23
Ср, окт

Как и почему я стал националистом

Интеллигенция - движущая сила национальной революции

Русской интеллигенции пора вспомнить о том, что она русская

(Опубликовано в «НГ-сценарии» 09.02.2000, в сокращении)

Национальная проблематика, бывшая при советской власти достоянием специальных реферативных сборников и ведомственных документов, прочно прописалась в самых массовых изданиях, вышла на первый план политической хроники.

Сегодня все большее число политологов вынуждено признавать: «геополитика», рассуждениями о коей модно щеголять в последние лет пять, – есть всего лишь проекция этнополитики на географическую карту. Не больше, не меньше. Распад Советского Союза и сеть военных конфликтов, покрывших значительную часть мира и носящих отчетливо этнический характер, показали это с величайшей убедительностью.

Пробуждение национального самосознания на постсоветском пространстве носило во многом стихийный характер, приводя за собой последствия не только разрушительные (для СССР как целого), но и созидательные (для ряда бывших республик). Отмечу, что распад «шестой части суши» не противоречит картине общемирового развития. Диалектика истории в ХХ веке такова, что повсеместно активно идет распад имперских структур на национальные государства. Можно перечислить Оттоманскую, Австро-Венгерскую, Британскую, Бельгийскую, Португальскую, Французскую, Японскую, Германскую, Российскую империи, а также Третий Райх, Советский Союз, Югославию и Чехословакию. На очереди еще ряд полиэтнических государств, включая США, Великобританию, Канаду, Испанию... Очевидно, это в целом соответствует воле народов. В частности, народы СССР не воспротивились Беловежским соглашениям, а многие из его бывших республик утвердили свой суверенитет благодаря референдумам.

Ныне на повестку дня встало создание русского национального государства. Основным препятствием для него остается пока недостаточное развитие русского национального самосознания и рудименты сознания имперского. Такова, в частности, инерция советского менталитета, таковы последствия коминтерновского воспитания в течение многих десятилетий.

Однако этот менталитет стремительно меняется под воздействием жизни. В 1986 году 78% русских назвали себя «советскими», лишь 15% – «русскими», а остальные просто не знали, куда и приткнуться. А сегодня, всего лишь через каких-то тринадцать лет, уже 43% населения России, по опросам ВЦИОМ, одобрительно относится к лозунгу «Россия – для русских». Динамика – более чем выразительная! – налицо. Не видит ее только слепой, не учитывает – только глупец. Рост русского национализма, без всякого сомнения, есть восходящая тенденция нашего общественного развития, ей принадлежит будущее.

РУССКОЕ национальное государство – осознанная необходимость наших дней. Значит, завтра оно станет реальностью. Каким будет это государство? Будет ли это вновь тоталитарный режим, диктатура крайнего национализма, или восторжествует «национализм с человеческим лицом» – очень во многом зависит от того, какая традиция возобладает в духовном поле интеллигенции: космополитическая (в первом случае) или национальная.

Весы колеблются. Национализм так долго подавлялся, преследовался, был под запретом, что его очевидная правда с непривычки может шокировать. Но и не может не притягивать, как все полузапретное. Непривычное постепенно становится привычным. А там и естественным. Необходимым.

К сему еще. Нерусская часть интеллигенции активно эмигрировала. Русская же – идейно просыпается: рост понимания, рост патриотизма налицо. Но патриотизм – лишь первая стадия национализма (патриот – это как бы недонационалист, еще не понявший, что вопросы государственного строительства нельзя ставить впереди вопросов строительства национального). Наши оппоненты настолько “засветились”, скомпрометировали себя, вызвали такое возмущение и отвращение, что против своей (пожалуй, и нашей) воли спровоцировали размежевание и консолидацию по национальному признаку среди интеллигенции и даже элиты. Об этом справедливо писал Александр Ципко в «НГ» еще пару лет назад.

О том, какими естественными обстоятельствами детерминируется пробуждение национального сознания, я хочу рассказать на собственном примере. Выросший в лучших традициях русского интеллигентского интернационализма, сегодня я – достаточно известный в России и за рубежом идеолог русского национализма, редактор «Национальной газеты», член Центрального совета общественного движения «Спас». Неоднократно в «Независимой газете» публиковались мои манифесты («Национал-капитализм» и «Национал-капитализм-2», «Можно ли вернуть Россию?», «Национализм с человеческим лицом», «Неотразимость этнополитики» и т.д.), а также рецензии на мои книги «Национал-капитализм» и «Национал-демократия». Пожалуй, можно сказать, что на страницах «НГ» такая важнейшая составляющая современного общественного сознания России, как русский национализм, представлена исключительно в моем лице.

Мне кажется, что эволюция моя характерна и показательна и что знакомство с ней в виду вышеприведенных обстоятельств будет для читателей «НГ» интересным и полезным.

ЖИЗНЬ ЕСТЬ СОН. ДО ПОРЫ ДО ВРЕМЕНИ

Я РОДИЛСЯ в Москве в семье потомственных русских интеллигентов (мой прапрадед был сельским учителем на Русском Севере, прадед дослужился при Николае Втором до генерала, дед был и офицером, и учителем, отец – профессором). Как и в абсолютном большинстве русских интеллигентных семей, обсуждать национальный вопрос, акцентировать внимание на чьем-либо национальном происхождении было у нас по традиции не принято. И даже «неприлично», «неинтеллигентно». В расчет брались лишь человеческие качества безотносительно к национальности. К самому факту нашей природной русскости папа и мама относились как к естественной данности без попыток эту данность не только осмыслить, но даже обсудить. Малейший намек на проявление русского национализма был бы воспринят ими с подозрением и неодобрением. (У людей их поколения ассоциация с любым национализмом была только одна: фашизм; а смертельную схватку с ним отец четыре года вел лично.) Ни о какой «национальной гордости великороссов» не могло быть и речи. Соответственным было и мое воспитание. Мне читали русские сказки, но наряду с ними – сказки других народов мира: китайские, братьев Гримм, Андерсена, Уайльда, Киплинга и т.д.

