21
Чт, нояб

Диалектика социального и национального (К постановке вопроса)

Прочие статьи

Оси координат и полюса солидарности человека и человечества

За редким исключением единичных отшельников, человеческое Я с самого рождения и до смерти принадлежит к неким МЫ. И живет по писаным и неписаным законам этих МЫ, получая от них взамен ту или иную поддержку, те или иные гарантии. Различные МЫ диктуют человеку ту или иную общеобязательную модель поведения, внушают ему некий поведенческий императив. Одно дело – клан, тейп, другое дело – производственная бригада, третье – банда, мафия, четвёртое – воинская часть, пятое – религиозная община… У каждого из этих больших или малых МЫ есть устав, который необходимо соблюдать, если не хочешь расстаться с данным МЫ.

Однако всё дело в том, что МЫ бывают не только разными, но и взаимоисключающими. И в таких случаях человек встаёт перед выбором, иногда мучительным: какому МЫ принадлежать. Среди прочих есть даже пара таких МЫ, которые делают этот выбор неизбежным, экзистенциальным. Особенность именно этих МЫ в том, что они оба изначально соприродны современному человеку, который принадлежит к ним как бы поневоле, по факту рождения. При этом Я впитывает определённые установки солидарности, что называется, с молоком матери.

Что же это за такие особые МЫ, о чём идёт речь? Что это за несовместимые друг с другом стержни консолидации, полюса солидарности, вокруг которых с незапамятных времён человечество собирается в устойчивые МЫ?

Это, во-первых, общность национальная, племенная.

А во-вторых – общность социальная, сословно-классовая.

Если мысленно представить себе оси координат, то в качестве абсциссы традиционно предстает ось социальная, легко делимая на левую и правую части (примем это давно устоявшееся в политологии условное деление, обозначающее консолидацию нижних слоёв населения слева, а верхних – справа).

В таком случае в качестве ординаты предстанет ось национального деления, условно разбитая также на две части: свои и чужие. Допустим, верхняя часть оси от точки пересечения – свои, а нижняя – чужие.

В этих координатах и протекает, в норме, человеческая жизнь. Ведь человек от рождения принадлежит тому или иному общественному слою (сословию, классу, касте) и той или иной этнической группе. Это изначальное местоположение в названных координатах не зависит от его воли, от его выбора. Но оно, напротив, само навязывает человеку выбор, диктует ему волю. В каждом отдельном случае – свою, предопределённую тем или иным раскладом исторических сил и обстоятельств.

Все дело в том, кого и почему он признает «своим», а кого «чужим», к какому МЫ сочтет себя причастным. Ведь два индивидуума могут оказаться социально близкими, но национально враждебными, или наоборот. От этого многое зависит.

К примеру, возьмём русских и нерусских рабочих и крестьян Российской империи периода Октябрьской революции и Гражданской войны, когда на щит большевистской пропаганды был поднят лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Этот лозунг был подхвачен низшими классами практически всех населявших империю (и многих посторонних) народов, что привело к тотальному уничтожению, экспроприации и порабощению верхних классов этих народов, как русского, так и нерусских. Принцип социальной солидарности триумфально победил принцип солидарности национальной.

Но возьмём теперь русского и немецкого рабочего эпохи 1941-1945 гг.: классовая солидарность объединила обоих в левой части координат, а национальная – развела их по верхней и нижней части. Они были классово близки, но национально далеки друг от друга. Какой тип солидарности должен был взять верх? Ответ на этот вопрос уже дан историей. Советская предвоенная пропаганда уверяла всех, что немецкий рабочий по причине классовой солидарности не станет воевать с русским, а воткнёт штык в землю, как оно и было в 1918-1919 гг., и вместе с нами обратится против своих немецких эксплуататоров. Эта пропаганда отчасти морально разоружила советские войска перед нападением Германии. Вопреки ей, немецкие пролетарии воевали с нами весьма ожесточённо, уложив в сырую землю многие миллионы представителей русских «трудящихся классов». На что в итоге получили вполне адекватный ответ от русских рабочих и крестьян, как одетых в шинели, так и партизан, отбросивших пропагандистский морок и сделавших на сей раз выбор не классового, а национального типа солидарности.

