01
Чт, окт

Апология дворянства. Немецкий сюжет

Многонацинальность – ахиллесова пята любой империи, как уже отмечалось. Не исключение – и Российская империя, а впоследствии Союз Советских Социалистических Республик (СССР). Нет никакого сомнения, что национальные отношения в империи, в особенности – между государствообразующим русским народом и некоторыми другими народами, оказали-таки революционизирующее воздействие на страну, способствовали ее дестабилизации. Явление это сложное, многогранное и многослойное, разобраться в нем непросто. Но поскольку такая задача поставлена, начать необходимо с русско-немецких отношений, сложившихся в верхнем эшелоне российского общества.

* * *

Дворянство и немцы до 1825 г. Обстоятельства российской истории таковы, что между монархией и русским дворянством сложились непростые, диалектически противоречивые отношения. «Самодержавие, ограниченное удавкой» – эта знаменитая формула Жермены де Сталь возникла не на пустом месте. В XVIII веке вопрос о том, кто в российском доме хозяин, неоднократно решался с помощью насилия – и это стало своеобразным алгоритмом, во многом определявшим самосознание и мотивацию как царей, так и русских дворян.

Дворянство в его новом значении локомотива русской истории было создано Петром Первым. Царь именно в союзе с русским дворянством противостоял как «боярам» – верховникам, знати – так и всем податным сословиям. Опираясь на дворян, царь Петр окончательно сломал их главных исторических конкурентов: боярство и церковь как крупнейшего феодала. И – важнейшая милость! – приравнял поместья к вотчинам, сделал их неотчуждаемыми (1711), а все дворянство в массе своей превратил в социально однородное консолидированное сословие. Открыв при помощи Табели о рангах доступ к дворянскому званию для наиболее способных и активных представителей других сословий и классов, Петр обеспечил дворянству постоянный приток «свежей крови» и сделал огромный шаг к установлению в России меритократии – власти достойнейших. В дальнейшем дворянство именно так и понимало свою миссию. «А если ни к какой ты должности не годен, – отчеканил Александр Сумароков, – Отец твой дворянин, а ты – не благороден».

Национально дворянство петровских времен в целом было русским, хотя приток иностранцев на царскую службу шел крещендо со времен Ивана Грозного1, а при Петре «узкий круг специалистов увеличился до 10 тысяч человек»2. Кроме того, присоединение по Ништадтскому договору (1721) Лифляндии и Эстляндии означало переход значительной корпорации остзейских немецких баронов в русское подданство. Но конфессиональные и культурные границы не давали возможности иностранным дворянам инкорпортироваться на равных в состав русского дворянства. Преувеличивать роль инородцев при дворе Петра не стоит, ведь их счет шел даже не на сотни, а всего лишь на десятки. Уходя из жизни, Петр не оставил наследника; им по факту и стал русский дворянский корпус. Благодарность дворянства выразилась, в частности, в утверждении на престоле петровской вдовы Екатерины Первой, а через пятнадцать лет – в триумфальном возведении на престол его дочери Елизаветы Петровны.

Сила и новая историческая роль дворянства проявились в скором времени, когда именно «шляхетство» (неродовитое, нетитулованное дворянство) стало опорой для новой имератрицы Анны Иоанновны против «верховников» (вельмож, знати), пытавшихся взять реванш в борьбе за российскую власть. Царица Анна поначалу составила альянс с русскими дворянами и даже по-царски отблагодарила их, учредив, сразу по воцарении, «рыцарскую академию», как называли современники Сухопутный шляхетский кадетский корпус (1731). Роль этой «академии» невозможно переоценить, ибо она превратилась в подлинную кузницу кадров русского офицерства и дворянской интеллигенции вообще (квота для русских учеников поначалу составляла 150 на 200 мест, т.е. 75 %, позднее она росла). Но в дальнейшем Анна предала поддержавшее ее шляхетство и попыталась насадить немецкое владычество во главе со своим любовником Бироном, расставив немцев по ключевым позициям в гражданских и военных ведомствах («это была партия немцев, захвативших, можно сказать, Россию в полон» – П.К. Щебальский3). По словам Сергеева, «именно в период бироновщины немцы впервые стали играть при самодержавии ту роль, которая столь нравилась российским монархам, но была столь ненавистна русскому дворянству – роль “императорских мамелюков”».