Когда мне исполнилось пять лет, мы переехали в Калининград, куда был переведен Мосрыбвтуз, где работал отец. Для него, бравшего штурмом Кенигсберг, вошедшего в него впервые как победитель в апреле 1945 года, это было в какой-то мере естественно. (Сегодня его именем там названа улица.) Для нас с мамой – нет. Я надолго оторвался от московского родственного окружения, от московской культурной среды.

Город и область, навсегда ставшие моей «малой родиной», спешно формировались и заселялись тогда колонистами пестрого национального состава. Особенно смешанным национальным подбором отличалась именно интеллигенция молодого города, собранная со всего Советского Союза. Дружеское окружение семьи было вполне интернациональным: русские, караим, украинка, татарка, армянка, довольно много евреев. Но о том, какой национальности тот или иной друг нашей семьи, я узнавал много позже (порой с изумлением), в доме об этом не говорилось. Явно нерусские фамилии не осмыслялись как инородные. Несметное количество армянских и еврейских анекдотов, услышанных, скажем, от профессора Эпштейна, я с удовольствием пересказывал одноклассникам: очень смешные. Но евреи и армяне из анекдотов совершенно не ассоциировались с реальными лицами в школе и дома, представали как нечто абстрактное. Единственная семантическая оппозиция в сфере национальных отношений располагалась лишь по линии «русские – немцы» (нас всюду окружали следы жесточайшей войны, наши отцы-фронтовики были изранены, русско-немецкий антагонизм был главной темой детских игр и анекдотов), но и эти термины были только весьма условной подстановкой в традиционную оппозицию «наши – не наши».

В Калининграде времен моей юности (я покинул его в 1972 году) не было ни одного действующего храма какой-либо конфессии; это был самый светский регион СССР. Православное начало в окружающем меня и мою семью мире полностью отсутствовало. Флора Земландского полуострова заметно отличается от среднерусского пейзажа, а архитектурный ландшафт Восточной Пруссии вообще является заповедным, резко контрастирующим по стилю и настроению не только с Россией, но и с прибалтийскими республиками. Даже лежавшая в руинах, даже перестраиваемая, Калининградская область оставалась уникальным уголком Советского Союза по своим природным и антропогенным характеристикам, своего рода Атлантидой, совершенно нерусской по изначальному облику и духу, сквозящей из тлена разрушений и пыли новостроек.

Безусловно, русский язык, литература (я по первому образованию филолог-русист) помогали мне удержаться в русской культурной орбите. Тем не менее, вернувшись с мамой в сердце России – Москву, я более десяти лет с трудом адаптировался в родном городе и далеко не сразу его полюбил.

Традиция неразличения национальных начал, в которой я был воспитан всеми совокупными обстоятельствами детства и юности, продолжала действовать и после возвращения в Москву. Первым браком (к счастью, бездетным и вообще неудачным) я женился на еврейке. Национальный состав моих друзей оказался столь же пестрым, как и в Калиниграде. Я не придавал всему этому никакого значения. Киностудия имени Горького, где я проработал пять лет, перейдя учиться на заочное отделение филфака МГУ, провела меня через знакомство и дружбу с сотнями людей разных национальностей, я побывал во многих советских республиках, с живым интересом и симпатией любуясь народами огромной страны. В то время их национализм носил очень умеренный характер, воспринимался как национальная экзотика, забавлял, а не пугал, и не вызывал встречного национального движения в русской душе.

КОЛОССАЛЬНОЕ значение для поколений советских людей имела общая интернационалистическая направленность воспитания в школе, в вузе. Интернационализм был доминантой всего нашего советского быта.

Лишь в 90-е годы стало известным директивное высказывание всесильного шефа КГБ Юрия Андропова о том, что главная опасность таится не в «диссидентах», с ними-де мы управимся за одну ночь, а в «русских националистах». В 1970-е годы в лагерях уже сидели русские националисты – жертвы гебистских расправ: А. Иванов, В. Осипов и другие, но мы об этом ничего не знали, на слуху были совсем другие имена. Зачитываясь самоиздатовским Солженицыным, Шаламовым, мы даже представления не имели о немногих мучениках за русскую национальную идею, существовавших рядом с нами, но как бы в «параллельном мире». Как по сговору, на разговор об их судьбе и идеях было наложено двойное табу: гебистское и диссидентское. Русские националисты были, так сказать, диссидентами среди диссидентов (чей настрой был общедемократическим, а не русско-националистическим, и среди которых большинство было представлено нерусскими участниками, а национализм приветствовался любой – украинский, крымскотатарский, литовский, еврейский – лишь бы не русский, а лучше антирусский, и лишь бы он был направлен на разрушение СССР).

