более своей репутацией «прогрессивного» профессора, чем исторической правдой, или присяжных печальников народа типа А.И. Герцена. Который, в частности, писал с публицистическим пафосом: «Две России с начала XVIII столетия стали враждебно друг против друга. С одной стороны была Россия правительственная, императорская, дворянская, богатая деньгами… С другой стороны – Русь черного народа, бедная, хлебопашенная, общинная, демократическая, безоружная, взятая врасплох, побежденная… Что же тут удивительного, что императоры отдали на разграбление своей России, придворной, военной, одетой по-немецки, образованной снаружи, Русь мужицкую, бородатую, неспособную оценить привозное образование и заморские нравы, к которым она питала глубокое отвращение».

В этой сентенции Герцена верно, пожалуй, только одно – указание на органическое неприятие русским народом «привозного образования», вообще светской образованности, о чем свидетельствует история русской книжности и педагогики, и о чем мне приходилось подробно писать в книге «Битва цивилизаций: секрет победы» (М., 2013). Кстати, именно это обстоятельство служит для меня основанием для беспрекословного оправдания петровских реформ, после которых и благодаря которым Россия успела вскочить в поезд европейской цивилизации и в значительной мере разделить глобальный триумф европейцев в трех столетиях кряду. Переход от традиционного русского вероцентризма и образовательного нигилизма к полноценному и светскому просвещению – главное завоевание и заслуга Петра. По необходимости оно затронуло поначалу только верхние классы, но и этого хватило для успеха, подтвержденного в XVIII-XIX вв. нашими многочисленными и убедительными победами над Востоком и Западом.

Все же остальное в данной концепции Герцена – предвзято и односторонне, в полном соответствии с историческим заданием этого оголтелого борца с самодержавием. Однако именно подход Ключевского (единственного, кажется, историка царских времен, которого регулярно печатала Советская власть) и Герцена оказался подхвачен советской историографией, а от нее, как видно, унаследован и преумножен ливенами, хоскингами, лакерами, соловьями и сергеевыми. На самом деле «обе Руси» – и дворянская, и крестьянская – своими трудами и подвигами обеспечивали достижения и победу единой и вечной Руси. Это был нормальный социальный симбиоз. О чем лучше всего свидетельствует тот факт, что все русские без различия сословий и классов плодились, как кролики, за общей теплой пазухой матушки-России, чем и обеспечивалась, кстати, ее имперская политика, шедшая до поры, как видно, русским во благо.

Крепостное право – слишком большая и сложная тема, чтобы разобрать ее в маленьком эссе, поэтому замечу только, что подход тут должен быть взвешенным10. Надо понимать, что русский простой народ всегда был главным ресурсом государственного развития России. До недавнего времени этот ресурс был не только возобновляемым, но и непрерывно растущим, обеспечивающим перспективу. Эксплуатация этого ресурса давала России могущество, а могущество обеспечивало благополучие и возобновление ресурса. Диалектическое единство народа и государства как содержания и формы всегда подспудно осознавалось русскими, обеспечивая тот «латентный патриотизм», о котором так верно и глубоко написал Лев Толстой. Нас по большому счету устраивало такое положение вещей, когда народными трудами и подвигами, порой чрезвычайными, росло и крепло наше государство – единственная эффективная историческая форма самоорганизации русских.

* * *

Есть несколько камней преткновения, о которые обыкновенно спотыкаются историки, рассуждающие о крепостном праве с позиций современного просвещенного гуманиста.

Это, во-первых, «ужасы крепостничества», включая сюда телесные наказания и крепостные гаремы.

