21
Чт, нояб

Русские. Русскоязычные. Россияне

Кукловоды нынешней России

Каждое исторически быстрое политическое, социально-экономическое и культурное изменение в жизни какого-то общества, обозначаемое термином “революция”, сопровождается обычно существенным изменением терминов и понятий, употребляемых для описания и познания сущности таких изменений, а также введением в оброт новых подобных терминов и понятий. В России за ХХ столетие такое произошло дважды: после Октябрьской революции 1917 года, начавшей строительство “социализма”, и после контрреволюции 1991 года, начавшей реставрацию “капитализма”. Русский человек, неким чудом перенесшийся из начала века сразу в его середину, с трудом понимал бы многие тексты, написанные на русском языке, и не смог бы разобраться в перипетиях общественно-политической и культурной жизни страны. Да и человеку, перенесенному из середины столетия в его конец, пришлось бы трудно.

Процесс изменения сущностных понятий затронул и очень важную для полиэтнической России сферу национального вопроса. У захвативших власть демократов западной ориентации (“демозапов”) отчетливо проявилась тенденция решать национальные проблемы терминологическим путем, хорошо известным в русском фольклоре – в виде истории о священнике, любителе хорошо поесть, перекрестившем на Великий пост порося в карася. Такая тенденция проступила в ельцинской Конституции 1993 года (где вообще нет термина “национальный”). Весьма показательна в этом отношении преамбула к Конституции: “Мы, многонациональный народ Российской Федерации... ”, где фигурирует такое же иллюзорное понятие, как и понятие “многонационального советского народа”, внедренное в недавнем прошлом идеологами КПСС.

В первом же послании президента Ельцина Федеральному Собранию в феврале 1994 года говорилось о новом понятии термина “нация” как “согражданства”, причем со ссылкой на Конституцию, где ничего такого нет. После этого “многонациональный российский народ” стал именоваться еще и “российской нацией”. Настойчиво стал внедряться и термин “россияне”. Все это только запутывало национальный вопрос. О русском народе, русской нации, а тем более – о “русском вопросе” в официальных документах обычно не говорилось. Применительно к 25 млн. русских людей, оказавшихся после развала Советского Союза в странах “нового зарубежья” под гнетом местных националистов, стал использоваться термин “русскоязычные”, который только дезориентировал международные организации.

Статья ставит главной задачей помочь читателям овладеть терминолого-понятийным инструментарием, относящимся к национальным проблемам и прежде всего к “русскому вопросу”, чтобы не дать задурить себе голову вольным и невольным русофобам.

* * *

НАЧИНАЯ с исходного в данном случае термина “народ”, отмечу, что он происходит от общеславянских слов “род”, “родить”, “народить” и обозначает большой коллектив людей, соединенных общностью их происхождения (генезиса). Этим он отличается от термина “население”, происходящего от общеславянских слов “село”, ”селиться”, ”населять”, то есть располагаться на определенной территории вне зависимости от родового происхождения людей. Поэтому, когда говорят о “русских”, “армянах”, “татарах” и других общностях людей, в сознании которых отражена не только общность языка и культуры, но и представление об общности их происхождения и исторических судеб, – такие общности принято называть “народами”.

Со временем, однако, термин “народ” получил и иные смыслы, кроме общего происхождения; например, в бытовом отношении (“на улице много народа”) или в социально-политическом (в значении “податные сословия”). Появился более строгий в научном отношении термин “этнос” (греч.: “народ”), впервые использованный для названия одной из комиссий Русского Географического общества (1842) и постепенно вошедший не только в этнографическую, но и в обществоведческую литературу, а с 1980-х гг. начавший постепенно вытеснять из нее термин “народ”.

Встречая в исторической литературе словосочетание “русский народ”, следует учитывать, что до Октябрьской революции 1917 года (а кое-где и посейчас) им было принято обозначать совокупность всех трех восточнославянских субэтносов, возникших на базе древнерусской народности, которая к концу первого тысячелетия н. э. распространилась от Новгорода до Киева и от предгорий Карпат до низовий Оки.