«Жертвой» тотального интернационализма чуть было не стал и я, когда сдавал государственный экзамен по научному коммунизму. Мне достался вопрос: «Советский народ – новая историческая общность людей». Ответив по учебнику, я не смог ответить на дополнительный вопрос, и «коренник» экзаменаторской «тройки» (хорошо помню этого спортивного и самоуверенного философа), не сумев добиться от меня нужного ответа, настойчиво убеждал коллег поставить мне «неуд». Я искренне не понимал, чего от меня требуют. Оказалось, я должен был сказать, что в советском народе исчезают, теряют всякое значение национальные признаки. Но у меня, даже если бы я знал этот «правильный» ответ, вряд ли повернулся бы язык его произнести. Я уже слишком повидал жизнь к этому времени. Это как же: советские грузины, армяне, кабардинцы, эстонцы и т.д. – они что, потеряли свою национальность?! Ха-ха! Расскажите кому-нибудь другому! Меня возмутила эта явная нелепость.

Я получил, благодаря милосердию двух «пристяжных» дам, «удовлетворительно», но мне не было стыдно. Пожалуй, в этот летний день 1977 года я впервые, по воле случая, робко задумался над сущностью национальной проблемы. Раздумья над ней впоследствии росли. Но у большинства моих сверстников, не получивших подобного вразумляющего толчка, этот процесс даже не начинался, они оставались «советскими людьми».

Был ли я в то время «советским человеком»? Да, к стыду своему, по-видимому, был. Сегодня я воспринимаю это состояние как некий род гипнотического сна, в который я был погружен со школьной скамьи и от которого быстро и радостно избавился, когда пробил час. И вся прелесть в том, что, находясь в гипнотическом сне, я все же был и оставался русским, и обретение себя, когда гипнотизер скончался и закрыл свое страшное всепроникающее око, было легко и приносило наслаждение, которое испытываешь, когда вспомнишь что-то очень важное, но мучительно не вспоминавшееся!

ТРАГИЧЕСКОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ

НА ТРЕТЬЕМ курсе я всерьез увлекся историей и теорией русской интеллигенции. Эта тема почти на двадцать лет стала для меня главной, легла в основу многих моих публикаций и книг, а также (хоть и в превращенном виде) кандидатской диссертации. И надо сказать, что эта историко-социологическая проблема оказалась в годы перестройки ключевой, открыв для меня внутренний смысл событий, что помогло мне легко перейти от амплуа кабинетного ученого к амплуа политического публициста, политолога, а затем и политика. Я интересовался политикой с детства, но был далек от нее при советской власти, всегда относясь брезгливо к комсомольской и партийной карьере и сублимируя свой интерес в историософию. Зато в новых условиях я оказался обладателем уникальной стартовой позиции: мой научный выбор предопределил мой дальнейший путь в политику.

Поначалу русская интеллигенция интересовала меня в первую очередь как социальный феномен. Я изучал явление интеллигенции как «родовое понятие», не придавая большого значения ее национальности как категории «вида». На этом пути меня поджидали некоторые типовые ошибки, характерные для русских социологов и историков советской школы. В частности, я мечтал о всемирном братстве интеллектуалов, базирующемся на общечеловеческих ценностях науки и культуры и на цивилизационном всеприятии как свойстве стандартной интеллигентской души. Отвергая коммунистические идеалы, я чаял пришествия технократического общества и возвещал «революцию экспертов», которая должна придти на смену «революции менеджеров» в глобальном масштабе. Понятно, что при таком взгляде на вещи национальные проблемы России и русского народа были от меня весьма далеки.

Крушение советской власти и перестройку я понял и принял как совершенно неизбежную буржуазно-демократическую революцию, главной движущей силой которой на сей раз была именно российская интеллигенция. Полемизируя с «Русофобией» академика Игоря Шафаревича, я писал в открытом письме ему, что интеллигенция имеет свои классовые интересы и является естественным локомотивом перемен во все времена, и что «малый народ» есть преимущественно социальное, а не национальное явление, предшествующее любой революционной ситуации. Считаю и сейчас, что так оно и есть.

ОДНАКО все негативные последствия так называемых реформ и крушения СССР быстро заставили меня сделать неизбежный вывод о проигранной нами Третьей мировой войне, которая, будучи «холодной», привела к весьма «горячим» последствиям. Трагические события конца 80-х – начала 90-х очень скоро обнажили свою этнополитическую природу. Я не только отчетливо увидел, но и всем сердцем почувствовал, ведя многолетнюю «битву» за трофейные культурные ценности, что Запад (весь без исключения), объятиям которого мы с восхитительным идиотизмом доверились, по-прежнему не считает русских за людей, относится к нам с позиций цивилизационного антагонизма в полном соответствии с концепцией Хантингтона. А между тем оплеухи, которые русским как нации стали раздавать «братские народы СССР» и страны-участницы Варшавского договора, одну хлеще другой, показали мне со всей очевидностью, что враждебное национальное отношение к моему народу свойственно не только «цивилизационно далеким» от нас сильным народам мира сего, но и народам, подобно шакалам, норовящим куснуть приболевшего льва, в том числе весьма «цивилизационно близким», таким как болгары, молдаване и украинцы.

Мало того, я, как и очень многие мои соотечественники, вдруг разглядел, что национальный состав России сам по себе тоже чреват конфликтами, которые ветхие старцы из Политбюро упорно отказывались замечать, желая видеть вокруг себя «единый советский народ» и «социально однородное общество». Внезапно обнаружилось, что татары, башкиры, якуты, адыги, не говоря уж о чеченцах и ингушах, издавна таили на дне души далеко не родственные чувства к «старшему брату», и теперь, когда этот брат остался без сил, без государственной опоры, преданный всеми вовне и внутри страны, оболганный, обобранный, ошарашенный тотальным предательством, не способный даже себя как следует накормить, обучить, трудоустроить и защитить, они не постеснялись оные чувства обнажить.