По поводу гаремов я отчасти уже высказался выше. Но приведу любопытный аргумент А.Б. Горянина: «Могли ли существовать “помещичьи гаремы”, о которых пишет наш славный лондонский обличитель А.И. Герцен? В такой огромной стране, как Россия, исключить что-либо с порога нельзя, однако поразмыслим над следующим примером. В 1846 году помещик Малоярославецкого уезда Калужской губернии Хитрово был убит своими крестьянками, причем следствие установило, что женщины сделали это в ответ на его домогательства. Но вот что важно, цитирую: “Уездный предводитель дворянства за недонесение о дурном поведении упомянутого помещика предан суду”. То есть, за добрый нрав помещиков отвечали их собратья по сословию. Попуская греху, уездный предводитель рисковал честью и даже свободой. Возможно ли в таких условиях завести “гарем”? В селе, где ничего не скроешь?».

На деле известия о гаремах имеются (например, в отношении дяди пушкинского приятеля Алексея Вульфа), но в единичном количестве и всегда с оттенком скандальности. Другое дело любовницы и даже жены из крепостных, как то было у самого Пушкина в жизни и в повести «Барышня-крестьянка». Но ведь известны и случаи обратного: к примеру, теща поэта Н.Н. Гончарова, живя в своем Полотняном Заводе, имела любовников из крепостных. Где тут «классовый антагонизм»? Не вижу в упор: просто дворяне и крестьяне любили друг друга…

Конечно же, крепостное право, как и любая общественная система, не могло обходиться без злоупотреблений, которые, что характерно, немедленно становились объектом дворянской же сатиры от Фонвизина и Радищева до Грибоедова. И подвергались не только общественному порицанию, но зачастую и правительственным преследованиям, как это видно на примере протитипа пушкинского Троекурова – Льва Дмитриевича Измайлова, о котором Александр I указывал в 1801 году: «До сведения моего дошло, что отставной генерал-майор Лев Измайлов, имеющий в Тульской губернии вотчину, село Хитровщину, ведя распутную и всем порокам отверзтую жизнь, приносит любострастию своему самые постыдные и для крестьян утеснительные жертвы. Я поручаю вам о справедливости сих слухов разведать без огласки и мне с достоверностию донести, без всякого лицеприятия, по долгу совести и чести». После разыскания генерал долго и весьма затратно был вынужден защищаться в судах и даже в Сенате, в итоге стал притчей во языцех и кончил свои дни в немилости, в домашней ссылке. Встречаются в литературе и другие примеры преследования по закону дворян за издевательства над крепостными в XVIII-XIX вв., но – нечасто, поскольку и сами издевательства были редки, в отличие, скажем, от XVI-XVII вв.

Возможно, мне возразят: перечитайте-де Радищева. Но крайне чувствительный и человеколюбивый Радищев, воспитанный поначалу в Пажеском корпусе, а потом «добиравший» просвещение в Париже, далекий от российских реалий, был ими жестоко травмирован по возвращении на родину, с непривычки. Ему возразил Пушкин, некогда и сам писавший в радищевском абстрактно-гуманистическом ключе, но в конце жизни отозвавшийся о предшественнике так: «Сетования [Радищева] на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы»…

Во-вторых – «работорговля». Сверхчувствительного к правам человека демократа Сергеева это особенно сильно травмирует и приводит в горестное недоумение. Уверяя нас, что дворяне не могли продавать себе подобных и при этом составлять с продаваемыми одну нацию, Сергеев явно забыл о том, что эта практика идет на Руси из весьма далеких исторических глубин, когда русы торговали славянскими рабами на рынках, в том числе православного Константинополя. Так выражалась в те далекие века подлинная этническая разница между племенем господ и племенами подданных, в которых действительно просматриваются признаки этноклассов.

Теоретически, если исходить из этого факта, в ходе Октябрьской революции и Гражданской войны должны бы звучать призывы к трудящимся-славянам избавиться от гнета дворян-русов, руси. Подобно тому, как в ходе Французской революции из уст аббата Сийеса, а за ним и других, звучали призывы к галлам (французскому простонародью) избавиться от гнета франков (дворян). Однако ни в 1905, ни в 1917 гг., ни позднее никаких призывов в России к борьбе рабочих и крестьян с инородцами как господствующим классом – или, напротив, с господствующим классом как инородцами – никогда из уст революционеров не звучало11, недаром ни Соловей, ни Сергеев таких примеров не приводят. Зато мы имеем примеры обратного, когда белогвардейская, контрреволюционная пропаганда активно использовала тезис об инородческом засилье в лагере противника («Совдепия держится на жидовских умах, латышских штыках и русских дураках», – уверяла популярная листовка деникинского Освага12).