Характеризуя подробнее великорусский (собственно русский) этнос, отмечу, что ядром его стало Московское княжество, выделенное в конце XIII в. из Владимиро-Суздальского в качестве небольшого тогда удела младшему сыну Александра Невского – Даниилу, но уже при нем расширившее свои границы. Начинание Даниила было продолжено его сыном Иваном Первым, получившим за свою собирательскую деятельность прозвище Калиты, которому удалось получить от хана Золотой Орды ярлык “Великого княжения”, а также перевести в Москву из Владимира резиденцию главы Русской Православной Церкви – митрополита. Это еще больше укрепило объединительную роль Московского княжества, как бы восприявшего историческую консолидационную роль Киева. Окончательное освобождение великорусских земель от власти Золотой Орды произошло при князе Иване III, когда в границы Великого княжества Московского вошли земли почти всех других княжеств, в том числе Рязанского, войско которого во время Куликовской битвы занимало враждебно-выжидательную по отношению к объединенному русскому войску позицию. В начале XVI в. у Литвы были отвоеваны смоленские земли.

Княживший в то время Иван III принял новый титул “Государя Всея Руси”. Период его правления можно считать временем формирования государственно-политической основы великорусского этноса, хотя этническая консолидация его еще не была завершена, и местные самоназвания (“рязанцы”, “владимирцы”, “новгородцы” и т. п.) еще не полностью уступили общеэтническому – “русские”. (Это произошло в царствование его внука Ивана IV. – Ред.)

Консолидации великорусов способствовало развитие торгово-промышленных связей между населенными ими областями, распространение московского говора и возникших на его основе норм официального и литературного языка (значение которого усилилось с появлением в конце XVI в. книгопечатания), участием жителей различных областей в совместных боевых действиях против внешних врагов: на западе – Великого княжества Литовского (позже Речи Посполитой), на востоке и юге – татарских ханств (Казанского, Астраханского, Крымского). Этому способствовала близость культуры всех групп великороссов, особенно тех ее элементов, которые были связаны с повсеместно исповедуемой религией – православием.

Немаловажное значение имело и сходство всех групп великоруссов в антропологическом отношении. Смешанные браки с кочевниками южных степей – смуглыми тюркоязычными монголоидами – получили слабое распространение даже среди соседствующих (и обычно – враждующих) с ними групп великороссов, а насилия над женщинами во время нашествия монголо-татар не оставили глубокого следа. (От рожденных в результате этого детей старались тем или иным способом избавиться.) Поэтому в великорусском этносе преобладали былинные типы светловолосых и голубоглазых северных европеоидов.

Консолидация великорусского этноса оставалась не вполне завершенной. Сильный удар по этому процессу был нанесен в середине XVII в. расколом, вызванным реформами патриарха Никона. Спасаясь от преследований властей, староверы-раскольники уходили в далекие и глухие места, основывали там свои общины-скиты и старались жить как можно более изолированно от основной массы православных (”никониан”). В конце XVII – XVIII вв. возникли религиозные секты, почти полностью порвавшие с православием и своим отказом служить в армии вставшие в оппозицию к правительству (духоборы, молокане, хлысты, скопцы и др.). В их этнической идентификации конфессиональная принадлежность оттесняла все другие на второй план. В середине XVIII в. представителей таких сект, по сравнению со староверами немногочисленных, стали выселять в Закавказье и другие отдаленные места России. Гонения на них, по существу, прекратились лишь после указа Николая II о веротерпимости (1905). Уместно отметить, что по этому указу староверы (ок. 2 млн. человек) были официально переименованы в “старообрядцев”, что сблизило их с православной церковью и с основной массой своего народа (ок. 55 млн. человек).

Фактором, ослаблявшим консолидацию великорусского этноса, стало расширение территории его расселения на север, восток и юг. Наиболее интенсивно оно шло на восток: в Поволжье, на Урал и далее – в Сибирь. Удивительно быстро шло продвижение великорусов в Сибири: всего за 60 лет, прошедших после похода Ермака (1581), отряды первопроходцев основали Якутск и Нижнеколымск и проникли в Приморье. Такая скорость продвижения объясняется тем, что великорусские первопроходцы шли большей частью по очень слабо заселенным и почти безлюдным областям. Уместно отметить, к примеру, что численность бурят в середине XVII в. составляла лишь немногим более 30 тыс. человек, а численность другого крупного народа Восточной Сибири – якутов – была и того меньше. Впрочем, немногочисленным в то время был и сам великорусский этнос, насчитывавший около 10 млн. человек. Для сравнения укажу, что число жителей Франции оценивается на то время в 18 млн. человек, Италии – 12 млн. человек и т. д.