Проживая в сонном царстве (СССР), мы на какое-то время и впрямь вообразили, что все народы – братья; что казах, вайнах, грузин, украинец, прибалт – брат нам, русским. Но все названные и многие неназванные народы очень быстро, доходчиво и убедительно объяснили нам, что это – вовсе не так. И разубедить им нас будет теперь уже невозможно.

Невозможно, если быть честным, не сказать и о зловещем факторе еврейско-русского противостояния, ярко проявившемся в ходе грабительской приватизации, в процессе реформ и утверждения нового режима вообще, в сфере идеологической борьбы, в СМИ, особенно на телевидении. Откровенно антагонистическое расхождение во взглядах на прошлое, настоящее и будущее России и русских, характерное для русского и еврейского менталитетов, отнюдь не смущало евреев: ни тех, что верховодили реформами и оформляли соответствующую идеологию, ни тех, что оправдывали, пропагандировали и поддерживали эти реформы в СМИ, ни тех, что участвовали в разделе советской народной собственности, ни тех, что пытались переделать самый дух «этой страны».

Особые размышления вызвало такое заметное явление, как еврей-полукровка в политике. Явлинский, Жириновский, Руцкой, братья Чубайсы, Гайдар, Кириенко, Немцов, Хакамада, Новодворская (я называю только самых заметных, всех не перечислишь) – принадлежность их, по большому счету, к одному антирусскому политическому лагерю заставляет задуматься. Пожалуй, сегодня именно такие, как они, заставляют со всей остротой ставить вопрос о феномене отщепенства в истории интеллигенции России. Правды ради скажу, что встречаются примеры иного образа мысли (генерал Рохлин), но они редки как исключения.

ВЫВОДЫ из беспристрастного наблюдения новых для нас и неожиданных реалий жизни приходилось делать последовательные, хотя и печальные. Стало понятно: чужому агрессивному антирусскому национализму нелепо противопоставлять право (например, Конституцию), обычай, мораль и даже войско, вооруженное этой абстрактной демократической дребеденью. Что из этого выйдет – показала чеченская война 1994-1996 годов.

Еще нелепее – делать в этих условиях ставку на идеологию интернационализма. Это уж просто означает капитуляцию по всем статьям.

Что же делать? Только одно. Необходимо противопоставить свой собственный столь же активный национализм.

Все это мало по малу становилось предметом всенародного обсуждения, у людей начали открываться глаза на извечные истины этнополитики. Но изменить что-то на том этапе глобального национального конфликта русские уже (еще) не могли, инициатива и основные средства современной войны – деньги и СМИ – оказались не в их руках. Идея русского национализма еще не овладела массами.

Но дело идет к тому.

РЕШАЕМА ли в принципе в наше время задача возвращения к национально ориентированной массовой психологии? Опыт стран СНГ (особенно Казахстана, Украины) и Прибалтики дает положительный ответ. Это – практика.

Но и теория говорит о том же. Два принципа объединения (и только два!) из века в век свойственны людям: на социальной, классовой – либо на национальной платформе. (Драпировки могут быть при этом самыми разными – от религиозных до культурно-языковых.) Эти платформы между собой не совместимы: борьба классов разрушает нацию, борьба наций заставляет забыть, отбросить классовые противоречия. И наоборот.

Принцип классовой интернациональной солидарности господствовал у нас семьдесят лет. Он рухнул, изжил себя исторически, практически и идейно.

Настало время для торжества принципа солидарности национальной.

Обычный патриотизм государственнического толка также исчерпал, изжил себя. Он устраивает сегодня только тех, кто либо не имеет четкой русской национальной идентичности, либо еще не понял простую истину: «Нация первична, государство – вторично».

БИТИЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ СОЗНАНИЕ

ДА, НА ПЕРВЫЙ взгляд, из нас, русских, коммунистам во многом-таки удалось сделать «советских людей». Я помню, как я удивлялся и настораживался, сталкиваясь в ранней юности с отчетливо выраженной национальной “самостью” (еще не национализмом!) – еврейской, татарской, кабардинской, армянской, эстонской. Я уже чувствовал себя немножко “всечеловеком”, а тут вдруг такие “реликты”... Как странно! Какие они чудные! Ну надо же – татарка! А по виду не скажешь: голубоглазая, светловолосая. Фамилия только не совсем русская – Салахова. Как сладко было с ней целоваться! Что-то было в этом экзотическое, таинственное, от людей скрытое; все время помнилось: это я с татаркой целуюсь, а никто и не догадывается!

Только теперь я понимаю, что “всечеловечество” в моем восприятии значило: “всерусскость”. Это не я перестал быть русским (будучи им неосмысленно, неосознанно, органично), а просто все кругом были своими, “русскими” – а как же иначе! Были, конечно, отчетливо чужие люди – цыгане, кавказцы, азиаты... Расовые отличия бросались в глаза. Ну, к ним и отношение было другое – как к иностранцам, далеко не “всечеловеческое”.

Что же произошло сегодня? Когда мы вынуждены пристально, настороженно, с подозрением смотреть в лицо незнакомому собеседнику, стараясь угадать в нем черты “ненашего” народа? Какой жестокий, но справедливый урок мы получили! Как оконфузилась идея “всечеловечности”! Как выказала свою глупость, отвлеченность и самонадеянность!