Все это не только решительно опровергает главный тезис Соловья и Сергеева, но и говорит о том, что этническая «чужесть» русского дворянства и русского простонародья, если и существовала в незапамятные времена ранних Рюриковичей, то давным-давно стерлась, нивелировалась, и к началу ХХ века русские вполне представляли собой нормальную нацию, пусть и разделенную на сословия и классы. Что вообще-то в порядке вещей, поскольку феномен нации подразумевает именно и только этническое, а вовсе не социальное единство.

И еще, по сути дела. Мне уже приходилось высказывать аргументы в пользу рабовладения, которому человечество обязано почти всеми достижениями науки и культуры, которые мы ценим, которыми гордимся13. К сожалению, славяне, в отличие от многих народов мира, не создали своей модели рабовладельческого строя, рабовладельческой цивилизации. Как неоднократно замечалось, овладев в начале I тысячелетия н.э. почти всей Центральной и Южной Европой, славяне нигде никого не поработили, не превратили в «шудр», как это мудро сделали когда-то их ближайшие родственники – индоарии, перевалившие через Гималаи и покорившие Индостан. В чем причина такой славянской дефективности, я не знаю, но мы дорого за нее заплатили и платим до сих пор.

Неумение, неготовность закабалять, порабощать другие народы, с одной стороны, и объективная потребность в рабском труде – с другой: вот та причина, по которой крепостное право в России, распространившееся преимущественно на русских, на славян, стало неизбежностью и приняло во второй половине XVIII века наиболее жесткие формы. Дав затем выразительный рецидив в ХХ столетии.

В-третьих – указ «О вольности дворянства» (февраль 1762), в котором некоторые модерново мыслящие историки, начитавшиеся, возможно, почтенных Руссо и Монтескье, усматривают разрыв какого-то «общественного договора», коим в России никогда и не пахло. Якобы на крестьян этот указ подействовал провокационно, подстрекнув их так же сбросить с себя иго служения монарху и государству, как дворяне-де сбросили свое. И тем самым обострив крестьянско-дворянский классовый антагонизм.

В обоснование данной гипотезы приводят слова из указа Екатерины II «О бытии крестьян в послушании» от 8 октября 1762 года: «Из дел в Правительствующем Сенате довольно видимо, что многие крестьяне, будучи прельщены и ослеплены рассеянными от непотребных и коварных людей ложными и вымышленными слухами, отложились от должного помещикам и властям своим повиновения, а по тому и далее поступили на многие своевольства и продерзости… ». Но отчего следует считать, будто подобные брожения в крестьянстве породил именно манифест о вольности дворян, которого оно не читало? Таких сведений не приводится. Что неудивительно, ибо, прежде всего, действие манифеста было на деле очень избирательным и кратковременным (далеко не все дворяне оставили службу, абсолютное большинство вскоре было вынуждено на нее вернуться; неслужащий дворянин выглядел белой вороной даже еще в пушкинские времена – ср.: Евгений Онегин, а уж в екатерининско-павловские и подавно). Ну, а представление наших современников о правовых понятиях русских крестьян XVIII века, якобы массово озабоченных соблюдением некоего «общественного договора», – это просто недопустимый анахронизм.

* * *

Есть одно обстоятельство, не позволяющее вовсе отмахнуться от идеи классового антагонизма, крестьянско-дворянского противостояния в России. Это крестьянские бунты и крестьянские теракты против дворян.