Так состоялась первая в истории попытка немецко-русской химеры, однако длилась она недолго. Русские дворяне после смерти Анны отбросили ее наследие вместе с немецкими родственниками – т.н. Брауншвейгской династией – и впоследствии решительно ломали об колено плохих, неугодных, антирусских царей-германофилов. Тем самым регулируя при дворе также и «немецкий вопрос». И цари стали бояться русских дворян. К началу XIX века это был уже наследственный и вполне обоснованный страх.

Первым из царей, кто прекрасно понял суть данной коллизии, была Екатерина Вторая, немка на русском троне (хотя, возможно, полурусская, если принять более чем правдоподобную, на мой взгляд, версию отцовства И.И. Бецкого). Весьма метко на сей счет высказался М.О. Меньшиков: «Еще Екатерина Великая крепко держалась старого принципа царей, выражавшего собой инстинкт народный: Россия для русских. Только в конце ее царствования, с присоединением ожидовленных окраин и с появлением ино­странцев, этот принцип поколебался»4. Она – Великая, Премудрая, Матерь Отечества – опиралась во всех сферах государственной деятельности на великороссов и малороссов, всячески патронировала и поощряла русское дворянство, поскольку отлично помнила, кому была обязана восшествием на престол, и предочитала ладить с этой силой. За что и обрела всю означенную титулатуру.

Но положение стало меняться сразу после смерти Екатерины Второй, поскольку ее сын Павел Петрович, завзятый, упертый германофил (как и его отец), не терпел окружения своей матушки и стал искать опору в остзейском дворянстве в армии и при дворе. В буквальном смысле на свою голову, ибо среди заговорщиков 1 марта 1801 года на первых ролях оказались Петр фон дер Пален и Леонтий фон Бенигсен.

Это факт весьма важный, его надо подчеркнуть. Он говорит о том, что немецкое дворянство, вольготно чувствовавшее себя при Петре Первом и, особенно, при Анне Иоанновне, когда судьбы страны во многом зависели от Бирона, братьев Левенвольде, Миниха и Остермана, заметно исправило свое поведение за полвека правления Елизаветы Петровны и Екатерины Второй, опиравшихся преимущественно на русских дворян. Теперь остзейские бароны не смели противопоставлять себя русским, а напротив, выступили с ними вместе против германофильствующего царя Павла Петровича, участвовали в дворцовом перевороте во имя того, чтобы все вновь стало «как при бабушке» (так обещался наследник Александр перед цареубийцами в первые часы после гибели отца).

Заметим: в этих в высшей степени знаковых, кодовых словах заключалась чаемая гарантия возврата к русофильскому курсу, новый решительный отказ от германофильства а-ля Петр Третий и Павел Первый. Это был зарок, завет и в смысле сословных, и в смысле национальных прав русского дворянства. «Как при бабушке» как раз и означало, что главной опорой трона снова будут одаренные, пассионарные русские и малороссы.

Характерно, что явление «обрусевших немцев», стремившихся не только быть заодно с русскими, но даже встать в авангарде русского национального движения, сохранялось еще и при Александре, о чем красноречиво говорят фигуры некоторых декабристов (Пестель, Кюхельбекер, Штейнгель, Фохт, Тизенгаузен – всего 12 фамилий5) и литераторов (Кюхельбекер, Дельвиг и др.) немецкого происхождения. Но затем оно пошло на спад, водораздел между русскими и немцами окреп, дружба ослабела, а конкуренция, напротив, возросла.

И еще необходимо подчеркнуть: интересы русского дворянства совпадали с интересами России в целом, по большому счету, а значит и с интересами русского народа, несмотря на крепостную его эксплуатацию. Отстаивая свое право определять внешнеполитический курс России, дворяне были правы если не юридически, то исторически.

Однако в скором времени, в течение царствования Александра Первого, все снова изменилось. Царь был умен и умел извлекать уроки из прошлого. Он знал, как погибли его родной дед и, тем более, отец. Он знал и о других попытках русского дворянства ограничить самодержавие – и о «кондициях верховников» в дни восшествия на престол Анны Иоанновны, и о проекте конституции Никиты Панина, и о дворянской оппозиции времен Хераскова, Сумарокова и Фонвизина, и о заговоре русских масонов против бабушки Екатерины (да и против него самого), и о настроениях дворянской фронды до и после Отечественной войны. Впоследствии царь узнает и о тайных обществах декабристов.

