10
Пт, июль

Апология дворянства. Польский сюжет

Этнический конфликт между разными национальными фракциями российской элиты был многовекторным и поначалу акцентировался не только на русско-немецком, но и на русско-польском направлении, прежде чем к ним добавится еще и русско-еврейское. Ознакомившись в общих чертах с первым из них, сосредоточимся теперь на втором.

Когда Валерий Соловей и Сергей Сергеев стращают читателя чрезвычайно высоким процентом нерусского элемента в среде российского дворянства, они почему-то не предупреждают о том, что этот процент во многом обеспечивали поляки, оказавшиеся в составе Российской империи весьма поздно и локализовавшиеся весьма компактно. Хотя и не скрывают этот факт. Так, Сергеев в статье «Столетняя война с “воскресающими мертвецами”» признается с надлежащими ссылками: «В конце [18]50-х гг. польское шляхетство составляло более половины всего потомственного росийского дворянства1. Даже в 1897 г., во время переписи населения, после десятилетий планомерной правительственной политики деклассирования безземельных шляхтичей (в XVIII веке шляхтичем именовал себя каждый пятый поляк. – А.С.), польский язык назвали родным около трети потомственных дворян империи»2.

Как и евреи, поляки достались нам в подданство в статистическом количестве в результате переделов Польши, начиная с 1772 года. «Для русских всегда было очень важно, что во время этих разделов Россия не взяла себе “ни пяди польской земли”, не пересекла польскую этнографическую границу, а лишь возвратила себе отнятые поляками русские земли. Как Екатерина Великая в честь этих разделов выдавала медали с нанесенными на них словами “Отторгнутое возвратихъ”, так и во всех учебниках они всегда описывались как возвращение отнятого». Но на этих возвращенных российской короне землях Западного края «шляхта к тому времени здесь была уже почти только польской и полонизированной»3.

Польские дворяне, управлявшие землями, населенными малороссами и белорусами, не лишились ни своих сословных прав, ни своего достояния, а превратились в польскую национальную фракцию российского дворянства, численно очень значительную, особенно после образования в 1815 году Царства Польского. Конечно, поляки вообще и польские дворяне в частности в основном концентрировались в самой Польше и в так называемых Западном и Северо-Западном краях (в польской интерпретации это «Восточные кресы», а по-современному – Украина и Белоруссия). Однако шляхтичи играли заметную роль не только в администрации западных окраин, но и в высшей бюрократии российской столицы: «их “доля среди чиновников центрального аппарата достигала 6 %, причем больше всего их было в ведомствах, требующих специальной компетентности или технических знаний, – министерствах финансов и государственных имуществ, Управлении путей сообщения, <…> Военном министерстве”4. Многие русские аристократы (а иногда и особы царствующего Дома) были связаны с польской шляхтой семейными или романтическими узами»5. «В 1863 году поля­ки составляли 48% служилых сословий европейской части России. В Западном же крае они доминировали безраздель­но»6.

Возлюбив поляков, приблизив их к трону, намереваясь облагодетельствовать Польшу, Александр Первый быстро нарвался на конфликт и жесткое противостояние с русским окружением. Поэтому поляки, хоть и входили какое-то время в ближний круг Александра, но закрепиться в этой роли не смогли. А уж после польских событий 1830, а тем более 1863 года, и подавно. Тем не менее, как уже говорилось, поляки были третьей наиболее влиятельной фракцией российского дворянства после русских и немцев (или, если угодно, немцев и русских).

В эпоху Пушкина и декабристов, когда польский вопрос был у всех на слуху в связи с участием поляков в Отечественной войне 1812 года на стороне Наполеона (не менее 120 тысяч польских воинов служило под его командованием, участвовало в интервенции, захвате и разграблении Москвы и т.д.), отношение к «братскому славянскому народу» было заслуженно небратским. Поляков, разумеется, следовало наказать – и создание Царства Польского со столицей в Варшаве (наместником стал Константин Павлович, брат русского царя, ставшего еще и царем польским) было лишь одним из наиболее зримых проявлений такого наказания.