Или вот пример из современности: утрата рейтинга и политических позиций партиями «Яблоко» и СПС, которых общественное мнение воспринимает как партии еврейской интеллигенции, и которые являются для всей прочей российской интеллигенции классово близкими, но национально чуждыми. Пока национальная суть этих партий маскировалась и/или не была массово распознана, они имели некоторый успех, но вскоре маска упала, и обе партии расплатились за это утратой популярности и сходом с авансцены истории. Что, в свою очередь, привело к судорожным попыткам сменить имидж, выставив на своих витринах представителей русского народа, которые воспринимались бы как «свои» наиболее широкими кругами российской интеллигенции (Никита Белых вместо гайдаров-чубайсов-гозманов, или Сергей Митрохин вместо Григория Явлинского). Но автоматически восстановить утраченное доверие пока не удаётся, покольку за партийными кулисами просматриваются те же силы.

Итак, место человека в обществе и его политическая позиция изначально задаются самим фактом его рождения в той или иной национальной и социальной среде.

А вот дальше, в ходе дальнейшей жизни, возможны некоторые перемены. Но не по всякой оси и не во всяком обществе. А только по оси абсциссы и то не везде. В кастовом обществе, например, никакие перемещения справа налево и обратно невозможны: родившийся шудрой или брахманом таковым и умрёт в сознании достойно пройденного пути, ему предназначенного. Но в некастовом обществе возможны колоссальные подвижки: выходец из крестьян может вознестись до поста главы государства. А ребёнок из самого что ни на есть аристократического семейства может скатиться до положения люмпена, бомжа. Редко, но бывает.

По оси же ординаты никакое перемещение невозможно нигде и никогда в принципе. Поскольку национальность – этничность – есть биологическое понятие, как порода у животных. Это данность, которую нельзя произвольно переменить: скажем, родиться немцем, а умереть испанцем. И субъективное мнение немца, вообразившего, что он есть чистейшей воды испанец, тут ничего изменить не в состоянии (мало ли что думают о себе многочисленные «Наполеоны» в психушках всего мира).

Правда, встречаются люди со смешанной кровью, чью национальную принадлежность трудно определить однозначно по объективным биологическим признакам. Возможны случаи, когда все четыре предка в третьем колене человека принадлежат к разным этносам, а в четвёртом колене этнический разнобой ещё больше. В таких случаях национальная идентичность в конце концов, как правило, все же устанавливается, хотя и произвольно, осознанным выбором самой личности, без биологической детерминации, по культурно-языковым и этнопсихологическим предпочтениям. Но подобное самоопределение неустойчиво и ненадёжно, и не такие случаи определяют ситуацию в целом. Абсолютное большинство людей обладает однозначной этничностью от рождения. Показательно в этом смысле, что современные латиноамериканцы, отлично сознавая, что в них перемешана кровь индейцев, негров, испанцев и португальцев, изобрели, однако, для этой смеси новую, но тем не менее однозначную идентичность: «Мы – нация метисов», – говорят они о себе. Тем самым показывая, что неизбывная потребность в чёткой и ясной этнической самоидентификации – заложена в самой природе человека, независимо от чистоты крови.

О религиозном единстве

На этом самом месте рассуждений автора зачастую норовят подправить: есть-де еще и третий стержень консолидации человечества. Религиозная-де принадлежность, наряду с социальной и национальной, является платформой самоопределения человека и центром консолидации людских общностей. В силу своей, якобы, абсолютной изначальности, имманентности.

На первый взгляд, в этом настоянии есть своя правда: действительно, мир зримо и грубо (т.е. огрубленно, приблизительно) делится на зоны влияния той или иной мировой конфессии (мусульманство, христианство, буддизм), не считая локальных микроцивилизаций со своей системой верований.

Но так ли это на самом деле?

Внимательное рассмотрение различных религиозных толков весьма убедительно показывает: религиозное деление человечества производно от его национального и расового деления.

Возьмем, к примеру, основные мировые религии. Что мы увидим сразу же, взглянув на карту их традиционного распространения (без учета результатов ХХ века, когда пропаганда атеизма, с одной стороны, и яростный прозелитизм католиков в Латинской Америке, Африке и Южной Азии, с другой, заметно изменили эту карту)?