Тут следует напомнить читателю о том, что хорошо было известно современникам Державина и Пушкина, но в наши дни уже прочно забылось даже историками-профессионалами. Когда я утверждаю, что восстание декабристов было не началом, а финалом длительного периода дворянской революционности, дворянской фронды, я имею в виду не только цепочку цареубийств и проектов ограничения самодержавия, инициированную русскими дворянами. Традиция коренилась намного глубже в обшественных настроениях (в то время общество – это и было дворянское сословие) по меньшей мере с середины XVIII века. Об этом наблюдательно сообщали в своих донесениях начала 1760-х гг. французский резидент «Секрета короля» (тай­ной разведки) Шарль Д'Эон де Бомон и французский посол Л.-А. Бретейль. Первый из них написал «Рассуж­дение о легкости революции в России», в котором предположил, что результатом переворота должны были бы стать «революция в форме правления»: «Свобода, единожды проникнув в Россий­скую империю, заставит ее впасть в анархию, подоб­ную польской. Всякий русский, кто получил образование и путешествовал, сотни раз взды­хал над несчастной долей в приватных со мной бесе­дах. Те, кто читает французские брошюры, а тем паче английские, объявляют себя приверженцами самой смелой философии и противниками, вместе с друзья­ми своими, деспотического и тиранического государ­ства, в котором они живут»6. Второй же сразу после восшествия на престол Екатерины в 1762 г. доносил в Па­риж: «Форма правления тяготит большую часть рус­ских, беспременно все хотят освободиться от деспо­тизма… В частных и доверительных беседах с русскими я не забываю дать им понять цену свободы и свободы республиканской – крайности по вкусу нации, ее гру­бому и жестокому духу. Я льщусь надеждой увидеть, как обширная и деспотическая Империя разлагается в Рес­публику, управляемую группкой сенаторов. Самым сча­стливым днем в моей жизни будет тот, когда я стану свидетелем этой революции». По возвращении во Францию в 1763 году он написал «Мемуар о России», где строил планы: «Надо постараться сокру­шить русскую нацию с помощь нее самой… Уже двад­цать лет, как правительство неосторожно отпускает многих молодых людей учиться в Женеву. Они возвра­щаются с головой и сердцем, наполненным республи­канскими принципами, и вовсе не приспособлены к противным им законам их страны»7. Александр Радищев, окончивший в России Пажеский корпус, но затем проведший годы учебы во Франции, мог бы послужить живой иллюстрацией к этим суждениям.

Таковы были настроения, таков был фон общественно-политической жизни вплоть до 1825 года. Как хороший политический игрок Александр Первый недаром вел свою игру исподволь. Поползновения императора постепенно сформировать немецкую военно-административную элиту как свою главную опору были постоянны, но эти планы были сильно нарушены Отечественной войной, в ходе которой русские офицеры (вообще дворяне) вновь резко заявили о себе и вернули, во многом, утраченные было позиции. История с назначением Кутузова отразила ситуацию, как в капле воды. Но и история с Алексеем Ермоловым, который в ответ на предложение Александра произвести его в начальники штаба попросил лучше «произвести» его в немцы, – тоже ярко характеризует эпоху.

После войны постепенное оттеснение русского дворянства от рычагов управления армией и страной началось сызнова. Но ситуация была не так однозначна, весы колебались. Знавший о заговоре по донесениям Шервуда, Майбороды и других, царь недаром говорил: «Не мне их судить». Он, невольный отцеубийца, был, с одной стороны, подавлен сознанием собственной вины, а с другой – слишком хорошо помнил этот последний урок, преподанный царям русскими дворянами. Он не смел, не чувствовал себя вправе, да и попросту боялся нанести русскому дворянству превентивный удар. Боялся спровоцировать противника. При этом он, разумеется, не хотел, чтобы его самодержавие было «ограничено удавкой». А это, возможно, именно так бы и сталось, проживи он еще годик: сложившийся в XVIII веке алгоритм включился вновь и сработал бы рано или поздно.

Умерев невовремя и без постороннего вмешательства, царь неожиданно поломал работу алгоритма и спутал карты заговорщикам. Смерть Александра спровоцировала кризис в тот момент, когда русские к нему оказались не готовы. В результате они потерпели национальное поражение.