Какой ясной, прозрачной стала простая истина: национальность – одна из главных основ и главных ценностей бытия; национальность – изначальна, соприродна человеку! Ее нужно беречь, пестовать, строить, а точнее – возводить, а если необходимо – реставрировать.

С чужой национальностью – считаться, учитывать ее скрупулезно. (Прежде всего, исходя из наших же интересов.)

О своей же – помнить всегда, носить ее при себе, как детектив носит лупу, смотреть сквозь эту линзу на все, достойное внимания...

СЕКРЕТ ЖИЗНЕННОГО ВЫБОРА (Внимание: ноу хау)

Я НЕ БЫЛ БЫ интеллигентом, если бы не пытался раньше и глубже других осмыслить происходящее. Этнополитика уже к 1991 году вышла на первый план моих историософских размышлений и властно подчинила их себе, отодвинув не только модные, хотя и сомнительные геополитические теории, но даже куда более убедительную теорию цивилизационного конфликта. (Именно тогда была написана моя первая работа на тему современной истории «Русские и капитализм».) С годами ход событий только укреплял этот взгляд на вещи.

Постепенная смена состава моего ближайшего окружения так же влияла на мои воззрения, как и перемены в стране. В 1977 году я выбрал в жены русскую девушку; она родила мне за эти годы шестерых русских детей. С начала перестройки большинство моих нерусских друзей либо эмигрировало, либо оказалось в том политическом лагере, с котором я не хотел иметь ничего общего. Верность старой дружбе («поверх» убеждений) сохранили единицы. Утрата друзей была мне горьким уроком. Она произошла вполне естественным образом, что подкрепило мои убеждения. Я понял, что национальная принадлежность – это незримый природный водораздел между людьми, который до поры до времени можно не замечать, но в один прекрасный день он встанет непроходимой стеной и будет определять поведение человека, его выбор. В наши революционные годы многим приходилось выбирать, на чьей стороне быть, и люди зачастую шли на разрыв многолетних отношений. К сожалению, это коснулось и меня.

Глядя «в глаза» реальности, мне пришлось сделать вывод о том, что мой родной русский народ, чьим сыном я внезапно почувствовал себя очень остро, стоит на роковой черте, что ему грозит полная катастрофа вплоть до исчезновения через два-три поколения с лица земли. Об этом говорит многое, в первую очередь динамика этнодемографических изменений за последние десятилетия. И, как следствие этих изменений, – снижение общего жизненного тонуса нации, проявляющееся в тысяче обстоятельств. Не буду углубляться в этот вопрос, достаточно очевидный для мыслящего читателя. Но должен сказать, что пусть с опозданием – к сорока годам, я осознал себя в полном смысле звеном в цепи русских поколений, ответственным перед предками и потомками за судьбу своего народа. Отныне мой дальнейший путь был определен.

ПРОЗРЕНИЕ заставило меня по-новому взглянуть на проблему русской интеллигенции. Неожиданно для меня самого «видовое» (национальное) содержание этого понятия вышло на первый план и заслонило «родовое» (социальное). Что значит быть именно русским интеллигентом? Как должен вести себя сегодня именно русский интеллигент? Еще недавно, в 1988 году, я писал (и думал!) так: «Мне гораздо ближе казахский, английский или еврейский интеллигент, с которыми я говорю на одном языке, чем русский бюрократ или русский рабочий, с которыми я говорю на разных языках». Но теперь приходилось искать и находить другие, непривычные ответы на эти вопросы.

Одна за другой у меня стали появляться работы, где я пытался взглянуть на текущие события через призму не только истории и социологии, но и русских национальных проблем, русской специфики.

Важным итогом этой эволюции явилась статья «Интеллигенция и нация» (декабрь 1994). Я и сейчас считаю ее хорошим эссе на данную тему. Поскольку она была опубликована только в малотиражном сборнике «Национал-капитализм», полагаю нужным процитировать главный фрагмент из нее:

«Есть единственная в мире страна и единственный в мире народ, судьбу которого каждый русский имеет право и должен решать в соответствии со своими убеждениями и с использованием любых доступных средств – от пишущей машинки до автомата Калашникова. Эта страна – Россия. Мы, русские люди, родились здесь на земле своих предков и несем за нее ответственность перед своими потомками.

Еще недавно, каких-нибудь четыре года назад, я даже не задумывался над этим, был настроен куда более «всемирно», даже выдвигал лозунг: «Интеллигенция всех стран – соединяйся!» Этакий интеллигентский интернационал.

Однако произошедшие на наших глазах события ничего не оставили от моего прекраснодушного идеализма. Я, как и большинство моих соотечественников, убедился: борьба за мировое господство не прекратилась после односторонней капитуляции СССР, а вступила в новую фазу. Россия же наша оказалась в положении жертвы. И вся мировая проблематика рядом с этим фактом показалась мне ничтожной и ненужной. Жестокий урок!

Судьба национальной интеллигенции всегда намертво связана с судьбой страны, нации. Судьба грузинской интеллигенции – с Грузией, эстонской – с Эстонией. Судьба русской интеллигенции – с судьбой России.

Национальные интеллигенции бывших советских республик подали нам хороший пример, напомнили о том, как нужно относиться к своей стране, своему народу. Однако среди народов СССР единственная, быть может, интеллигенция, полностью дезориентированная за годы советской власти как в социальном, так и в национальном отношении, это – именно русская интеллигенция. Ей предстоит заново обретать эти ориентиры, заново находить свое место среди различных классов и различных национальностей России.