Мы увидим уже в первом приближении, что христианство, хотя и зародилось у семитов – представителей вторичной расы, но затем было ими отвергнуто и распространилось преимущественно среди народов большой изначальной расы европеоидов. А мусульманство – и зародилось и распространилось среди народов вторичной расы, расселённой в Передней Азии и Северной Африке, а затем захватило и часть монголоидов, негроидов и разнообразных метисов. Буддизм же, зародившись у индоариев, покорил, в основном, монголоидные народы. То есть, проекция религиозных предпочтений на расовую матрицу проявляется очень четко.

Но ведь ни христианство, ни мусульманство, ни буддизм – не однородны. Они разделены на толки, секты. Возьмем самые крупные, заметные из них, и посмотрим, уже во втором приближении, нет ли и здесь привязки к биологии, к расологии и этнологии? И тоже сразу заметим: есть! Но уже не в прямом, а в опосредованном виде, именно через язык. Вглядимся.

Возьмём христианство. Оно делится на три больших толка, не считая множества малых: православие, католицизм, протестантизм. Легко видеть, что протестантизм в основном (периферия существует у всякого явления, но судят не по ней) распространился у народов германоязычной группы: это немцы, голландцы, датчане, шведы, норвежцы, швейцарцы, англичане и – через англичан – основная часть европеоидных североамериканцев (т.н. WASP – белые англо-саксонские протестанты), австралийцев, новозеландцев и т.д. Католики – это, в основном, пользователи романской группы языков: итальянцы, французы, испанцы, португальцы и – через испанцев и португальцев – метисы Центральной и Южной Америки. Православные (опять-таки, в основном) – это славяноязычные народы: русские, украинцы, белорусы, сербы, черногорцы, русины, болгары, некогда также чехи.

Бывают, конечно, исключения, особенно в пограничных ситуациях, например: католики – славяне (поляки и литовцы или насильно окатоличенные чехи и хорваты) или англоязычные ирландцы; православные – грузины, румыны или греки и т.д. Но это явления, так сказать, периферийные, не меняющие суть дела, которая такова: основная масса католиков говорит на романских, протестантов – на германских, а православных – на славянских языках.

Не только христианство, но и мусульманство демонстрирует разделение на толки по национальным и расовым границам. К примеру, ираноязычные народы, как правило, шииты, а тюркоязычные и семитские – сунниты (можно обнаружить и более тонкие разделения; скажем, тюркоязычные азербайджанцы, родственные по крови персам и говорившие до турецкого завоевания по-персидски, – шииты).

Про буддизм и говорить не приходится: индусы, китайцы и японцы, например, все имеют весьма существенные отличия по вере. Не говоря уж о тибетцах (буддистах-ламаистах).

В итоге можно утверждать: в общем и целом, несмотря на имеющиеся исключения (когда народы принимали ту или иную религию по соображениям нерелигиозным, а то и принудительно, а язык навязывался или перенимался), связь национальной религии с национальным языком просматривается вполне очевидно. А это значит, что биологическая (этническая) детерминанта незримо присутствует даже в такой тонкой материи, как вероисповедание.

Можно привести и иные многочисленные примеры, в том числе более изощренные, когда религиозные разломы проходили именно по этническим и даже субъэтническим границам, порой весьма тонким (это уже в третьем приближении). Верно подметил, например, А.М. Иванов относительно разновидностей внутри протестантизма: «Столь же разбросанными, как и зоны обитания реликтовой альпийской расы, были и очаги кальвинизма в Западной Европе и, как правило, эти зоны совпадают с этими очагами. Именно в альпийской Швейцарии, в Женеве, создал свой главный идеологический центр Кальвин; во Франции его влияние распространялось больше на альпийский Юг, чем на нордический Север; в Великобритании кальвинизм пленил замешанную на альпийской крови Шотландию; в Германии он полз через ее юго-запад, где, по Гюнтеру, наиболее сильна альпийская примесь, но сопротивление нордической крови здесь было более сильным, поэтому нигде в Германии кальвинизм в чистом виде не закрепился» (см. в кн.: А.М. Иванов. Рассветы и сумерки арийских богов. – М., Белые альвы, 2006. – С. 408). И так далее.

Факт налицо. Как его понимать?