У русской аристократии, как и у русского народа в целом, имелось более чем достаточно исторических оснований для нелюбви к полякам. «Несколько поколений русских националистов были свидетелями русско-польских “схваток боевых” 1794, 1830-1831, 1863-1864 гг. Поляки представали как союзник врагов России в наполеоновской армии и в отрядах мятежных горцев… Услужливая историческая память подсказывала примеры из XVII (поляки в Кремле) и даже XI в. (Болеслав Храбрый, вместе со Святополком Окаянным захватывающий Киев)… Таким образом, поляки определялись в глазах русских националистов как подлинный враг, актуальный сегодня и в то же время виртуально существующий в историческом пространстве – “вековечный”. По богатству содержания образ врага-поляка далеко превосходил образ “русского немца”, он мог претендовать на звание главного российсского врага русского национализма (и был таковым большую часть XIX в.), если бы в начале ХХ в. его не затмил образ врага-еврея»7. Вместе с тем, превалировало сознание, что поляки – «побежденный враг, наказанный самой историей за свою агрессивность, но теперь обезоруженный, а потому безопасный»8.

Не все русское общество разделяло ту точку зрения, что поляков следует обложить моральной контрибуцией, подвергнуть тотальному остракизму и дискриминации, но что касается декабристов – наиболее передовой и национально мыслящей части дворянства, тут полонофобия отмечается нередко. Как напоминает Сергеев, «одной из причин возникновения Ордена русских рыцарей было стремление М.А. Дмитриева-Мамонова и М.Ф. Орлова противодействовать “восстановлению Польши”9. “Русские рыцари” планировали “конечное и всегдашнее истребление имени Польша и Королевства Польского и обращение всей Польши, как Прусской, так и Австрийской, в губернии Российские”»10. А когда Пестель и Бестужев-Рюмин попытались провести переговоры с Польским патриотическим обществом, М.Ф. Орлов разорвал отношения с Бестужевым, сказав ему: “Вы не русский, прощайте”»11. Перед нами, как видим, весьма крутой русский суперимпериализм, но притом не просто националистический, а даже шовинистический. И поворачивается же у кого-то при этом язык хулить русское дворянство как якобы этнически чуждое русскому народу и русским интересам! Да кто же в тогдашней России был еще русско-националистичнее?

Сергеев подобрал любопытные и красноречивые свидетельства. Он пишет: «Полонофобия не исчезла у многих декабристов и в ссылке, где их товарищами по несчастью оказались повстанцы 1830 г. Конечно, общая участь сближала русских и поляков, но огонь “распри” продолжал тлеть. Тот же Волконский жаловался в письме И. Пущину (1855), что в доме С.П. Трубецкого “всегда нашествие сарматов, а у меня сердце больно к ним не лежит и боюсь взрыва моих убеждений…”12. “Влиянию, научению поляков здешних” Волконский приписывал сепаратистские настроения в Сибири (“борьба сибиряков против начала русского”)13. Завалишин разоблачал стремление ссыльных поляков “вредить России, под предлогом вражды к правительству <…> Привлекая сочувствие русских либеральными идеями, они пустились извлекать себе выгоду даже из всех возможных административных злоупотреблений и сделались сознательными орудиями людей, наиболее угнетавших народ <…> они дошли до того, что один из них <…> стал делать и сбывать фальшивые ассигнации”14. В.Л. Давыдов и его супруга А.И. Давыдова с удовлетворением пишут старшим детям про их маленького брата Ваню, что он уже “очень любит Россию”, “только не жалует Польши и поляков”15. Пущина раздражали его соседи-поляки и, когда они получили амнистию, он был “больше рад за себя, нежели за них. Чувство дурное, но не умею его скрыть”16. Якушкин так описывал своих польских знакомых: “преславные молодые люди, и я не знаю за ними никакого другого недостатка, как только то, что они поляки, но, к сожалению, недостаток этот немаловажный, и трудно им от него избавиться”»17.

Казалось бы, вектор полонофобии был самой историей задан давно и надежно.

Как ни странно, в верхних слоях российской политической атмосферы полонофобии не наблюдалось. Сергеев не случайно именует «политику самодержавия в отношении Польши и поляков крайне непоследовательной»18. В российских правящих кругах бытовали представления о польской аристократии как опоре самодержавия, предохраняющей его, в частности, от народных восстаний со стороны малороссов и белорусов. Доходило нередко даже до парадоксальных ситуаций, когда «настроенное резко антипольски/антипански украинское и белоруское крестьянство», участвовавшее, по воздействием агитации правительственных агентов в подавлении польских восстаний, затем в свою очередь подавлялось правительственными войсками и загонялось вновь под ярмо польской шляхты, вчерашних мятежников19.