Что ж, как сказано выше, классовую борьбу, классовый антагонизм не Маркс с Энгельсом выдумали, идеализировать русскую жизнь при царях тоже не следует. Конечно, власти помещика над крепостным были положены в России известные пределы: например, за убийство крепостного феодал подлежал уголовному наказанию. Помещицу Зотову при Петре III постригли в монахини за издевательства над крепостными, поручика Нестерова сослали навечно в Нерчинск за доведение дворового человека до смерти. Подобные злоупотребления нечасто, но встречались, ибо государство принципиально не вмешивалось, начиная с середины 1760-х годов, в отношения помещика с его крепостными, и в повседневной жизни крестьянин целиком и полностью зависел от помещика. Прямо убить его помещик не мог, это верно, но замучить до полусмерти мог, довести до голодной смерти и до самоубийства мучениями, поборами и барщиной – тоже (правда, это было невыгодно самому помещику, но, скажем, у гоголевского бережливого Плюшкина крестьяне дохли, как мухи, именно от недоедания и болезней), равно как сдать в солдаты (родные не без оснований рыдали по рекрутам, как по мертвым), а девку взять в наложницы. Но могло случиться кое-что и похуже.

А сложилось это положение так.

В ходе торжественного шествия Екатерины Второй, направлявшейся короноваться в Успенский собор Кремля, к ее ногам пали чудом пробившиеся крепостные небезызвестной Салтычихи – и подали челобитную. При таких обстоятельствах делу был дан официальный ход, началось расследование, выявившее страшную картину кровавых преступлений знатной самодурши. Без преувеличения, все дворянство напряженно следило за этим, как теперь бы сказали, резонансным делом, всячески выражая тревогу и недовольство. Дело касалось всех дворян и каждого из них в отдельности. Ведь это был, в какой-то мере, суд над господствующим сословием. Все русское общество сверху донизу было взволновано, следило за подробностями, обсуждало их. Не осудить Салтычиху, ухайдакавшую без малого сорок человек до смерти, было нельзя, слишком не по-христиански. Но все понимали: осуждение создаст прецедент, поставит под сомнение всевластие помещика как такового, вообще дворянства как класса. Это категорически не устраивало дворян, настраивало их жестко против Екатерины, порождало брожение в умах.

Только что взошедшая на престол на гвардейских штыках императрица чутко следила за настроением дворян и отлично все поняла. Страх за собственную судьбу заставил ее принять соломоново решение, чтобы потрафить народу, с одной стороны, и вернуть себе расположение дворянства вообще и гвардии в частности – с другой. Салтычиха, признанная безумной, была посажена на цепь в каморке при монастырских вратах, где каждый мог видеть ее и убедиться в адекватности наказания. Но прецедента допустить было нельзя, подобное дело никогда не должно было повториться, и императрица вынуждена была обеспечить дворянству твердые гарантии этого. Поэтому один за другим были выпущены два судьбоносных указа.

По одному из них (1765) помещики получили право ссылать своих крестьян в Сибирь на каторгу без суда и следствия и без всяких причин и ограничений на какое угодно время с возвратом сосланного по желанию к прежнему владельцу. Это, конечно, не право смертной казни, но немногим лучше. Указ был отменен в 1807 году, но право ссылать не на каторгу, а на поселение осталось.

По другому (1767) крестьянам запрещалось жаловаться на своих помещиков. Вообще, ныне и присно. А если кто «недозволенные на помещиков своих челобитные наипаче ее величеству в собственные руки подавать отважится», за это челобитчикам причиталось наказание кнутом и ссылка навечно в Нерчинские рудники. (Указ был отменен только в 1996 году Павлом Первым.)

В моем понимании все это явилось установлением фактического рабовладения. Закон более не защищал крестьянина, более того – отдавал его полностью, с семьей, с детьми, со всеми потрохами на произвол барина. Государство (и лично монарх: момент сакральный) сняло свою длань с головы крестьянина.