Нужно ясно сознавать неразрывную связь мышления и языка. Мы мыслим так, как говорим, и говорим, как мыслим. Те национальные, расовые особенности мышления народов (национальная психология), которые выразились и закрепились в языке (а это у произошло у индоевропейцев задолго до рождения Христа), фатально определяют и религиозный выбор. Мы не только говорим: мы и верим так, как мыслим, по тем же лекалам и матрицам, зиждущимся на тех же основах и приоритетах.

Вера, как и язык, – наиболее яркое проявление национальных и расовых различий.

Но если идти в глубь проблемы, все эти различия неразрывно связаны с темой языковой дивергенции (расхождения признаков), которую нельзя разъяснить без учета дивергенции биологической. Зачем, в самом деле, народам индоевропейской языковой группы, некогда бывшим единым народом, говорившим на одном языке, понадобилась языковое разделение, приведшее к разобщению и невозможности взаимопонимания? Трудно вообразить, сколько бед проистекло от этого расхождения языков, усугубившего разделение народов, заменившего отношение «свой к своему» на отношение «свой к чужому». Понятно, что такое расхождение могло быть только следствием неких естественно-биологических процессов, неподконтрольных человеку, а уж никак не результатом чьего-то целеполагания, доброго или злого, осмысленного или нет!

Именно и только расово-этническая дивергенция (расхождение признаков внутри расы и, как следствие, образование этносов) влекла за собой фиксацию и генетическое наследование определенных физиологических признаков, в том числе и тех, которые формируют фонетику языка, а также отделов мозга, отвечающих за семантику и синтаксис. Не случайно фонетические особенности, которые считаются обязательной нормой языка для одних народов (шепелявость у англичан, картавость у французов и немцев), для других народов так же обязательно считаются дефектом речи (шепелявость и картавость у русских). Корифей расологии П. Топинар еще в XIX в. указывал: «Существуют языки, глубоко отличающиеся друг от друга и требующие особого устройства гортани для разговора на них и особого понимания для уразумения их (...) Следует обратить внимание также на различные способы ощущения музыкальной гаммы в пяти частях света. То, что гармонично для слухового аппарата мозга одних рас, неприятно для слуха других. Воспитание здесь не при чем, так как самый факт первичен и имеет анатомическое основание».

Закрепляясь при помощи языка, передающегося от поколения к поколению, эти особенные физиологические признаки данного этноса оказывали затем определяющее воздействие на соприродный ему тип религии и культуры. Уместно процитировать здесь известного археолога и искусствоведа А. А. Формозова, который верно отмечает: «Мы вправе предположить, что редкое в древнекаменном веке население Европы распадалось на сотни замкнутых мирков, и в любом из них мог возникнуть свой неповторимый облик материальной и духовной культуры»[1]. Так оно и было, и основным инструментом этой неповторимости был язык.

Создание этнического языка – есть процесс и в то же время результат, непрерывно изменяющийся «нарастающим итогом». Результат абсолютно важный, во многом определивший всю духовную сферу того или иного этноса. Ниже я выскажусь на этот счёт подробнее, пока же обращу внимание читателя на очевидную корреляцию языка и такой важнейшей составляющей духа, как религия.

Все названные мировые религии есть явление сравнительно недавнее, в то время как человеческий язык уходит корнями в неведомую тьму веков, к истокам антропогенеза, да и разделение протоязыка европеоидов на индоевропейские языки тоже произошло, возможно, не один десяток тысяч лет тому назад[2]. Это значит, что к моменту возникновения буддизма, христианства или мусульманства у всех исторических народов уже давным-давно сформировалась своя неповторимая и своеобразная этническая духовная матрица, воспринимающая ту или иную систему ценностей, со всеми своими отличиями, более или менее принципиальными. И важнейшую роль в этом формировании играл язык, с развитием которого связана вся духовная история человечества.

Этнический, племенной образ мышления, закрепленный в племенном языке и с его же помощью доформированный, заставлял выбирать ту разновидность религии, которая ему более соответствует, а то даже и видоизменять, приспосабливать новую религию под уже сложившийся племенной образ мышления[3]. «Истинность» или «неистинность» религий тут совершенно не при чём.

Все дело именно в том, что этнос первичен, а религия – вторична.