Расселение русских за пределы их исконной этнической территории на огромном пространстве – до Тихого океана на востоке и до Черного и Каспийского морей на юге (при слабых связях между отдельными, обычно небольшими, группами поселенцев) – привело к некоторому этнокультурному обособлению многих из таких групп с появлением местного самосознания и названия, отличных от исходного великорусского. Так, старожильческое население Сибири, образованное поселенцами XVII-XVIII вв., стало называть себя “челдонами” в отличие от волны новых переселенцев, поднявшейся, главным образом, после крестьянской реформы 1861 г. Челдоны отличались архаизмами в говорах и своеобразными чертами характера, выработанными в условиях борьбы с непривычно суровыми природными условиями: практичностью, решительностью, выносливостью, замкнутостью. Впрочем, и сами сибирские старожилы были неоднородны. Уже в начальный период заселения Сибири туда устремились или были высланы группы староверов, старавшиеся селиться в малодоступных местах; на Алтае они образовали группу “кержаков” или “каменщиков”, в Забайкалье – группу “семейских” и т. д. Такие группы (количественно не слишком значительные и утратившие свою особость в ХХ в. – Ред.) отделяли себя от обычных великорусов и редко вступали с ними в брак.

Очень специфические группы поселенцев, в том числе, вне исконной территории великорусов, составляло казачество – полувоеннное сословие, которое вначале формировалось преимущественно стихийно, главным образом из крестьян, убежавших от помещиков в малообжитые южные районы, а потому долго сохраняло политическую самостоятельность, подчиняясь своим “сходам” и атаманам. Признав, наконец, власть московского царя, казачество стало форпостом русской колонизации степных областей. Оно сохраняло автономное управление и отличалось культурно-бытовым своеобразием. Наиболее мощную группу (к началу ХХ века – ок. 1,5 млн. человек) составляли донские казаки. С конца XVI в., частично за счет переселенцев с Дона в предгорные степи Северного Кавказа, стало формироваться терское и гребенское казачество, в Заволжье – по реке Яик (Урал) – яицкое, а восточнее его – собственно уральское казачество. Позже – в начале XIX в. – в Приазовье возникло кубанское и черноморское казачество, на Иртыше – сибирское казачество, в долине р. Или – семиреченское казачество, охранявшее “Джунгарские ворота” – основной проход из Китая в Среднюю Азию. Восточнее – по русско-китайской (манчжурской) границе были поселены забайкальские казаки. Позже других были созданы Амурское и Уссурийское казачьи войска.

В ПОСЛЕДНЕЕ десятилетие консолидационные процессы среди русского этноса (активно шедшие в послевоенный период. – Ред.) ослабли. Позитивное влияние на развитие таких процессов могло бы оказать телевидение, но этого, судя по всему, не произошло по двум основным причинам. Первая: трансляция телепрограмм имеет направление только от центра к окраинам без обратной связи. Вторая и главная: ни одна из центральных программ, контролируемых лицами еврейской национальности, не ставит своей задачей консолидацию русских людей. Хуже того, они всячески препятствуют ей, распространяя русофобские установки и культивируя духовную деградацию русских людей путем внедрения в их сознание элементов американской масс-культуры с ее идеалами наживы, секса и насилия.

Правительство России, в котором, по замечанию Зюганова, “редко встретишь русское лицо”, о консолидации русского этноса не заботится. Учиненный этим правительством под эгидой Ельцина тяжелейший упадок всей российской экономики, сопровождавшийся автономизацией ее регионов, с главами которых заключались сепаратные договоры о разделе власти, привел к явлениям “феодализации” страны, что также отрицательно сказалось на процессе консолидации русского этноса.