Так что «крепостной раб», начиная с этого момента, – вовсе не метофора. Прописи «мы – не рабы, рабы – не мы» в отношении русского XVIII века у серьезных ученых не в чести. Достойно внимания, что «рабами» крепостных повседневно называли все, начиная с самой Екатерины (отражено в ее текстах), кончая дворянскими детьми и иностранными гостями. Характеристика русского крепостного права как вульгарного рабства, немыслимого в просвещенной Европе, была совершенно расхожей в творчестве европейских авторов, писавших о России, в том числе Шаппа д’Отроша, Вольтера и многих других.

На мой взгляд, именно эти указы Екатерины, не прошло и десяти лет, сдетонировали восстанием Емельяна Пугачева, во время которого было убито 1000 офицеров и чиновников и около 1600 помещиков и членов их семей. В Пугачевщине выразилось недовольство весьма широких кругов российского населения действиями екатерининского правительства. Хитрец-бунтовщик ведь не случайно принял имя убитого мужа Екатерины. И поддержало его, в действительности, не только крестьянство, но даже и духовенство – причем во множестве – недовольное секуляризацией церковных земель и дальнейшим огосударствлением церкви. А ведь православное духовенство вело за собой, надо думать, не башкир с калмыками и даже не казаков (у тех было свое, выборное священство), а все тех же крестьян, олицетворяя для них санкцию церкви на социальную войну.

Нет сомнений в том, что ожесточение против помещиков и дворян было у воcставших весьма велико: об этом говорят приведенные выше цифры жертв. Земли, на которых действовал Пугачев, в то время были еще очень мало населены русским элементом, если не считать казачества. Так что примерно 350-400 вырезанных дворянских семей для заоренбуржья и оренбургских степей, где от жилья до жилья просторы огромны (я эти степи видел, они и сейчас-то пустынны), это очень много. А тысяча офицеров и чиновников! Какие сокрушительные победы в классовой войне прочитываются за этой цифрой! Какими должны быть масштабы событий, чтобы офицеры гибли сотнями! Ведь к офицеру-то просто так не подступишься… Цифра потерь, сопоставимая с итогом большой войны, типа Семилетней.

У русского дворянства того времени не было никаких сомнений в антифеодальном характере Пугачевщины. Я приведу строки самого выдающегося и знаменитого из дворянских поэтов того времени, Александра Сумарокова, написанные «на Пугачева» по свежим следам событий. Они выражают самую суть отношения русских верхов к бунтующим низам, позволяют прочувствовать восприятие дворянами Пугачевщины как именно классовой, антидворянской войны:

… Осетил Пугачев себе людей безумных,

Не знающих никак ни мало божества:

Прибавил к ним во сеть людей, пиянством шумных,

Извергов естества.

Такой разбойничьей толпою он воюет,

Он шайки ратников составил из зверей…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

… Противен род дворян ушам его и взору:

Сей враг отечества ликует, их губив:

Дабы повергнути престола сим опору,

Дворянство истребив…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

… Убийца сей, разив, тираня благородных,

Колико погубил отцев и матерей!

В замужество дает за ратников негодных

Почтенных дочерей…

… … … … … … … … … … … … … … … … … … … … …

… Уже геенна вся на варвара зияет,

И тартар на тебя разверз уже уста… (выделено мной. – А.С.14.

Есть множество свидетельств того, что дворянство все было страшно напугано Пугачевщиной и праздновало победу над этой «гидрой» и «крокодилом» (Сумароков) как избавление от великой смертельной опасности. Наверное, оно понимало суть происходящего.