История, правда, указывает нам также на положения, когда принадлежность к разным верам может определяться не только национальными, но и социальными различиями. Так, в жизни Древнего Рима был период, когда сверх меры угнетённые социальные низы в значительной степени уже приняли для себя христианство (религию «труждающихся и обремененных»), в то время как верхи общества ещё придерживались язычества. Наоборот, в Древней Руси христианство как знак лояльности великому князю стремительно и тотально подчинило себе верхние слои общества, но в толще простого народа ещё много веков держались языческие верования.

Однако, поскольку этнос есть первичный и более мощный принцип объединения людей и разделения человечества, нежели класс, то рано или поздно он нивелирует классовые вероисповедные различия, и с неизбежностью устанавливается единая национальная религия. К примеру – христианство в построманских Западной и Восточной империях, а также в послекиевской Руси и России. И только у химер (где тело общества представлено одним этносом, а голова – другим) возможно разделение на религию господ и религию народа.

Показательно также, что религиозные войны – явление исторически значительно более позднее, сравнительно с войнами классовыми и, тем более, с этническими.

Итак, примем за истину и запомним: национальное первично не только по отношению к социальному, но и по отношению к конфессиональному и в основном, если не во всём, его определяет.

Но вот вопрос поважнее: а как соотносятся основные – классовое и национальное – деления общества? Как отражаются они в мировой истории?

* * *

Отношения между двумя осями координат человека и человечества – отнюдь не безоблачные. Точнее, взаимоисключающие. Эти координаты отрицают одна другую в философском смысле слова, полностью укладываясь в концепцию диалектического единства и борьбы противоположностей. Понятно, что в живой жизни философское противоречие неизменно проявляется в виде масштабных трагических событий.

Нельзя акцентировать классовую солидарность и при этом позиционироваться как националист. Тот, кто выбирает классовую солидарность, становится потерян для нации («национал-большевик» – оксюморон, нонсенс). Таков закон жизни. Поэтому приходится признать, что такие губительные для нации явления, как, скажем, пролетарский интернационализм или интеллигентский космополитизм, – глубоко мотивированы природой человека.

Их нельзя победить, не зная этой природы.

Этничное – первично

ИТАК, национальная и классовая принадлежность объединяет людей в этносы и классы. Одновременно при этом разделяя человечество на те же этносы и классы. Или, если быть совсем точным, разделяя человечество на этносы, а этносы – на классы. (Напомню, что по моим условным понятиям, этнос – есть биологическое сообщество, связанное общим происхождением, обладающее общей генетикой; это группа лиц, состоящая из нескольких поколений, связанных кровным родством. Этнос, в зависимости от количества своих сочленов, степени и характера их организованости, подразделяется на: род, племя, народ, нацию.)

Казалось бы, классы, будучи надэтническими образованиями, вбирают в себя несравненно большие человеческие массы, чем этносы. Этносов – множество; классов же, сколько бы их ни насчитывали обществоведы, по большому счету – всегда только два: верхний и нижний. И на первый взгляд, классовая солидарность, делящая все человечество всего лишь на две (неравные) части, должна быть более могущественным мотивом поведения, чем солидарность этническая, делящая человечество на сотни частей. И, соответственно, должна в большей мере определять судьбы мира.

Именно так учит марксизм. Однако популярное некогда представление о классовой борьбе как главной движущей силе истории не выдерживает критики.

Сегодня даже грандиозный пример Великой Октябрьской социалистической революции и последующих побед коммунизма не служит к утверждению марксистской концепции. Против неё свидетельствуют, во-первых, последствия данного исторического эксперимента. С крушением СССР и блока стран Варшавского договора несостоятельность концепции классовой борьбы как движущей силы истории стала очевидной. Национализм повсеместно возобладал над классовой солидарностью в зоне бывшего влияния СССР, что привело:

1) к разделению входивших в неё государств по национальному признаку (самого СССР, Югославии и Чехословакии),

2) к образованию множества государств-этнократий и

3) к объединению Германии по национальному же признаку.

А во-вторых, внимательный взгляд видит, что под личиной социальной революции в России начала ХХ века разразилась этническая война множества этносов против русских как государствообразующего народа. Ровно то же произошло и под вывеской Перестройки, только на сей раз к советским и российским народам-русофобам добавились еще и восточноевропейские народы-русофобы.