СЛЕДУЕТ сказать, наконец, и о государственно-политическом раздроблении русского этноса. По переписи населения СССР, проведенной в начале 1989 г. и учитывавшей этническую принадлежность граждан на основании их самоопределения путем вопроса о национальности, в стране насчитывалось 145,2 млн. человек, показавших себя “русскими” (50,3% всех жителей страны), из них в РСФСР – 119,9 млн. (81,3% всех жителей республики). Этническая территория русских выходила за границы РСФСР – в пределы Украины (11,4 млн. русских) и в Казахстан (8,2 млн. русских). Отдельные группы русских жили и в других республиках, но, поскольку республиканские границы были в то время прозрачными, то их этноразделительная роль была незначительной. Число русских, находившихся в то время за пределами СССР, оценивается в 1,4 млн. человек, из них ок. 1 млн. – в США, куда постепенно стянулись разные группы эмигрантов.

После развала Советского Союза в конце 1991 г. новыми государственно-политическими границами от России были отрезаны 25,3 млн. русских людей, которых Ельцин оставил на милость республиканских националистических элит. За прошедшие с того времени 7 лет, спасаясь от притеснений и бесперспективного будущего, из стран “нового зарубежья” в Россию переселилось ок. 5 млн. русских беженцев и вынужденных мигрантов. В свою очередь, спасаясь от тягот ельцинского режима, из России в страны дальнего зарубежья (преимущественно в США) эмигрировало несколько сот тысяч русских. Более точно сальдо миграций будет возможно установить после проведения намеченной на начало 1999 г. переписи населения России с учетом этнической принадлежности и места рождения.

В завершение раздела о русских кратко остановлюсь на динамике численности роста русского этноса за ХХ столетие. К началу этого столетия в России насчитывалось около 55 млн. великорусов, и они были вторым по численности этносом в мире, уступая (правда, намного) лишь китайцам. На 1950 г., несмотря на громадные потери в первой мировой, гражданской и, особенно, второй мировой войнах, а также от сталинских репрессий, в СССР, по моей оценке, было ок. 100 млн. русских. По переписи 1989 г., как уже отмечалось, – 145,2 млн.. Численность русских росла, главным образом, вследствие превышения рождаемости над смертностью, а также за счет попавших в их среду групп других национальностей страны. Однако в годы гибельных ельцинских “реформ” смертность среди русских людей стала все более и более превышать рождаемость, причем с 1993 года ежегодная убыль их в России составила ок. 1 млн. человек и остается таковой до сих пор. Среди групп русских, отсеченных от России новыми государственными границами, она измеряется, вероятно, сотней тысяч человек, не считая переселенцев в Россию и в дальнее зарубежье. Изменился и ход ассимиляционных процессов: теперь уже немало русских (особенно – дети от смешанных браков) стараются выдавать себя за представителей титульных национальностей соответствующих республик, чтобы пользоваться предоставляемыми тем льготами. Не рассматривая подробно все эти демографические изменения, должен сказать, что общая численность русского этноса на территории бывшего СССР составит к 2000 году ок. 135 млн. человек, из них в России – ок. 115 млн.. По этой численности русские сравняются с японцами и мексиканцами, существенно уступят бразильцам (ок. 180 млн.), бенгальцам и индонезийцам (примерно по 210 млн.), не говоря уже о китайцах (1100 млн.).

В XXI веке русский этнос ждут новые тяжелые испытания. Оптимистические прогнозы держатся пока на иллюзиях, а по пессимистическим – русский этнос (а с ним и Россия) во второй половине XXI столетия может уже сойти с исторической сцены.

* * *

АНАЛИЗ понятия “русскоязычное население” связан с проблемой соотношения этнической общности с языковой общностью. Для того, чтобы люди могли соединяться в какие-то коллективы, они должны говорить на одном языке, поэтому все исследователи считают общность языка важным признаком этноса (в том числе, нации). Более того, обычно этнос является и творцом соответствующего языка: русский этнос – русский язык и т. п. Когда в Европе к середине XIX в. встал вопрос об учете этнического (национального) состава населения, то организаторы переписей населения использовали для этой цели вопрос о языке (“родном”, “материнском”, “основном разговорном” и т. п.).