И все же: было ли восстание Пугачева в полной мере крестьянской войной, как восстание Уота Тайлера в Англии, Жакерия во Франции, страшная Крестьянская война в Германии XVI века? Нет, этот катаклизм стоит совсем в другом ряду: его следует сравнивать с такими событиями, как восстания Степана Разина и Кондратия Булавина. Неизменной особенностью всех их был окраинный характер: это всегда, прежде всего, восстание казаков, среди которых было множество беглых, – и примкнувших к ним местных инородцев. А именно: донских казаков и запорожцев при Разине (1670-1671), донских же казаков, запорожцев и калмыков при Булавине (1707-1709), яицких казаков, башкир, киргизов и калмыков при Пугачеве (1773-1775). Такой фактор, как взбунтовавшиеся инородцы, замутившие крепостных и приписных на Урале и в Поволжье, никак не сбросишь со счета (история самостоятельных многочисленных и кровавых башкирских бунтов XVII-XVIII столетий, или калмыцких, возникавших с XVII и вплоть до ХХ века, подтверждает сказанное). Хотя ни сам Пугачев, ни основная масса его воинства не были инородцами, но этническая война в Пугачевщине просматривается слишком явно.

Лишний раз подчеркну: Булавин, Разин, Пугачев смогли разжечь свои бунты лишь на вечно неспокойных окраинных землях империи. Это были периферийные потрясения. А вот в губерниях центральных, собственно русских, крестьян хоть порой и удавалось поднять на местный бунт, но в целом крестьянство пугачевщину не поддержало. Это факт. В русской России так и не состоялось «настоящей», классической, полномасштабной крестьянской войны – с крестьянскими вождями, характерными для крестьян требованиями уравнительного передела земли и т.д. И это признал сам Пугачев. Когда на допросе его спросили, почему он потерпел поражение – тот прямо ответил, что из-за отсутствия поддержки со стороны крестьян.

Но что стоит за этим фактом? Если Пугачева не поддержали крепостные центральных губерний, обманув его смелые ожидания и расчеты, – так это значит только одно: русские помещики в своих «наследственных берлогах» (Пушкин) не вовсе Бога забыли и не так злоупотребляли своей властью, как мнилось Пугачеву тогда или мнится тому же Сергееву сегодня. Сложившаяся на этих землях социальная система можно сделать такой вывод обзавелась определенной устойчивостью, балансом интересов и чаяний, отношения между барином и крепостным были более человечными, патриархальными (что и требовалось доказать). Иначе, конечно, уже в те годы полыхнуло бы, как позднее в 1902-1918 гг.

* * *

Пугачевщина была для царизма и дворянства страшным уроком, стала жупелом на весь оставшийся им исторический срок, укрепила политическую связку дворянства и монархии. У страха, как известно, глаза велики. Но до тех пор, пока страной правил сильный и строгий государь Николай I, опасность новой Пугачевщины оставалась гипотетической, несмотря на отдельные эксцессы типа холерных бунтов. Ситуация изменилась, когда на трон сел самовлюбленный эротоман – внутренне нестойкий и слабый, прекраснодушный и недальновидный, напитанный гуманистическими предрассудками Александр II. Почувствовавшая слабину страна немедленно пошла вразнос. Если за все тридцатилетнее царствование его отца в России произошло около 500 случаев относительно крупных крестьянских выступлений15, то непосредственно в 1858-1860 гг., всего за три года, – 284 волнения (48% всех крестьянских волнений последнего десятилетия). Что и подтолкнуло «царя-освободителя» к проведению Великой Реформы, оправдывая которую, царь говорил именно об опасности народных бунтов, новой Пугачевщины.

Правда, эта волна крестьянских выступлений – просто пустячок по сравнению с тем, что сразу же, немедленно покатилось по стране после обнародования Манифеста 19 февраля 1861 года. Ту самую Пугачевщину, которой так опасались «наверху», едва-едва не спровоцировала Реформа, предназначенная для ее упреждения. Но хуже другое: сама Октябрьская революция и Гражданская война явились отсроченным, но прямым следствием Реформы, были порождены ею. Ибо она, не загасив, вопреки ожиданиям, старых социальных противоречий, феодальных, породила новые – капиталистические.