Проблема идентификации важна для всех. Каждому нужно уметь определить свое место в обществе. С позиции только «общечеловеческих ценностей» это сделать невозможно. Поделюсь своим рецептом. Он прост.

В конфликте (гипотетическом) между землянами и инопланетянами я однозначно займу сторону землян, какой бы расы они ни были. Потому что я – землянин.

В конфликте рас я займу сторону белой расы, невзирая на то, какими нациями она представлена. Потому что я – белый.

В конфликте наций я встану на сторону русских, какой бы социальный слой ни предстал в их лице. Потому что я – русский.

Однако я буду с русской интеллигенцией и верхними классами против русских рабочих и крестьян, случись у нас опять социальная война. Потому что я – потомственный дворянин и интеллигент.

Вот и все.

Не дай Бог, конечно, перепутать и в войне миров защищать, к примеру, только свою нацию. Это будет значить, что я просто идиот.

Но не дай Бог перепутать и в другую сторону и в борьбе наций встать на позиции «общечеловеческие»: это будет значить, что я такой же идиот, только с обратным знаком.

Сегодня Россия переживает последствия именно конфликта наций: русским нанесено тяжелое поражение. Это факт. Вызов брошен, и я знаю свое место в окопе».

Боюсь, что сказано исчерпывающе и добавить к методике жизненного выбора тут нечего.

О ПРОЛЕТАРСКОМ ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМЕ И ИНТЕЛЛИГЕНТСКОМ КОСМОПОЛИТИЗМЕ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВОМ огромного значения, затрудняющим для русской интеллигенции переход к национализму, являются ее взаимоотношения с народом – в смысле совокупности людей физического труда. Эту проблему я наметил в той же статье так:

«Интеллигенция и народ – две части нации. Нация не может обойтись ни без одной из них. Народ не может просуществовать без интеллигенции, а интеллигенция – без народа. Но эти части весьма отличаются друг от друга, и отношения между ними очень сложные, диалектические.

В чем суть отличий? В самом общем, философском смысле она – в противоположности между умственным и физическим трудом. Различный характер труда требует и различной подготовки. В процессе обучения, то есть овладения специфической классовой культурой, человек умственного труда окончательно расходится с человеком труда физического: они обретают разный язык, разные идеалы, разный классовый опыт, разную мифологию. Разные книги читают, разные песни поют, по-разному воспринимают искусство и религию. По-разному идентифицируют себя, обретают разные исторические и социальные корни: народ мечтает о всемирном братстве людей труда, интеллигенция – о всемирной «ученой республике»…

Но абсолютизация различий между интеллигенцией и народом, относительно безвредная на личном уровне, чревата большой бедой на уровне нации. Классовый эгоизм – серьезнейшая национальная опасность. Мы помним, как в результате народной революции под лозунгом «пролетарского интернационализма» была уничтожена, подавлена и жестоко эксплуатирована русская национальная элита, в частности интеллигенция. Не доверяя ей, советская власть вынуждена была экстренно создавать новую, свою, рабоче-крестьянскую интеллигенцию, предполагая, что она будет далека от буржуазно-демократических идеалов. Но неожиданно оказалось, что эта «новая» интеллигенция повела себя весьма «по-старому», словно забыв, откуда она взялась. А сегодня, в дни своего реванша (то есть буржуазно-демократической революции), интеллигенция, боюсь, тоже готова впасть в крайность: под лозунгом «интеллигентского космополитизма» примириться с уничтожением, подавлением и жестокой эксплуатацией народа».

Далее я ставил незамысловатый, однако в высшей степени актуальный вопрос, на который, как я не раз убеждался, у большинства моих коллег ясного ответа нет: «Мы знаем, зачем народу интеллигент. А вот зачем интеллигенту народ? (Дело, как понимает читатель, не в том, кто кого кормит и одевает: без НТР и «зеленой революции» все бы сегодня ходили голодные и нагие.)».

В качестве ответа я приводил в то время три соображения:

1. «Народ как особый вид природных ресурсов – точка приложения сил интеллигенции, ее архимедов рычаг. Так обстоит дело во всем мире. Но ведь рабочий инструмент положено беречь, охранять, заботиться о нем. Это, в первую очередь, относится к собственному народу как части собственной нации. Довольно глупо было бы русскому интеллигенту работать в расчете на претворение его теорий в жизнь, скажем, китайским, бразильским или американским народом, отворачиваясь при этом от данного природой, историей и судьбой родного русского народа»;

2. «Интеллигенция не может и не должна рекрутироваться только из себя самой: это против правил евгеники. Народ – это природный ресурс и для воспроизводства интеллигенции. И он останется таковым в обозримом будущем»;

3. «…Народ – образец не-подражания для интеллигенции. Многие ее достоинства суть его преодоленные недостатки. Вместе с тем, выделяясь из народной среды и отделяясь от нее, интеллигент первого поколения, естественно, стремится сохранить то хорошее, что приходилось видеть ему в родных и близких и т.д. В результате, весьма многие его свойства и качества оказываются отражением (прямым и обратным) свойств и качеств породившего его народа. Отсюда тезис: каков народ, такова и его интеллигенция. Не будет народа, пусть даже с его недостаткамии, – не станет и интеллигенции с ее достоинствами. Она утеряет неповторимое национальное лицо. Она утратит и жизненную опору, и жизненную перспективу».

Отсюда следовали выводы и рекомендации для русской интеллигенции, из которых главный выглядел так: «Она должна отчетливо видеть, хорошо понимать и не забывать о том, что русская интеллигенция может существовать, развиваться и действовать лишь до тех пор, пока существует русская нация и русский народ как ее составляющая».