Таким образом, если и уместно говорить о некоем «этноклассе» по адресу российского дворянства, то именно и только в отношении его польской фракции на Западных землях. Нетрудно представить себе отношение западнорусских народных масс к польскому дворянству, но, конечно же, заодно и к правительству, оставившему их ему «на съедение». Однако никаких причин для этнической вражды русского народа к русской дворянской фракции из этого не вытекает.

В отличие от немецкого фланга русского националистического фронта, на польском фланге противостояние шло не столько по линии карьеры, конкренции и конъюнктуры, сколько по линии идейной. «Иуда славянства» (Ф.И. Тютчев) – поляки – «продали свое славянское первородство, став частью Западной цивилизации, более того, передовым отрядом католицизма в борьбе против центра Славянской цивилизации – православной России»20.

Между тем, Сергеев, ссылаясь на специальные работы Л.Е. Горизонтова21, приводит убедительные доводы в пользу того факта, что даже у наиболее образованной части русского общества имел место своего рода комплекс неполноценности относительно польского общества как «более цивилизованного». Характерно высказывание генерала П.Г. Курлова, побывавшего губернатором как Киева, так и Минска, который о попытках ассимилировать, «обрусить» поляков и Польшу писал откровенно: «Нельзя подчинить себе народности с высшей культурой, при условии, что государство, желающее этого подчинения, стоит на низшей». Трудно сказать, что в подобных убеждениях шло от наблюдений, а что от мифотворчества самих поляков и русских полонофилов, но Сергеев справедливо отмечает, что «внутренним важным ограничителем русификаторских мер против поляков было восприятие их как народа, по культуре своей стоящего ближе к Европе, чем сами русские, что при европоцентристской ориентации верхов порождало неуверенность в эффективности (да и нужности) подобных практик». Не случайно мемуары М.Н. Муравьева, «жестко и продуманно проводившего политику “русского дела” в Северо-Западном крае, переполнены жалобами на интриги “польской партии” при дворе и на непонимание “большинством высших лиц” национально-исторического смысла русско-польского соперничества»22.

В связи со сказанным даже для ведущих русских националистов и даже в разгар польских мятежей характерны излияния братских «славянских» чувств, уверения в отсутствии ненависти, атрофия антипольской предубежденности и т.п. Конечно, в несколько слащавой льстивости можно при желании разглядеть рациональное стремление победителя примириться с побежденным, «подсластив» ему горечь поражения. Но сам факт шокирует.

Особняком на этом фоне стоит фигура Пушкина, чья бескомпромиссная позиция русского национального превосходства по отношению к полякам недвусмысленно выражается в таких стихах, как «Клеветникам России», «Ты просвещением свой разум осветил…» и др. А также Достоевского, никогда не упускавшего в своих романах случая «проехаться» по антигероям польской национальности, подчеркнув их мелочность и меркантильность, чванливость и напыщенность, ложную гордыню и любострастие, склонность к вранью и мелкому жульничеству. Отрицательных персонажей из числа поляков нетрудно найти на страницах произведений Тургенева и Толстого, Лескова и Салтыкова-Щедрина. Из публицистов же ярой и последовательной полонофобией отличался М.О. Меньшиков, который, в частности, писал: «Поляки крайне старательно протираются во все ткани русского общества, они очень цепко – почти с еврейской жадностью – захватывают общественные и казенные должности… Целые ведомства, при том столь важные, как путей сообщения, финансов, внутренних дел и пр., наводнены поляками»23. Меньшиков обвинял поляков и в прямом вредительстве во время русско-японской войны.

Перелом в отношении русских к полякам наступает со второй половины XIX века, когда цивилизационное захирение Польши в XIX веке по сравнению с расцветающей Россией стало вполне очевидным. Ведь поляки могли выставить разве что одного только великого деятеля культуры мирового уровня – Фредерика Шопена (1810-1849) на фоне десятков выдающихся русских писателей, композиторов, художников. Полюса резко поменялись. Теперь уже не у русских, а у поляков появились все основания для комплекса неполноценности перед нацией, еще вчера презираемой за «варварство».