Однако языковая общность зачастую не совпадает с этнической общностью. Исторически получилось так, что на базе некоторых языково-территориальных (чаще – языково-культурных) массивов населения возникали различные этносы: с немецким языком – немцы, австрийцы, люксембуржцы и германо-швейцарцы; с сербо-хорватским языком – сербы, хорваты, боснийцы (мусульмане) и черногорцы; с испанским языком – новые латиноамериканские нации и т. д. Кроме того, обнаружилось, что в полиэтнических государствах этнические меньшинства склонны усваивать языки крупных наций, используемые в качестве средств межнационального общения, и даже полностью переходить на них, забывая свои исконные языки. Учитывая все эти случаи, на Международном статистическом конгрессе 1872 г., проходившем, кстати сказать, в Санкт-Петербурге, в специальном постановлении отмечено, что национальная принадлежность не тождественна языковой и государственной и что определение национальной принадлежности людей при переписях населения должно основываться на их самосознании (к сожалению, этот подход, отличающийся предельной субъективностью и вообще отметающий объективные критерии, зачастую используется и до сих пор. – Ред.). Рекомендации этого Конгресса стали учитываться лишь после первой мировой войны, да и то не во всех странах мира.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи, проведенная в 1897 году, учитывала родной язык опрашиваемых, в том числе и русский язык, с подразделением его на великорусское, малорусское и белорусское “наречия”. Переписи населения Советского Союза, начиная с неполной из-за военной обстановки переписи 1920 года, учитывали как национальность (в 1926 г. – “народность”), так и родной язык населения, чтобы использовать сведения о языке в школьной, в издательской политике и т. д. Материалы этих переписей показали значительное и все возраставшее расхождение между числом людей, показавших себя “русскими” по национальности, и числом людей, показавших русский язык своим “родным”: именно таких людей в науке было принято называть “русскоязычными” в отличие от собственно “русских”. На 1926 г. таковых было 6,4 млн., на 1989 г. – уже 18,7 млн., в том числе среди украинцев – 8,3 млн. (18,8% от их общей численности); белорусов – 2,9 млн. (28,5% от их численности); среди несколько сократившихся вследствие эмиграции евреев – 1,2 млн. (86,6%) и т. д. Распространено мнение, что русификация шла главным образом в пределах Российской Федерации, но это не так. 60% всего русскоязычного населения находилось за ее пределами, в т. ч. : 5,7 млн. на Украине, 1,9 млн. – в Белоруссии, 1,6 млн. – в Казахстане и т. д. Смена родного языка определялась не столько нахождением в пределах той или иной республики, сколько урбанизированностью, так как городская жизнь (прежде всего, промышленность, наука и пр.) издавна развивалась на базе русского языка. Не случайно на 1989 год около 88% русскоязычного населения (на Украине – 95%) – было горожанами.

“РУССКОЯЗЫЧНЫХ” следует отличать от населения, которое более или менее свободно владеет русским языком. В переписях населения СССР вопрос о свободном владении “вторым языком народов СССР” (кроме указанного “родным”) стал использоваться с 1970 г. Причины его появления мне не вполне ясны; к тому же в программах переписей не было пояснено, что имеется в виду под “свободным” владением неродным языком: возможность объясняться в быту по необходимым вопросам (например, на рынке) или умение свободно читать и писать. Вследствие этого республиканские статистики составляли неодинаковые инструкции для переписных работников, и это приводило к странным результатам. Так, по переписи 1979 года получилось, что у узбеков доля свободно владеющих русским языком несколько выше, чем среди украинцев. По данным переписи населения 1989 года в СССР численность не русского и не “русскоязычного” населения, свободно владеющего русским языком, составила 68,8 млн. человек. В данных этой переписи не замечены такие несуразицы по вопросу о свободном владении каким-то языком, как в предыдущих переписях, однако для научного анализа и они не годятся. Я упомянул о них лишь для того, чтобы было ясно, скажем, что какой-то киевлянин, показавший себя по национальности украинцем, но почти полностью утративший исконный украинский язык, имел возможность назвать его “родным”, а о русском заявить, что он “свободно” владеет им.