Между тем, проделанная Александром за четверть века кадровая работа имела стратегический характер и не осталась втуне. Царю во что бы то ни стало нужно было найти верную опору, которая охранила бы престол и царскую семью от слишком вольнолюбивого и самостоятельного сообщества русских дворян. И Александр сделал ставку на поляков (начиная с Чарторыйского), которым в свете цареубийства 1 марта доверял более, чем немцам, но затем также и на немцев. В отношении которых был применен поистине иезуитский план, недаром Наполеон за глаза честил его «византийцем».

А именно: в 1816 г. Александр отменил крепостное право в Эстляндии, а немного погодя, в 1818-1819 гг., в Лифляндии и Курляндии. Почему же именно там, а не в других областях России? Неужели царь так возлюбил эстонских или латышских крестьян, в отличие от русских? Нет, конечно же. Какое ему было до них дело?

Мне, кажется, открылся секрет царского милосердия. Скрытый смысл этого акта был в том, что отныне остзейские бароны и их семьи не имели более надежного источника благосостояния, чем царская служба и царские милости, они отчасти лишились экономической независимости. Это мера привязала немецкое имперское дворянство к престолу крепче любых присяг и клятв. Отныне и вплоть до самой революции 1917 года цари получили самые надежные основания доверять немецкому дворянству. (В 1861 году этот эксперимент царь Александр Второй решил распространить и на все российское, в том числе русское, дворянство, но это была его ошибка: монарх лишил дворянство независимости и ослабил, даже погубил, но его безусловной преданности купить этим так и не смог.)

На весах истории именно в эпоху Александра Первого решалось и решилось, кому править Россией: царям или русским дворянам. За годы правления Александра русское дворянство консолидировалось и породило из своей среды боевой авангард – декабристов. Возьми они верх – нашлось бы немало сочувствующих, начиная с Пушкина и его почитателей. Но они проиграли.

Немцы и поляки – это был тот резерв, который позволил Александру Первому успешно противостоять русскому дворянству. Романовы (Петр Третий и Павел Первый) и раньше предпринимали подобные попытки, но неудачно, это плохо для них кончалось. А на сей раз все получилось именно так, как замыслил Александр Первый. Правота его стратегии вполне проявилась сразу же после смерти царя, когда начальник артиллерии гвардейского корпуса И.О. Сухозанет – поляк по крови – в роковой день 14 декабря 1825 года на Сенатской площади лично приложил фитиль к пушке, сделавшей первый выстрел в толпу бунтовщиков. Его решительность переломила ситуацию. На следующий же день Сухозанет оказался пожалован в генерал-адьютанты и в день коронации Николая получил генерал-лейтенанта.

Между тем, восстание декабристов было вовсе не точкой отсчета российской революционности, как полагал В.И. Ленин, а совсем наоборот, высшей, финальной ступенью развития русской дворянской оппозиционности, дворянской фронды. Поэтому можно утверждать: поиск царями новой опоры, защиты в противостоянии с русскими дворянами был естественен и правомерен. В русском народе такой опоры не нашлось, приходилось обращаться к неруси, к немцам в первую очередь. Все это было весьма рационально, целесообразно, а в результате «остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга» (Юрий Тынянов).

Русское дворянство навсегда утратило свой шанс встать у кормила государства. Столетие его относительного полновластия (1725-1825) закончилось. Я вижу в этом источник столь многих бед, что не могу ни восхвалять, ни даже защищать от нападок декабристов, хотя во многом им симпатизирую как открытым русским националистам.

* * *

Дворянство и немцы после 1825 года: немецкое засилие. Подчеркну вновь и вновь: судьба нации – это судьба ее элиты. Выйди в декабре 1825 года русская дворянская элита победителем из противостояния с царизмом и немецкой фракцией – по-другому сложилась бы судьба всего русского народа, всей России (как именно – можно только гадать). Но она не победила, а проиграла. Что из этого вышло – известно всем. Попытка реванша в Феврале 1917 года сорвалась и послужила прологом к триумфу антинациональных сил. А после Октября 1917 года элиту нашего народа окончательно добили, и обезглавленную нацию вначале выжали, как лимон, а теперь добивают в наши дни. Горе побежденным.