Итак, мы видим, что противоречия именно между национальными общностями проявились с небывалым размахом в ХХ веке. В первую очередь это выразилось в двух мировых и многочисленных региональных войнах, в колониальных и антиколониальных войнах и революциях, в обеих антирусских революциях (1917 и 1991) в России. Стоит особо присмотреться к ходу Второй мировой войны. Один только факт союза между странами с противоборствующими общественными системами (капиталистических Англии, США, с одной стороны, и коммунистическим СССР, с другой, – против национал-социалистической Германии) уже ясно указывает именно на национальный, а не классовый характер самой грандиозной из всех войн вообще.

Скрытая порой этнополитическая природа глобальных конфликтов рано или поздно повсеместно обнаруживает себя.

* * *

Почему же классовая солидарность в итоге пасует, как правило, перед солидарностью национальной? Ответ, опять-таки, в природе человека, выраженной в истории человечества.

Все дело в том, что классовая (социальная) борьба вторична по отношению к борьбе этносов. В то время как этнические войны появились с появлением человека и сопровождают всю его историю. Историческая конфликтология позволяет придти к следующим выводам.

Этнический и социальный принципы организации общества вообще, онтологически, противоречат один другому и один другого стремятся исключить. Это понятно: ведь в основе каждого из них лежит защита и поддержка только своего социума: либо своего этноса, либо своего класса. Классовую борьбу ведь не Маркс с Энгельсом выдумали, да и битву этносов и рас мы наблюдаем по крайней мере с тех пор, как кроманьонец насмерть сражался с неандертальцем, а то и с более ранних времён.

Отсюда – первый вывод: основная форма взаимоотношений различных МЫ (социумов) есть конфликт – в этнической, или социальной, или иной форме. Погасить один из конфликтов можно только за счёт раздувания другого.

Если хочешь помешать национальному, этническому объединению и последующим этническим войнам – подведи контрмину классовой борьбы. Если хочешь не допустить гражданской, классовой войны – разогрей национальные конфликты.

Национальное единство скрепляется борьбой с другими этносами; классовое – борьбой с другими классами.

Социальное и национальное в человеке и в обществе – как два плеча одного рычага: чем больше одно, тем неизбежно меньше будет другое. Искусственно удлиннив или укоротив плечи рычага, мы способны произвести общественный переворот.

Итак, вывод второй.

Классовая борьба в силах взорвать национально однородное общество. Поэтому, чтобы сплотить этнос, нужно заставить его забыть о классовом антагонизме.

Битва этносов зачастую раздирает и тиранит страны, даже сумевшие погасить социальные конфликты. Поэтому, чтобы объединить класс, нужно заставить его забыть о существовании внутри него разных этносов с их порой противоречивыми интересами[4].

Первое в ХХ веке вполне удалось, например, Гитлеру, второе – Сталину. Проблемы и задачи всех классов немецкого общества нацисты надеялись разрешить за счет других народов. Советское же общество надеялось и обещало, напротив, во всемирном масштабе осчастливить нижние классы всех национальностей за счет верхних классов. В продвижении к указанным целям Гитлера с энтузиазмом поддерживало большинство немцев, независимо от социального положения; Сталина – большинство рабочих и крестьян во всем мире независимо от национальности.

Сталину было намного труднее. Ради объединения отечественных трудящихся в некий (вполне фантомный) «советский народ», пришлось, во-первых, предварительно, ещё в 1917-1939 гг., уничтожить физически, экспроприировать и подавить все верхние классы (элиты) всех народов СССР. Во-вторых, Сталину всё же пришлось с середины 1930-х всемерно задействовать фактор русского национального патриотизма, без которого выиграть войну – он это ясно понял! – было бы невозможно. А в-третьих, МЫ знаем, что при начальных успехах Гитлера советская мнимая солидарность рухнула: целые народы вставали под его знамёна – крымские татары, чеченцы, эстонцы, латыши, западные украинцы и др. Проявляя при этом звериную ненависть к нам, русским, и обнажая тщательно скрываемую Советами национальную подоплеку мировой антирусской войны. Да и Советский союз (а с ним и «советский народ») развалился в итоге по национальным границам.

Нам важно понять и усвоить одно.