Дав эти ответы, прежде всего, самому себе, я естественным образом перешел от идеалов аристократии, которые исповедовал всю жизнь, к идеалам демократии. (Национал-демократии, разумеется. То есть, демократии, ограниченной по национальному признаку.)

Сказанное не означает, что я изжил внутренний аристократизм, немало мешающий мне в жизни. Напротив. Я пришел к выводу, что национализм в принципе аристократичен. Элита любой нации – всегда естественно националистична, ибо она, любя и ценя себя, не может не испытывать любви и благодарности к породившему ее этносу, к плоти и крови своего народа. Не может не чувствовать за него ответственость.

Сколько я мог заметить, представитель английской элиты – всегда английский националист; представитель немецкой элиты – немецкий националист, представитель еврейской элиты – еврейский националист, и т.д. Так оно и должно быть.

Представитель русской элиты – должен быть русским националистом. А как же иначе? Собственно, национализм – это квалификационный тест на элитарность. Националистичен – значит, принадлежишь к элите. Национально-индифферентен, космополитичен – значит, быдло, какое бы высокое положение ты ни занимал.

Вместе с тем, как заметил читатель, во всех приведенных выше аргументах слишком много рассудочного, «головного», слишком мало теплого, семейного чувства (а ведь нация – это попросту «большая семья»!). Чувство пришло со временем, по мере погружения в тему. Должны были пройти еще пять лет напряженных раздумий, прежде чем я не только умом, но и сердцем постиг простую истину: «Моя истинная Родина, благодаря которой я являюсь собой, без которой я не я, – это не территория, не ландшафт и тем более не строй или государство, а моя Русская Нация!».

Это постижение связано с еще одной важной страницей моей жизни.

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ И КУЛЬТУРА

ТАК СЛУЧИЛОСЬ, что интерес к искусству, изобразительному и прикладному, сопровождал меня всю жизнь. Не только литературо-, но и искусствоведению я посвятил десятилетия. Эксперт Музея книги и член правления Ассоциации библиотек, музеев и архивов, я несчетное количество раз консультировал букинистов, антикваров и коллекционеров, музеи, галереи и библиотеки. Одна из моих книг, которой я горжусь, – большой альбом «Шедевры европейской иллюстрации» (М., «Терра», 1997). Главная моя страсть изначально – западноевропейская печатная графика и иллюстрированная книга. Но затем я увлекся также прикладным искусством Дальнего, Ближнего и Среднего Востока, научился разбираться в ряде областей сложного и утонченного мира восточной эстетики.

До недавнего времени русское искусство не интересовало меня совершенно. Если прелесть и самобытность русской литературы для меня всегда были очевидны (рядом с ней я могу поставить только французскую), то в русском искусстве меня удручали и отталкивали очевидное несовершенство технического мастерства и явная вторичность, подражательность по отношению к западным и восточным образцам. Икона, как и прикладное искусство Древней Руси, казалась мне примитивной, а живопись, графика и прикладное искусство 18-19 веков – неловким слепком с западных примеров.

Понадобилось два с лишним десятка лет и немалый опыт практического ценителя и знатока, чтобы вчувствоваться в глубокое своеобразие и прелесть истинно русской самобытной эстетики, ощутить и осознать ее принципиальное отличие от эстетики Запада и Востока. Все познается в сравнении. Именно и только после того, как я проникся сутью искусства наших соседей, я научился отличать, выделять и ценить собственно русское. Конечно, и теперь меня восхищает в русском искусстве не все подряд, а только лучшее (прежде всего, разумеется, русский XVII век, когда мы окончательно изжили византийскую ориентацию и еще не прониклись западноевропейской, и русский народный дух вырвался наружу мощным фонтаном праздничной, «пряничной» культуры!), зато я знаю, в каких именно сферах прекрасного сосредоточился русский гений и что создал он в них такого, чего не сыщешь ни в Европе, ни в Китае или Индии, ни в мире ислама…

Познание предмета всегда влечет за собой любовь – это естественно. Чем глубже и всестороннее знаешь что-то, тем теплее, с большим пониманием, любовнее к этому относишься. Икона, или серебряная чарка, или эмалевый ларец, или кованый сундук вдруг начинают говорить тебе столько, что кажется – просыпается генная память… Общая кровь, общая история, общий дух – как это оказывается в нас живо! Невозможно передать словами, до каких степеней в такие минуты возносится национальное чувство!

Мне и раньше было свойственно понимание и живое ощущение того, что я – лишь звено в цепи русских поколений, звено между моими предками и потомками. Но именно проникновенное общение с русской стариной, с русским искусством дарит мне сегодня с особой силой чувство сопричастности всему своему народу, чувство большого родства с «большой семьей» – моей нацией.

Мне стало понятно и другое. Точно так же, как никому не нужен и не интересен некий абстрактный «общечеловек», а нужны и интересны конкретные, неповторимые в своей индивидуальности люди, – то же самое происходит и в области искусства. Никакого искусства «вообще» – нет. Попытка синтезировать мировой язык, мировое искусство – всегда с неизбежностью проваливалась, подобные «культурные бастарды» оказывались неизмеримо беднее национальных языков, национальных искусств.

Искусство интересно и ценно только тогда, когда оно глубоко национально, несет в себе неповторимый национальный колорит – отпечаток души народа.