Поэтому “русскоязычное” население – это, чаще всего, такое население, которое, перейдя на русский язык, полностью забыло свои исконные языки, т. е. подверглось полной языковой ассимиляции. Однако языковая ассимиляция не означает еще этнической ассимиляции, в данном случае – русификации, и инородцы, перешедшие на русский язык, обычно еще долгое время сохраняют свою прежнюю этническую ориентацию, представление об общности происхождения с другими людьми своего этноса, сопричастность с их жизнью и т. д.

Разработанная в основе своей В. И. Лениным национальная политика КПСС (подробно рассмотренная мною в книге “История трагедии великого народа. Русский вопрос” – М., 1997) была направлена против русского этноса. Вместе с тем, Ленин еще с дореволюционных лет поддерживал распространение в России русского языка, считая этот процесс необходимым для развития экономических связей между регионами страны и для единения пролетариата различной национальной принадлежности в борьбе за социализм и коммунизм. Аналогичную языковую политику проводили и другие советские политики. И лишь при стареющем Брежневе и отступившем от принципов интернационализма Горбачеве республиканские националисты стали придавать своим языкам статус “государственных” и всячески стеснять распространение русского языка. При Горбачеве появились и высказывания о том, что распространение русского языка в Советском Союзе было на руку, дескать, только русским шовинистам и ставило все другие народы в неравноправное положение. Конечно, русские люди, знавшие русский язык с колыбели, имели преимущество перед теми, кому приходилось учить этот язык в школе, но распространение его объясняется лишь естественной необходимостью общения людей в многонациональном государстве, а не действиями мифических “русских шовинистов”. Для русского этноса в таком распространении было, пожалуй, больше минусов, чем плюсов. Оно приводило к утрате связи этноса с родным языком, к появлению массы людей, вроде еврейских соратников Ленина, которые, овладев русским языком, стали использовать его против самих русских.

УТВЕРДИВШИЕСЯ у власти в России “демозапы”, во главе с Ельциным, после развала Советского Союза и ликвидации структур КПСС унаследовали и сохранили не только основы ленинской русофобской национальной политики, но и некоторые ее нюансы, выраженные, например, в поощрении деятелей еврейской национальности и работников творческих профессий, занятых русофобской пропагандой. Хорошее знание ими русского языка оказалось при этом весьма кстати. Показательно в этой связи выступление в середине 1992 года известной русофобки литератора Аллы Гербер, которая ложно обвинила русских людей в давней приверженности антисемитизму и подчеркнула, что ее “родиной” является, дескать, не Россия, а “русский язык”.

Ни Ельцин, осуществивший сговор о развале Советского Союза, ни его советники и министры (на первом месте здесь оказался МИД) два с половиной года не замечали тяжелого положения, в котором очутилось подавляющее большинство “зарубежных” русских. Особенно наглядно такое положение вначале проявилось в Латвии и Эстонии, где на 1989 год насчитывалось ок. 1,4 млн. русских. Проскальзывавшие в российских СМИ сведения о бедственном положении русских людей в странах Прибалтики обычно сопровождались комментариями о том, что Россия-де не должна оказывать давления на эти государства, ибо это только осложнит положение тамошних русских.

Некоторый перелом в официальной российской политике наметился лишь в середине 1993 года, когда глава МИДа полуеврей Козырев (очевидно под давлением Минобороны, обеспокоенного судьбой своих военных пенсионеров) заговорил о притеснениях в Латвии и Эстонии “русскоязычного населения” и о том, что Россия должна защитить интересы этого населения. Соответствующая практика сводилась главным образом к различным обращениям в международные организации по защите прав меньшинств. Именно с этого времени термин “русскоязычное население” или просто “русскоязычные” получил официальное, так сказать, признание и стал широко использоваться в контролируемых “демозапами” СМИ, хотя был в научном и политическом отношении неточен, искажал суть возникших проблем и отнюдь не способствовал достижению успеха.

Научная несуразность использования термина “русскоязычные” для обозначения русских людей ясна из сказанного выше о том, что в науке было принято применять его для обозначения нерусских людей, полностью перешедших на русский язык. Например, подавляющего большинства евреев, забывших идиш. Русских же (как, впрочем, и евреев) во время переписи было принято определять не по языку, а по самосознанию.