Возможно, в этом кроется немаловажная причина того резкого подъема полонофобии на всех ярусах российского общества, который был вызван польским восстанием 1863-1864 гг. «Взрыв антипольских настроений в разнородных слоях русского общества, интенсивность мифотворчества… на тему цивилизационной вражды между Россией и Польшей оказались заметно сильнее, чем при Николае I»24.

В новых условиях для полонофильства не оставалось ни оснований, ни места. «Общество, наконец-то увидевшее в себе “хозяина земли Русской”, стало трепетать за целостность империи и опознало в польских инсургентах на “жертв самовластия”, а экзистенциальных врагов». При этом «польский мятеж косвенным образом “убил” одну из своеобразных ветвей русского национализма – “левый” национализм Герцена–Бакунина–Огарева. Пропагандистская поддержка повстанцев и даже, в случае с Бакуниным, непосредственное участие в их акциях радикально подрубило авторитет этой группы: тираж ”Колокола” упал с 3 тыс. экземпляров до 500, ”существование его стало едва заметным”… Вынужденный из соображений политической тактики поддержать мятеж, Герцен вступил в резкий диссонанс с русским общественным мнением»25. Здесь важно подчеркнуть, что антипольские настроения охватили именно образованную часть общества, интеллигенцию, включая даже русских либеральных националистов. Естественно, дворянство в целом как служилое сословие, веками поставлявшее России воинские эшелоны, встало на сторону правительства и воодушевилось антипольскими настроениями. Удивительным примером чему служит переписка писателя Льва Толстого с поэтом Афанасием Фетом, подумывавших даже вернуться в армию по такому случаю.

Русско-польское противостояние, неразрешимое взаимное противоречие национальных интересов никуда не исчезло после подавления восстания 1863-1864 гг. Подъем русского могущества, военного, экономического, культурного, при Александре Третьем много тому способствовал, поскольку русская самооценка возрастала, как на дрожжах. Как свидетельствует матерый журналист, владелец наиболее влиятельной газеты «Новое время» А.С. Суворин: «Мы далеко ушли даже после войны 1877-8 гг., мы выросли в своем русском самосознании. Что тогда было на степени инстинкта, то теперь обратилось в крепкое убеждение. Мало того, мы желаем, чтобы весь мир видел нас в этом одушевлении и считался с нами, как считается он с русской литературой. В той безграмотной и крепостной России было немало неподвижности и застоя. Теперь этого нет. Мы выросли, и с нами следует обращаться даже гг. англичанам как с равными. Да, как с равными. Россия стоит во всеоружии свой силы…»26. Что же говорить о поляках…

Первая мировая война обнажила и обострила все внутренние конфликты Российской империи, социальные и национальные, в том числе немецкий и польский вопрос. В конце концов стало ясно, что Польшу выгоднее и проще отпустить на вольную волю, нежели продолжать удерживать силой. 12 февраля 1917 года Особое совещание Совета министров приняло решение о даровании Польше прав независимого государства. Правда, Николай Второй не успел утвердить этот документ, но это уже не имело никакого значения, поскольку события вышли из-под всякого контроля российской власти. Декларировать независимость Польши довелось уже Временному правительству под условием «свободного военного союза» (март 1917) и потом большевикам – без всяких условий (декабрь 1917).

Своего максимального выражения русско-польское противостояние достигло в участии поляков в революционном движении. Это участие было двоякого рода и проявилось символически в фигурах Ю. Пилсудского и Ф. Дзержинского; первый в дальнейшем возглавит возрожденную свободную и националистическую Польшу, а второй – создаст и станет во главе ЧК и сделается по факту одним из главных вершителей судеб Советской России. Причем оба ярчайше проявят себя на ниве самой оголтелой русофобии, войдя в десятку величайших русофобов всех времен и народов. Что опять-таки весьма символично. В силу своих еврейских корней Дзержинский не мог претендовать на ту роль объединителя и национального лидера поляков, которую принял на себя Пилсудский; дорога к высшей власти в возрожденной Польше была для него закрыта, но он вполне компенсировал это за счет всевластия в стране поверженного врага – русской нации, с успехом творя ее чудовищный геноцид. Уйдя в 1926 году в лучший мир, полуполяк-полуеврей Феликс Эдмунд-Руфинович Дзержинский оставил свое детище – Чрезвычайную комиссию (она же ГПУ, НКВД и пр.) формально в руках поляка Вячеслава Менжинского, а фактически – еврея Генриха Ягоды (Еноха Иегуды), продолживших «Русский Холокост» и уничтоживших под корень почти всю биосоциальную элиту русского народа.