Истоки этой трагедии – в 1825 году. Николай Первый не простил русским 14 декабря и, воспользовавшись случаем, сломал становой хребет русскому дворянству как политическому классу. (Который вынужден было почти до конца XIX века политически затаиться и даже смиренно вытерпеть убийственную для него крестьянскую реформу 1861 года.) Впрочем, Николай не слишком доверял и полякам, особенно после восстания 1831 года, разразившегося всего через шесть лет после восстания декабристов. В силу совокупности данных обстоятельств Николай Первый главную ставку открыто сделал не на славян, а на немцев, остзейских дворян. В отличие от «игрою счастия обиженных родов», в вековом противостоянии самодержавия и русского дворянства выиграли немцы, хотя и были всего лишь третьей стороной, а не непосредственным участником конфликта. Этот выигрыш впоследствии был конвертирован ими во власть, политическое влияние, экономические преференции и пр.

О том, как это было и к чему привело, в отношении немцев лучше всех рассказал именно Сергей Сергеев, с которым в данном вопросе я полностью солидарен. По ходу повествования мне придется ссылаться на его работу «”Хозяева” против “наемников”»8, посвященную русско-немецкому противостоянию в царской России.

Прежде всего, сошлюсь на такой его тезис: «”Русские дворяне служат государству, немецкие – нам”. Эта знаменитая фраза Николая I, кочующая из статьи в статью, из книги в книгу9, предельно точно отражает главную причину возникновения и остроты русско-немецкого противостояния, проходившего, главным образом, как конфликт внутри “благородного сословия” Российской империи. Замечательно, что все три стороны конфликтного “треугольника” – самодержавие, русские дворяне, немецкие дворяне – совершенно согласны в трактовке этой причины». Фраза Николая была сказана словно нарочито в контроверзу словам генерала А.П. Ермолова, который заявил в 1814 году в Париже младшим братьям императора, что русские войска служат-де не государю, а Отечеству.

Здесь приходится сделать отступление. Когда мы говорим о династических браках Романовых и опоре их на инородцев, не будем закрывать глаза на общие тенденции в Европе и Азии. Шотландские стрелки Людовика XI, швейцарская гвардия римских пап, всяческие наемники-инородцы у множества иных владык (например, король Сиама Чулалонгкорн, правивший в 1868-1910, имел вьетнамских, кхмерских, лаосских, малайских и китайских наемников), стремление взять жену из другой страны, из другого народа – все это приемы обеспечивали монарху относительную независимость от собственного нобилитета. Своего рода страховку от переворотов и непотизма, опять-таки чреватого переворотом. Монархи боялись собственной национальной гвардии как минимум со времен преторианцев – и не напрасно. Не счесть примеров, когда династии пресекались из-за бунта гвардейцев или ненадлежащего исполнения ими своего долга. А вот исключений не так уж много – японские микадо (более 1,5 тыс. лет правления), эфиопские негусы (3 тыс. лет), могущие среди мировых династий похвастать непрерывностью и древностью, но даже эта непрерывность бывает ограничена нобилитетом или олигархией (в той же Японии 300 лет фактически правили сёгуны Токугава). Понятно, что гвардия, составленная из инородцев, не могла в чужой стране иметь никаких перспектив помимо благорасположения монарха, а потому служила ревностно, неподкупно и верно. И была для монарха предпочтительней.

В России такие примеры также имелись и до Петра. Причем особую роль играли именно немцы. Еще при Иване Третьем в 1502 году к московитам перешел отряд наемников из Брауншвейга под командованием Лукаса Хаммершеттера, а в дальнейшем Василий Третий нанимал иноземцев для своей особой почетной стражи. Характерно: охрана Лжедмитрия Первого вся состояла только из немцев, русским и даже полякам он не доверял. История подмосковной Немецкой слободы также поучительна.

Так что не стоит удивляться, что тезис Николая Первого сочувственно понимался и в значительной степени разделялся всеми его потомками, за некоторым исключением русофильски настроенного Александра Третьего, который ценил в первую очередь деловые, а не этнические характеристики подданных.

Немецкое возвышение, резко усилившееся в первой трети 19 века, имело, к счастью, естественный этнодемографический ограничитель. Остзейское дворянство не могло выставить на царскую службу больше своих сынов, чем имело. Но и тех было предостаточно, особенно в совокупности с немцами-иммигрантами, чтобы мы могли поставить вопрос о немецком засилии.

Противостояние «хозяев» и «наемников» протекало в различных сферах российской жизни. Основная арена борьбы: двор, администрация, армия. Вот несколько цифр:

– При Петре Первом. В 1709 г. российский генералитет состоял из немцев на 41,2 % от общего состава10. В гражданской службе, среди членов коллегий немцы составляли примерно пятую часть11.