Отмечу, что среди русских по самосознанию были такие группки, которые показывали своим родным язык другой национальности. По большей части речь идет об урожденных нерусских, поменявших под влиянием языкового фактора свою идентичность. Так, в Латвии (по переписи 1989 г.) насчитывалось 905,5 тыс. человек, которые показали себя по национальности русскими, но более 10 тыс. из них показали своим родным языком язык другой национальности (преимуществено латышский). Кроме них в республике было еще около 228 тыс. “русскоязычных” – главным образом, белорусов (77,5 тыс.), украинцев (45,5 тыс.) и латышей (35,7 тыс.). В Эстонии было 474,8 тыс. “русских”, из которых более 6 тыс. показали родным языком – эстонский. Кроме того там было 76,7 тыс. “русскоязычных”, в том числе 26,3 тыс. украинцев, 18,6 тыс. белорусов, более 10 тыс. эстонцев и т. д.

Приведенные цифры показывают, насколько сложной оказалась этноязыковая ситуация в этих двух (да и в большинстве других) бывших наших республиках, а ныне странах нового зарубежья. И насколько нелепым было применение Козыревым термина “русскоязычное население”. Получается, что Россия должна взять на себя заботу о десятках тысяч русскоязычных латышей и эстонцев, которые в этой заботе не нуждаются, и о полутораста тысячах русскоязычных украинцах и белорусах, о которых должны заботиться Украина и Белоруссия, но при этом оставить без всякой помощи более 15 тысяч людей, сознающих себя русскими, но показавших родными языками латышский и эстонский.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ несуразность использования термина “русскоязычное население” обусловлена тем, что по международному праву при решении национальных проблем вообще не принято опираться на данные о языке. Намерение российской администрации выступить в защиту “русскоязычного населения” в государствах нового зарубежья выглядело столь же нелепо, как выглядело бы намерение Великобритании выступить в защиту англоязычного населения в мире. Побывавшие в государствах Прибалтики по просьбе российского МИДа различные международные комиссии, в том числе из ООН, пришли к заключению, что прямой угрозы жизни русских и других этнических меньшинств там нет, а правительства этих суверенных стран имеют право принимать такие законы о гражданстве и об ограничении прав эмигрантов, которые считают целесообразными. Вполне возможно, что именно на такой результат русофоб Козырев и рассчитывал. Видимо, он устраивал и самого Ельцина, который продолжал игнорировать существование “русского вопроса”; так или иначе, но и после отставки Козырева ситуация почти не изменилась. Лишь после жестокого разгона латышским спецназом митинга полуголодных русских пенсионеров в Риге (март 1998) российские власти выразили официальный протест.

* * *

ПОСЛЕДНЕЕ рассматриваемое в данной статье понятие – “россияне” – представляется на первый взгляд столь же простым, сколь и понятие “русские”. Им обозначается принадлежность к Российскому государству, обусловленная либо гражданством, либо – местом рождения и постоянного пребывания. Понятно, что в полиэтнической России этот термин не связывался с каким-то отдельным этносом, скажем – с русскими. Как заявил один татарский поэт: “Не русский я, но – россиянин!”.

Однако в “Словаре русского языка”, составленном С. Ожеговым, под “россиянами” понимаются только “русские”, как это принято в английском языке (ср. : russian), что связано с происхождением названия всего государства (Русь, Россия). Анализировать позицию Ожегова, трактовавшего слово “россияне” однозначно слову “русские”, нет особой необходимости. Поскольку в таком узком значении оно у нас, насколько можно судить, не употребляется, и суждение Ожегова является одним из немногочисленных огрехов его словаря.

В последние годы участились попытки, напротив, расширить смысл термина “россияне”, приблизив его не только к смутному понятию “многонационального российского народа”, но и к этнической номенклатуре. В практику входит название “этнические россияне” и, как уже отмечалось, “российская нация”. Целесообразно хотя бы кратко рассмотреть смысл этого словотворчества.