Больше того. Каждый человек, а искусствовед-ценитель в особенности, способен проникнуться прелестью искусства той или иной страны, принять его в свою душу, полюбить и, может быть, даже постичь его лучше, чем абориген. Так, например, в свое время братья Гонкуры открыли глаза современной Европе на искусство японской гравюры. Лучший в мире специалист по искусству той или иной страны – вовсе не обязательно ее уроженец. Сегодня, благодаря путешествиям, кино, телевидению и цветной высококачественной полиграфии перед каждым открыт весь мир культуры во всех его национальных проявлениях. Возникает иллюзия, что этот мир един и неделим, «как душа человека». Что и в искусстве, как, якобы, в политике, есть «общечеловеческие ценности».

В действительности это не так. Ценности искусства всегда национальны. И это легко доказывается историей подделок и имитаций. Подлинные удачи тут не просто редки – единичны. Как ни старались в XVI-XVIII вв. дельфтские мастера, влюбленные в китайский и японский фарфор, подражать своим любимцам, – различия очень заметны. И так всегда и во всем.

Да, душа эстета безразмерна, и погоня за эстетическим наслаждением сродни всемирному сафари. Но вся «всемирность» мгновенно обрывается, когда дело доходит до творчества. Вот тут-то мы и понимаем, что француз может глубоко постигать и ценить японское искусство, вот только… создать его он не может! Подделать, сымитировать – еще куда ни шло. Но создать что-то новое в истинно японском духе – нет! Для этого надо родиться японцем, быть по праву крови и истории сопричастным японскому народу… И не потому, что Франция далека от Японии, что там другой климат или иная раса. Китай – близко, но китайское и японское искусство базируются притом на совершенно противоположных принципах!

Национальные искусства существуют лишь благодаря национальным художникам, а те – лишь благодаря тому, что существует национальный дух, национальный гений, национальный опыт. Национальная Кровь и национальная История.

Русской культуры вне России нет. Она может гулять по всему миру как объект потребления, но живым организмом она может быть только здесь: создать ее может только дух русской нации и никакой другой.

Резюмирую эту главку парафразом: националистом можно стать только тогда, когда обогатишь свой ум всеми знаниями, который выработало человечество.

Это всерьез.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

ДЛЯ ПЕРВОГО раза — хватит. Тема русского национализма, увы, eще воспринимается в нашем образованном обществе как экзотика, и я просто-напросто боюсь «перекормить» читателя. С меня достаточно, если он увидит сегодня новое для себя явление, над которым стоит задуматься.

Вместе с тем сказано далеко не все, а некоторых аспектов темы я даже не коснулся. Я уверен, что читателю будет интересно обсудить их, а пороге нового столетия, которое пройдет под знаком торжества национальной идеи, нет ничего более актуального.

Напоследок скажу только одно. Одна из моих любимых поговорок: «Желающего судьба ведет, а нежелающего — тащит». Нелепо и опасно ставить заслонки и плотины на пути набирающего силу общественного движения: оно сметет препоны и обрушится на незадачливых строителей-запретителей. Поэтому столь тревожной сегодня мне кажется ситуация, которую создали некоторые недальновидные политики и деятели СМИ вокруг избирательного объединения «Спас». Создали только noтому, что узрели в федеральном списке объединения фамилию немилого им Баркашева, который даже не является членом движения.

Побывав в судах, получивших приказ любой ценой преградить «Спасу» дорогу на выборы, я убедился, что кое-кто настолько боится русских националистов и настолько уверен в их успехе, что готов даже пренебречь основами конституционного строя и демократической законности, которые, собственно, составляют единственный положительный итог прошедшего «ельцинского» десятилетия. И дело не только в том, что судьям с изнасилованной совестью пришлось четыре дня вести процесс потупившись, не смея взглянуть в глаза сидящим в зале (ибо во время судоговорения нарушались многочисленные нормы ГК и ГПК). Хуже всего на этот раз не нравственный, а политический аспект ситуации. Ибо он может коснуться всех. Не желая выпустить русский национализм на поле легальной политической деятельности, загоняя его в подполье, власти предержащие ведут опасную для общества политическую игру, работают на конфронтацию, на обострение и без того чреватой конфликтами обстановки.

Засим в надежде на новые встречи – до свидания.


Данный абзац, как и предыдущий, был изъят редакцией из текста публикации в «Независимой газете».

Ввиду того, что цитируемые строки мои «заклятые друзья» порой приводят как доказательство моей «антинародности», повторю здесь свои слова, написанные в полемике с Т. Глушковой: «Подчеркну, что мой постулат носит условный характер: я сделаю то-то и то-то, если случится то-то… Трактовка моей фразы выдает всю глубину различий в моей и глушковской оценке исторического момента. Татьяна Глушкова считает в принципе возможным (и кажется, даже желанным) такой поворот событий, за которым в русском стане вспыхнет классовая война. Я этот поворот сегодня в принципе исключаю начисто. Надежды Глушковой на то, что «русские рабочие и крестьяне шелохнутся» – тщетны. Мы каждой клеточкой мозга успели убедиться в этом за истекшее десятилетие. Пусть Глушкова не надеется: «социальной войны» у нас не будет. Тому есть веские социально-исторические причины. Да, я знаю, где пройдет мой фронт в случае такой войны, но абсолютно уверен, что воевать с русскими рабочими и крестьянами мне в жизни не придется. В противном случае я не был бы столь откровенен… Война наций и рас и притом жесточайшая! – уже идет, она в разгаре… Я стою в этом окопе плечом к плечу со всеми русскими классами и сословиями, в том числе с русскими рабочими и крестьянами».

Яндекс.Метрика