– При Анне Иоанновне. В годы бироновщины остзейские немцы «закрепили за собою около 25 % должностей в армии»12. Сергеев: «Если армия была местом более-менее равноправного русско-немецкого соперничества, то МИД со времен Анны Иоанновны13, являлся, по сути, немецкой вотчиной, где русские играли вторые-третьи роли». И более того: «Отмечая отсутствие роста процентного присутствия немцев в армии и госаппарате, борцы с “бироновским мифом” обычно игнорируют качественное усиление их влияния. “Немцы впервые оказались во главе ключевых гражданских и военных ведомств (Остерман – Иностранной коллегии, Миних – Военной; Курт фон Шемберг – горного ведомства; Карл фон Менгден в конце царствования Анны Иоанновны – Коммерц-коллегии). Кроме того, через новые созданные по их предложениям учреждения (Кабинет министров) – также во главе общегосударственных ведомств, руководивших Российской империей”14. (Не говоря уже об особой, формально не обозначенной роли самого Бирона и братьев Левенвольде)».

– При Елизавете Петровне. Немцами были 8,2 % гражданских служащих в центральных учреждениях страны, 2 из 5 полных генералов, 4 из 8 генерал-лейтенантов, 11 из 31 генерал-майоров15.

– При Петре Третьем. В 1762 г. иностранцы составляли 41 % высшего офицерства, из них три четверти – немцы16.

– При Николае Первом. В Государственном совете 19 из 134 его членов были балтийскими немцами17, т.е. 14,1 %. Засилие немцев в МИДе достигает пика в долгое министерство графа К.В. Нессельроде (1816-1856), полунемца-полуеврея по крови.

– При Александре Втором. Как вспоминает военный министр Д.А. Милютин, Александр «постоянно выказывал непонятную поблажку остзейским немцам и не допускал в отношении к ним никаких крутых мер, как бы опасаясь чем-либо возбудить между ними малейшее неудовольствие»18.

– При Александре Третьем. Если верить Валерию Соловью, который ссылается на У. Лакера (не лучший источник), «даже в [18]80-е годы, в период наи­больших успехов панславистской пропаганды, около 40 % постов в высшем командовании занимали русские немец­кого происхождения… В целом треть всех высших государственных чиновников, армейских и морских офицеров и членов Се­ната были лицами немецкого происхождения, в то время как немцы составляли не более 1% населения России»19. Эти цифры нуждаются в уточнении, но нам тут важна позиция критикуемого историка. И заметим, что взлет карьеры С.Ю. Витте начался именно тогда.

Между тем, в царствование Александра II и Александра III возникли обстоятельства, в корне изменившие ситуацию, заложившие основу для гигантских подвижек в российском обществе. В 1871 году произошло грандиозное мировое событие: создание Германской империи под водительством Вильгельма Первого Гогенцоллерна и канцлера Бисмарка. Империя сразу же потрясла всех оглушительной победой во Франко-Прусской войне и взятием Парижа, вскоре после чего на весь мир манифестировала себя концепция «пангерманизма». Эта концепция немедленно обернулась «вызовом <… > для Романовых. <… > Пангерманизм, как ожидалось, должен был в обозримом будущем заявить права на остзейские губернии как часть большой Германии. С этого времени оказалась под вопросом лояльность Романовым всех немецких подданных империи»20.

Это не означает, разумеется, что после объединения Германии и формирования антироссийского блока т.н. «центральных держав» немецкие дворяне тотально и автоматически попали под подозрение российских монархов, лишились их особого доверия в пользу русских дворян. Ничего подобного не произошло, судя по неизменно пронемецкой политике Николая Второго даже накануне и во время Первой мировой войны. Но объективно остзейские, поволжские и вообще все российские немцы оказались в ситуации двойной лояльности – как русской короне, так и Германскому Рейху, наконец-то вновь обретенному «фатерлянду». И тем самым попали в весьма уязвимое, невыгодное политическое положение. Особенно усугубившееся в результате франко-русского союза (1891-1893), заключенного Александром Третьим. Этот союз заложил прочный антигерманский вектор российской внешней политики на весь оставшийся самодержавию срок вплоть до 1917 года. Суть союза – откровенное обещание участия России в возможной войне Франции против Германии (как оно в итоге и произошло). Легко представить себе чувства российских немцев, порожденные таким обещанием. Легко представить себе и то, как оживилась русская дворянская фронда, «русская партия» в данной связи.