А что же со старыми противоречиями, почему классовый антагонизм между лишившимися земель и крепостных дворянами и получившими «землю и волю» крестьянами никуда не исчез? Так ведь ничего другого умные люди и не ждали от Реформы. Как отмечает О.И. Елисеева: «Московский генерал-губернатор А.А. Закревский уже на пороге отмены крепостного права от­крыто заявлял, что “свобода должна произвести своеволие, которое в свою очередь породит пьянство, самодурство и обнищание. К несчастью, все эти пред­положения оправдались”16. Закревский знал, о чем го­ворил: он 14 лет, находясь в отставке, управлял огром­ными имениями жены и привел их в образцовое состояние. Для него крестьянский быт не был полити­ческой абстракцией» (Елисеева, 461).

Ну и, конечно, огромную роль сыграли всевозможные «доброжелатели барских крестьян» (за таким псевдонимом укрылся автор прокламации 1861 года Николай Гаврилович Чернышевский), всеми силами разжигавшие революционную искру и звавшие Русь к топору. Как те лисички, что зажгли Черное море, а потушить потом не смогли…

Впрочем, мои оппоненты трактуют дело по-другому. Валерий Соловей пишет так: «Как говорится в анекдоте, осадок остался: чувство глубокой неспра­ведливости, затянувшейся почти на век и допущенной в отноше­нии, в первую очередь, русского народа, явно не способствовало его лояльности власти. Ведь именно в корневой, исторической России объемы и тяжесть крепостной зависимости были больше, чем на других территориях империи, где и освобождение крестьян произошло раньше»17.

Изучение связанных с Реформой документов и обстоятельств позволяет говорить о фальшивости данной формулировки. Крепостные в целом воспринимали крепостничество именно как уклад жизни, в котором они научились не только выживать, размножаться и сохраняться, но нередко и благоденствовать. Уклад! Разрушать который большинство не считало ни нужным, ни возможным. Соловей явно приписывает крестьянам того времени свое отношение к предмету. А вот наблюдательный современник Антон Чехов устами старого дворового человека Фирса недаром поименовал «волю» (т.е. именно «освобождение крестьян») – «несчастьем». И разве знали крепостные центральной России об освобождении от крепости (без земли, кстати) эстонцев или латышей? Завидовали, переживали в этой связи свою ущемленность? Конечно, нет.

* * *

В противовес анахроническому мнению Соловья и Сергеева, экстраполирующему оценки современного экстремального, воинствующего гуманизма в патриархальный XIX, а тем более XVIII век, приведу цитату из учебника нравственности для высших классов, популярного в пушкинскую пору:

«Об обращении с низшими…

Надобно поступать вежливо и ласково с такими людьми, коих судьба не столь щедро одарила счастием, как нас. Надобно уважать действительные заслуги и истинное достоинство человека и в самом низком состоянии…

Не требуй излишней образованности и просвещения от людей низкого состояния! Не способствуй также к непомерному напряжению умственных их способностей и к обогащению оных такими познаниями, которые могут сделать неприятным для них настоящее их состояние, и поселить в них презрение к тем занятиям, к которым определила их судьба. В наши времена слово “просвещение” весьма часто употребляется во зло, и не столько значит облагородствование ума, сколько стремление его к пустым и фантастическим мечтам. Истинное просвещение ума есть то, которое научает нас довольствоваться своим состоянием; быть способным ко всем отношениям, и по всем оным быть полезным, и действовать сообразно благонамеренной цели. Все прочее одна только безрассудность и всегда ведет к разврату»18.

Подобные рекомендации встречались не так уж редко с XVIII века, и они не оставались втуне, о чем свидетельствуют воспоминания современников. Выше уже говорилось о том, как запросто и по-свойски умели общаться русские аристократы самого высшего разбора (декабрист С.Г. Волконский и др.) с простым народом. А вот что пишет первый биограф Пушкина П.В. Анненков: «В обхождении Пушкина была какая-то удивительная простота, выпрямлявшая человека и с первого раза установлявшая самые благородные отношения между собеседниками». Эту дворянскую «простоту в обхождении» ощущали на себе не только собратья по классу, но и прочие русские люди, включая и крестьян. Лучшим подтверждением тому служит русская литература.