Русские люди действительно создали этнополитическую основу всего огромного многонационального государства, официально называвшегося до 1917 г. Российской империей, некоторое время после Октябрьской революции – Советской Россией, а с конца 1922 г. по конец 1991 г. – Союзом Советских Социалистических республик. В пределах СССР они составляли по данным 1989 г. немногим более половины всего населения. А в пределах крупнейшей его части – РСФСР – 81,3% жителей. Уместно отметить, что примерно столько же составляют собственно французы в этнически неоднородной Франции, где живут также бретонцы, эльзасцы, корсиканцы и другие местные этнические группы, а также миллионы иммигрантов. Было бы вполне целесообразно отразить историческую роль и преобладающее значение русского этноса в Конституции России, назвав нашу страну без обиняков “государством русского народа”, допустившего существование в границах этого государства территориальных автономий этнических меньшинств, чего демократический французский этнос, кстати, не допустил.

От нынешнего русофобного “демозапного” правительства и от претендующих на власть российских коммунистов, соблюдающих основные установки ленинской русофобной национальной политики, такого шага ожидать, разумеется, не приходится.

Употребление термина “этнические россияне” для обозначения этнических групп, находящихся ныне вне территории России, но сложившихся в пределах этой территории, требует оговорок. В принципе, оно должно включать в себя прежде всего и главным образом самих русских, но не всегда подходит для этой цели, так как этническая территория русских, как уже отмечалось, простирается за пределы России: в восточную и южную Украину, в Северный и Восточный Казахстан и т. д. Вместе с тем необходимо учитывать, что эмигрирующие с территории России евреи и немцы, исконная территория формирования которых находится вне пределов России, не являются “этническими россиянами”. А если кому-то хочется приложить этот термин, например, к ситуации в Латвии, то следует говорить о притеснениях там не “русскоязычного населения” и не “этнических россиян” – а о “русских и других этнических россиянах, а также евреях, немцах и других иноземцах”.

ДЛЯ УПОТРЕБЛЕНИЯ термина “россияне” в смысле “многонационального русского народа” имеется еще меньше оснований, чем для внедренного в 1970-х гг. идеологами КПСС понятия “многонационального советского народа”, так как этническая пестрота его столь же велика, а административно-политическая целостность – слабее. Прозвучавший в 1991 году призыв Ельцина к национальным элитам автономных республик РСФСР – “берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить” – оказался не конъюнктурным, а установочным. Глупость этого призыва отчетливо проявилась в суверенизации воинственных чеченцев, но этим не ограничилась. Автономные республики Российской Федерации (по Конституции 1993 – уже просто республики) стали более суверенными, чем в прошлом – союзные республики Советского государства. Между национальными правителями этих республик и федеральным центром в лице Ельцина были заключены сепаратные договоры о разделении власти, фактически превращающие федерацию в конфедерацию. Развивающийся сепаратизм субъектов федерации проявляется, в частности, в том, что более 30% законов, принятых в них за последние годы, противоречит Конституции России и федеральным законам. Право приостанавливать на своей территории действие федеральных законов присвоили себе даже губернаторы ряда областей (Архангельской, Воронежской, Курганской и др). Многие республики (Адыгея, Ингушетия, Дагестан и др.) объявили своей собственностью не только недра, но и воздушное пространство. Почти все республики в своих конституциях именуют себя “суверенными государствами”, поэтому в случае дальнейшего ослабления центральной власти Российская Федерация может превратиться в такое же аморфное образование, как нынешнее СНГ. В этой ситуации говорить о существовании какого-то “российского народа”, “российской нации” – довольно глупо.

* * *

ПРОВЕДЕННЫЙ анализ терминолого-понятийной несуразицы в политико-журналистских высказываниях, относящихся к национальной ситуации в России, позволяет понять причины неудач Ельцина и его советников сформулировать некую “национальную идею”, которую можно было бы использовать в пропагандистских целях. Не принесло успеха и обращение Ельцина за помощью к широкой научной общественности. Дело все в том, что Ельцин и его приближенные пытаются отнести “национальную идею” ко всем “россиянам”, в то время как она может быть только русской национальной идеей, нацеленной на возрождение русского этноса. Судя по всему, не понимают этого и главные оппоненты “демозапов” – деятели КПРФ. Между тем, на будущих президентских выборах безусловного успеха может добиться лишь тот претендент, который сумеет привлечь на свою сторону мощный русский электорат.

Виктор Козлов, д.и.н., профессор, лауреат Государственной премии

«Национальная газета» № 6-7(18-19), 1998 г.

Яндекс.Метрика