– При Николае Втором. Николай, как известно, умудрился восстановить против себя буквально все сословия и слои русского общества, включая собственную фамилию. Одной из причин смело можно считать возвращение пронемецкого курса кадровой политики. В 1906-1917 гг. из 202 сановников, входивших в Государствнный совет, 54 носили немецкие фамилии, т.е. 26,7 % – увеличение почти в два раза по сравнению со временем Николая Первого21. Из 70 чел., являвшимися в 1905-1917 гг. членами Совета министров, немецкое происхождение имели 13 сановников, т.е. более одной седьмой. Немецкие фамилии в 1915 г. носили также 30,2 % высших чиновников МИДа22. В Министерстве почт и коммерции немцы в конце XIX в. занимали 62 % высших постов. В Военном министерстве тогда же – 46 %23. Серьезные позиции в армии и флоте немцы сохранили до самой Первой мировой войны – более 20 % генералов и адмиралов24. Министерство финансов возглавляли почти исключительно немцы: Е.Ф. Канкрин, П.Ф. Брок, М.Х. Рейтерн, С.А. Грейг, А.А. Абаза, Н.Х. Бунге, С.Ю. Витте, Э.Д. Плеске, П.Л. Барк. Естественно, что там вообще заметно обилие германских фамилий25. В среднем, резюмирует Сергеев, «русские немцы», составлявшие 2-3 % дворянства империи (против более чем 50 % собственно русских), занимали около 20 % высших постов в государственном аппарате, армии, при дворе. Николай II, в отличие от своего отца, был в целом гораздо более благосклонен к остзейцам: например, при вступлении на престол он амнистировал около двухсот пасторов, привлеченных к уголовной ответственности за незаконное окормление православных эстонцев и латышей, а в дальнейшем остановил процесс унификации Прибалтийских губерний. И т.д. Но главным его политическим просчетом была именно кадровая политика.

Понятно, какими глазами смотрело на все это русское дворянство, особенно в условиях нарастания противоречий между Россией, с одной стороны, и обеими немецкими державами – Австрией и Германией, с другой.

Можно ли считать, однако, что немцы правили Россией, как утверждала революционно-демократическая критика, а впоследствии и Гитлер со своими пропагандистами? Как признает Валерий Соловей, а за ним Сергей Сергеев, немцы составляли очень важную часть имперской власти, но в высшем аппарате у них было лишь до 30% должностей. Русские дворяне занимали не просто вполне сравнимое, но и более весомое положение в количественном отношении. Не говоря уж о «не высших» слоях власти, что естественно по простой этнодемографической причине. Так что немецкое «засилие» – это еще не «господство».

Тем не менее, почти 30 % – для этноса, занимавшего не столь уж большой процент в составе населения26 – это чрезвычайно мощный прорыв к власти, почти граничащий с этнократией. Не будет преувеличением сказать, что сложившееся положение отчасти (хоть и не вполне) напоминает классическую химеру по Гумилеву. Это в значительной степени определялось еще и тем, что сама правящая династия была по крови немецкой, начиная, по крайней мере (даже с учетом всех придворно-династических мифов), с Николая Первого. А кровь имеет немалое значение.

Уместно напомнить читателю, что в аристократическом «Готском альманахе» царская династия Романовых официально числилась как Гольштейн-Готторп-Романовы. Об этом все должны были знать и помнить, этого факта династы нисколько не стеснялись.

Постояные браки русских царей с немецкими принцессами только усугубляли положение. Единственным исключением стал брак наследника цесаревича Александра Александровича, женившегося в 1866 году на датской, а не немецкой принцессе Дагмаре – будущей императрице Марии Федоровне. Результат не замедлил сказаться, отозвавшись, в частности, политическим разрывом с Германией и заключением франко-русского союза, а в будущем – Антанты.