Династические интересы принцессы ангальт-цербстской Софии Фридерики, ставшей русской императрицей Екатериной и в этом качестве предпринявшей первый раздел Польши, очень дорого обошлись России и русским.

1 Пайпс Ричард. Россия при старом режиме. – М., 1993. – С. 233; Западные окраины Российской имерии. – М., 2007. – С. 104.

2 Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России. 1861-1904. Состав, численность, корпоративная организация. – М., 1979. – С. 49.

3 Неменский О.Б. Поляки и русские: народы разных времен и разных пространств. – Вопросы национализма, № 3, 2010. – С. 27, 31.

4 Западные окраины… – С. 106.

5 Сергеев С.М. Столетняя война с “воскресающими мертвецами”. – Вопросы национализма, № 6, 2011. – Сс. 39-67. Наиболее выразительна история великого князя Константина Павловича, наместника Польши, чей роман с польской княгиней Иоанной (Жанеттой) Лович окончился морганатическим браком.

6 Сергеев С.М. Пришествие нации? – М., Скименъ, 2010. – С. 177.

7 Сергеев С.М. Столетняя война… – Сс. 47-48.

8 Неменский О.Б. Поляки и русские: народы разных времен и разных пространств... – С. 27.

9 Орлов вспоминал позднее: «Государь изволил отправиться в Вену, и вскоре разнеслись слухи о восстановлении Польши. Сия весть горестно меня поразила, ибо я всегда почитал, что сие восстановление будет истинным несчастием для России» (Довнар-Запольский М.В. Мемуары декабристов. С. 3). По мнению Якушкина, царь надеялся, заигрывая с Польшей, найти в ней «опору в случае сопротивления в России угнетениям, угрожающим ей при учреждении военных поселений» (Восстание декабристов. – Т.3. С. 53).

10 Сергей Сергеев. Восстановление свободы. Демократический национализм декабристов. – Вопросы национализма, № 2, 2010. – С. 99.

11 Там же, с. 86.

12 Письма С.Г. Волконского // Записки отдела рукописей [ГБЛ]. Вып. 24. – М., 1961. – С. 383.

? Штейнгейль В.И. Соч. и письма. – Иркутск, 1985. – Т.1. С. 396.

13 Там же.

14 Завалишин Д.И. Декабристы // Русский вестник. 1884. № 2. – С. 482-483.

15 Давыдов В.Л. Сочинения, письма. – Иркутск, 2004. – С. 125. Чувства Вани понятны, ибо отец его то и дело восклицал: «Поляки, поляки! Бельмо они у нас на глазу» (Там же. С. 272).

16 Пущин И.И. Сочинения и письма. – М., 1999. – Т. 1. С. 221.

17 Декабристы. Новые материалы. – М. 1955. – С. 271.

18 Сергеев С.М. Столетняя война… – С. 47.

19 Сергеев С.М. Столетняя война… – С. 45.

20 Сергеев С.М. Столетняя война… – С. 52.

21 Горизонтов Л.Е.: 1) Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше (XIX – начало XX в.). – М., 1999; 2) «Польская цивилизованность» и «русское варварство»: основания для стереотипов и автостереотипов // Миф Европы в литературе и культуре Польши и России. – М., 2004.

22 Сергеев С.М. Столетняя война… – Сс. 45-46.

23 Цит. по: Сергеев С.М. Столетняя война… – С. 53.

24 Долбилов М.Д. Полонофобия и политика русификации в Северо-Западном крае империи в 1860-е гг. // Образ врага. – М., 2005. – С. 131.

25 Сергеев С.М. Столетняя война… – С. 64. Бакунин пытался наладить снабжение инсургентов оружием и договориться с Гарибальди о вооруженной поддержке повстанцев, но ни в чем не преуспел.

26 Алексей Суворин. – Русско-японская война и русская революция. Маленькие письма. – М., Алгоритм, 2005. – С. 53.

Яндекс.Метрика