В свое время Лев Толстой, отвечая на упреки демократической критики по поводу своего великого романа, ответил сдержанно, но твердо: «Я знаю, в чем состоит тот характер времени, которого не находят в моем романе, – это ужасы крепостного права; и этот характер того времени, который живет в нашем представлении, я не считаю верным». Пожелаю своим читателям (Соловью и Сергееву в том числе) в своих размышлениях о дворянско-крестьянском классовом антагонизме в России почаще обращаться к таким произведениям русских классиков, как «Война и мир» Толстого, «Записки охотника» Тургенева, «Путешествие из Москвы в Петербург», «Барышня-крестьянка» и «Капитанская дочка» Пушкина. Ведь они знали свой век и свой народ хорошо, лучше нас… Капитан Миронов, Петруша Гринев – «Русь военная, одетая по-немецки», с одной стороны, и Савельич – «Русь бедная, мужицкая, бородатая»: какой болезнью исторического зрения нужно обладать, чтобы разглядеть между ними какой-то «антагонизм»? Что, они и впрямь «стояли враждебно друг против друга»? Окститесь, господа…

1 Материалы конференции «Крестьяне и власть». – Москва-Тамбов, 1996. – С. 4-23.

2 Этот процесс коснулся не только России, но и всей Европы вообще: известный экономист Вернер Зомбарт еще в начале ХХ века ука­зал: если с VI по XIX европейское население ни разу не превысило ста восьмидесяти миллионов, то за время с 1800 по 1914 год – достигло четырехсот шестидесяти, увеличившись более чем в 2,5 раза. Удельный вес русских, стоявших тогда по суммарному коэффициенту рождаемости на первом месте в Европе, был в этом процессе весьма велик.

3 Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-1920 гг. – М., Наука, 1988. – Сс. 12-13.

4 Там же, сс. 26-27.

5 Там же, сс. 34, 37.

6 Там же, сс. 69-70.

7 Там же, с. 222.

8 См. его статьи «Почти иностранное ведомство» – о засилии инородцев в МИДе, а также «Остановите бегство» – об их засилии в армии и на флоте. Вообще он не раз касался этой темы и в других своих работах, например – «Пророчество Даниила» и др.

9 Сергеев С.М.: 1) «Хозяева» против «наемников». Русско-немецкое противостояние в императорской России. – Вопросы национализма, № 3 , сс. 38-78; 2) Столетняя война с «воскресающими мертвецами». Польский вопрос и русский национализм в XIX – начале ХХ века. – Вопросы национализма, № 6, сс. 39-67.

10 Лучшее, на мой взгляд, современное эссе на тему крепостного права в России принадлежит перу историка А.Б. Горянина: «Загадки крепостного права» (http://www.znanie-sila.su/?issue=articles/issue_3014.html&r=1).

11 Это, кстати, слишком резко противоречило бы национальному составу и интересам руководителей революции и гражданской бойни.

12 Осваг – ведомство, в чьи задачи входили контрразведка, пропаганда и агитация.

13 Подробно этой теме посвящен раздел в моем учебнике «Основы этнополитики» (вторая редакция, подготовлена к печати).

14 Сумароков А.П. Станс городу Синбирску на Пугачева от Александра Сумарокова. – СПб., при Имп.Акад. наук, 1774.

15 Цифра кажется немалой. Но вот как комментирует сам факт историк А.Б. Горянин: «Крестьяне убивали помещиков не из “социального протеста”, как нас уверяли в советской школе, а за отступление от неписаных, но для всех очевидных нравственных законов, причем главных поводов всегда было два: жестокое самодурство и любострастие. За полтора десятилетия (1836-1851) в России произошло 139 убийств помещиков и управляющих, примерно 9 убийств в год на огромную страну».

16 Русский архив. 1885. № 10. С 272.

17 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение. – М., АИРО-XXI, 2005. – С. 119.

18 Книгге А. Об обращении с людьми. – СПб., 1820-1823. – Ч. III, с. 32-37.

Яндекс.Метрика