Немецкое происхождение всегда сильно вредило династии в общественном мнении, как в XVIII, так и в XIX-XX столетиях. Как отмечает Сергеев: «В кружке братьев Критских (1826-1827) часто говорилось “о правительстве и начальниках, что сии последние не хороши и не должны быть иностранцы”27. Один из лидеров этого кружка Н.Ф. Лушников в агитационных виршах обвинял в “немчизне” уже самого императора: “Друзья, нерусский нами правит”; “Да свергнет Бог с него корону, / Пришлец он низкий – он немчин”… Любопытно, что и весьма консервативный М.А. Дмитриев подчеркивал немецкое происхождение Романовых… : “Романовы, мнимые родоначальники наших государей, которые совсем не Романовы, а происходят от голштинцев. <… > потомки немцев сидят на всероссийском престоле… ”. Либерал Ключевский в дневнике 1911 г. также акцентирует “немецкость” династии: “На Сенатской площади голштинцы живо почувствовали свое нравственное отчуждение от страны, куда занес их политический ветер, и они искали опоры в придворном кругу, в котором Николай старался напихать как можно больше немцев”… “Немецкая” сущность империи Романовых, этнокультурная чуждость ее русскому народу – одна из постоянных тем эмигрантской публицистики Герцена»28.

В этих высказываниях и настроениях, в этих критических публикациях можно усмотреть как революционный, так и национально-освободительный аспект, но только не в русской простонародной, а исключительно в дворянской его интерпретации. Не конфликт русского народа с «экзистенциально чуждой русским элитой» (Соловей) видится тут непредвзятому иследователю, а исключительно конфликт между фракциями российской элиты, возникший на почве межнациональных отношений. Не конфликт между «этноклассами» российского общества, а этнический конфликт внутри одного высшего класса.

1 Подробности см.: Севастьянов А.Н. Золотой век русского искусства – от Ивана Грозного до Петра Великого. В поисках русской идентичности. – М., Книжный мир, 2020.

2 Курукин И.В. Бирон. – М., 2006. – С. 245.

3 Зутис Я. Остзейский вопрос в XVIII веке. – Рига, 1946. – С. 162.

4 Меньшиков М.О. Нецарственный империализм. – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – С. 184.

5 Матханова Е.И. Немцы-декабристы в Сибири. – http://d1825.ru/viewtopic.php?id=1500

6 Строев А.Ф. «Те, кто поправляет фортуну»: Авантюристы Просвещения. – М., 1998. – С. 228.

7 Сб. РИО. Т. 140. С. 127.

8 Сергеев С.М. «Хозяева» против «наемников». Русско-немецкое противостояние в императорской России. – Вопросы национализма, № 3 , сс. 38-78;

9 См., напр.: Пресняков А.Е. 14 декабря 1825 года. – М.-Л., 1926. – С. 26. – Прим. С.М. Сергеева.

10 Петрухинцев Н.Н. Немцы в политической элите России в первой половине XVIII в. // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе». К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. – М., 2008. – С. 72-77.

11 Там же, с . 80-81.

12 Зутис Я. – Остзейский вопрос в XVIII веке. Рига, 1946. – С. 182.

13 Большинство послов были курляндцами. См.: Курукин И.В. Бирон. – М., 2006. – С. 185.

14 Петрухинцев Н.Н. Указ. соч. С. 86.

15 См.: Курукин И.В. Указ. соч. С. 262, 268.

16 См.: Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. – М., 1997. – С. 98.

17 Каппелер А. Указ. соч. – С. 100.

18 Милютин Д.А. Воспоминания. 1865 – 1867. М., 2005. – С. 498-499.

19 Соловей В.Д. Кровь и почва… – С. 124-125; Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение. – М., АИРО-XXI, 2005. – С. 126-127.

20 Миллер А.И. Империя Романовых и национализм. – М., 2006. – С. 35 – 36.

21 Куликов С.В. Российские немцы в составе Императорского двора и высшей бюрократии: коллизия между конфессиональной и национальной идентичностями в начале XX в. // Немцы в государственности России. – С. 60-61. Из 70 чел., являвшимися в 1905-1917 гг. членами Совета министров, немецкое происхождение имели 13 сановников, т.е. более одной седьмой (Там же. С. 61).

22 См.: Булдаков В.П. Красная смута. Изд. 2-е, доп. – М., 2010. С. 742.

23 Булдаков В.П. Там же

24 Меленберг А.А. Немцы в российской армии накануне Первой мировой войны // Вопросы истории. 1998. № 10. – С. 127-130.

25 Иванова Н.Н. Немцы в министерствах России XIX – начала XX веков // Немцы в государственности России. – СПб., 2004. – С. 55.

26 Немецкое дворянство занимало не более 3 % в составе российского дворянства вообще.

27 Цит. по: Бокова В.М. Эпоха тайных обществ. – М., 2003. – С. 595.

28 Сергей Сергеев. «Хозяева» против «наемников»… – С. 55.

Яндекс.Метрика