Маятник человеческого единения всё время качается: от социального к национальному и обратно. Чем дальше качнётся в одну сторону, тем сильней откачнётся в другую.

Это диалектика истории. Она опасна и чревата великими потрясениями.

* * *

Но самый главный вывод в том, что национальное деление – первично по отношению не только к конфессиональному, но и к классовому, социальному делению.

Это ясно видно уже из истории доклассового первобытного общества и даже собственно из истории становления классов. Сколько существуют люди, столько ведутся племенные истребительные войны и завоевания. Но на ранней стадии развития человека в ходе этих войн и завоеваний победители лишь уничтожали под корень, а то и попросту съедали побеждённых. Куда их было ещё девать? Не кормить же задаром тунеядцев. Однако ведь не только тунеядца, но и раба кормить было нечем, поскольку производительные силы были ничтожны и не обеспечивали необходимый для этого запас. Только по мере успехов в земледелии и скотоводстве стал появляться излишек: а это уже был ресурс, который можно выгодно вложить в живую рабочую силу. Так возникла идея рабства.

Подчеркнём: самый класс рабов (родоначальник классовой борьбы) появился только благодаря этническим войнам. Общественное расслоение было в древнейшие времена одновременно и этническим расслоением, ибо все рабовладельцы принадлежали в каждом данном городе, или государстве, или племени – к одному этносу, а абсолютное большинство рабов (за исключением кабальных должников, но это более позднее явление) – к другому этносу. Таким образом, первые классовые войны – восстания рабов – были, вместе с тем, восстаниями масс, иноплеменных по отношению к этносу-рабовладельцу. Иными словами – были лишь продолжением и разновидностью всё тех же этнических войн.

Со временем искусство закабаления своих же соплеменников достигло высот, при которых взятие рабов-иноплеменников почти потеряло смысл, и классовые войны освободились от этнического характера. Больше того, верхние классы одного этноса стали порой использовать инородцев для своей охраны и для подавления бунтов низших классов своего же этноса. Но даже развившись в некоторых (не всех) цивилизационных системах в одну из главных движущих сил истории, классовая борьба, тем не менее, сохранила свое вторичное и подчинённое положение по отношению к борьбе этносов, в том числе наций и рас.

Этническое МЫ – первично. Это изначальная и главная природная данность, определяющая жизненные установки огромных людских контингентов и каждого человека в отдельности.


[1] Формозов А. А. Памятники первобытного искусства. – М., Наука, 1966. – С. 30.

[2] Советский историк В.Н. Даниленко полагал, что вычленение индоевропейского праязыка из более архаичной языковой общности произошло «с завершением эпохи мезолита и таким образом датируется примерно Х тысячелетием до н.э.», а его коллега А.Г. Кифишин относил это событие к XIV тысячелетию до н.э. Обе позиции являются в достаточной мере гадательными (как и гипотеза о некоем «ностратическом» праязыке, куда, наряду с индоевропейским, картвельским, уральским и алтайским входили, якобы, также дравидский и семито-хамитский). Датировать как это вычленение, так и постепенный распад самого индоевропейского языка минимум на 12 семей (славянская, германская, индийская, иранская, балтийская, романская, кельтская, греческая, албанская, армянская, хеттская и тохарская плюс неизвестное количество бесследно вымерших) я лично не решаюсь, т.к. достаточных данных у меня нет. Условно примем датировку д.и.н. П.И. Пучкова: не ранее XV тыс. лет до н.э.

[3] О том, что в историческое время в паре «язык – религия» первый является ведущим, а вторая – ведомым, свидетельствует то обстоятельство, что перемена национальной религии не вела, как правило, к перемене национального языка. Хотя образованные слои католических народов выучили латынь, православных – греческий, а мусульманских – арабский, но в целом соответствующие народы, однако, не перешли на названные языки, а продолжали говорить по-французски, по-русски, по-татарски и т.д. Нельзя не упомянуть также о том, что в мире существуют редкие народы-атеисты, у которых нет религиозных верований, но свой язык, тем не менее, имеется.

[4] Замечу, что объединяются порой не только низшие классы разных национальностей (например, рабы в армии Спартака), но и высшие – например, феодалы всей Европы в крестовых походах.

Александр Севастьянов

Яндекс.Метрика