21
Чт, нояб

Дворяне, декабристы, националисты

Прочие статьи

Возражения С.М. Сергееву и другим по поводу его статей

[даны в квадратных скобках после цитат]

Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет,
Яфет власть имеет. Смерть всеми владеет.

Древнерусский духовный стих

Возражения по-крупному

– По сути, сословно-классовая идентичность отождествлялась дворянами с национальной. И это вполне естественно, трудно признать единоплеменников и сограждан в тех, кто и социально, и культурно не имеет с тобой практически ничего общего.

[Я профессионально занимался именно процессом сословного расслоения культуры в дворянской империи, в 18 веке. Расслоение, бесспорно, имело место, как и становление, говоря словами Ленина, двух культур в одной национальной культуре. Но картина намного сложнее, чем представленная Вами. Вы, на мой взгляд, очень сильно преувеличиваете и упрощаете.

В каких сферах так и НЕ произошел вообще разрыв дворянства и простонародья? Таких несколько, и они немаловажны.

Во-первых, дворяне ходили в те же церкви к тем же попам, выстаивали бок-о-бок с народом те же службы, слушали те же проповеди, прикладывались к тем же иконам (зачастую деревенского письма), исповедовались в тех же грехах теми же словами. Вместе ходили пешком на богомолье в дальние монастыри и т.д. На это обратил внимание еще Грибоедов, отмечая, что-де только в церкви чувствуешь себя по-настоящему русским человеком. «А я хочу быть русским», – добавлял он. И так понимали дело многие.

Во-вторых, это армия, флот и война, которые оставались неразрывно связаны с судьбой дворянства в целом и после указа 1762 года, поскольку для большинства дворян служба оставалась: 1) основным источником пропитания, 2) основным средством сделать карьеру, 3) основным способом повидать свет, самоутвердиться, выполнить сословный долг и программу достойного представителя сословия.

Правительство еще во времена Екатерины поставило дело так, что неслужившие дворяне не могли рассчитывать на благоволение государей, это было неформальным, но чувствительным стимулом к службе. Ну, а уж в походах и сражениях, по множеству свидетельств, между русскими солдатами и офицерами часто устанавливались отношения почти дружеские. Вместе переносили все тяготы походов, вместе шли в бой, вместе кровь проливали, свою и чужую. Риск, Смерть и Подвиг всех равняют, знаете ли. Свидетельств тому очень много. «Полковник наш рожден был хватом, Слуга царю – отец солдатам» (Лермонтов), «Севастопольские рассказы» Толстого и мн.др. Суворовское отношение к русскому солдату было притчей во языцех для русского офицерства.

В-третьих, это немногие гигантские и многие малые ярмарки, сопровождавшиеся широкими народными гуляниями, на которые съезжались все сословия и целыми днями бродили, глазели, торговались, влюблялись и развлекались поверх всех и всяческих сословных границ. То же можно сказать и о народных празднествах, порой длившихся не один день, как Масленица, Троица, Семик, Пасха, Красная горка, Рождество и мн. др., в которых дворяне зачастую веселились и гуляли на равных со всеми в многочисленных массовых развлечениях. И даже на кулачки бились.

В-четвертых, это сельскохозяйственные работы, в которых дворяне часто принимали участие, особенно бедные, малоимущие, а таковых было большинство (Левин из «Анны Карениной», выходивший с мужиками на покос, не был таким уж исключением, не говоря уж о т.н. однодворцах или мелкой украинской шляхте типа гоголевских Ивана Ивановича Перерепенко и Ивана Никифоровича Довгочхуна).

В-пятых, это охота (см. Толстого, Некрасова, Тургенева, Аксакова, Сабанеева и мн. др.). Ведь это была именно сословная дворянская забава (и даже образ жизни), но… в чем-то порой равнявшая мужика и барина, сближавшая их в бытовом и духовном плане.

В-шестых, это интимные отношения, в которых нередко состояли дворяне (бывало, что и обоего пола) с крепостными и вообще людьми «из народа». Не надо видеть в этом форму угнетения, скорее – биосоциального доминирования, идущего от самых истоков антропогенеза, как это вообще свойственно всем стайным существам. Что поделать: таково право альфа-самцов (мне приходилось наблюдать это право в действии на острове Беринга, на котиковых лежбищах, где матерые секачи отбирают себе до сорока самок в гарем, отгоняя в сопки молодых и слабых котиков, но дворян и крепостных среди них я не обнаружил). И тут литература оставила нам немало образцов от «Бедной Лизы» Карамзина и «Барышни-крестьянки» Пушкина – до Катерины Измайловой Лескова и др. А вспомните женитьбу Шереметьева на Параше Жемчуговой! Известен и такой исторический анекдот: на поминальных торжествах в Ясной Поляне после смерти Толстого передние ряды в зале оказались заняты крестьянками, да еще с детьми; когда им начали объяснять, что это-де места для родственников, случился конфуз, т.к. они без обиняков разъяснили степень своего родства с покойным графом. Тут не надо огрублять и упрощать. Чувства Берестова к Акулине были подлинными.

В-седьмых, и, может быть, в-главных, – это территориальная экспансия и державное строительство, которое совершалось вовсе не только усилиями правительства, но и народным движением, вначале на юг (при первых Рюриковичах), потом на север и северо-восток, потом на Урал, в Поволжье, в Сибирь, на Кавказ и т.д. Народная колонизация и правительственные усилия имели общий вектор и во многом осуществлялись поверх социальных барьеров.

В последнем пункте проявляется наше с Вами самое существенное, принципиальное расхождение.

Российская империя, вне всякого сомнения, не была национальным государством. А вот Московская Русь – была. И русская нация, соответственно, еще в 17 веке – была. Потом дворяне ее раскололи, Вы считаете? Они виноваты? Не думаю. Вина предполагает субъективный фактор преступного намерения, преступной цели, а в данном случае его не было и в помине. А был естественный социокультурный процесс с очень непростой динамикой, многослойный (моя диссертация как раз этому процессу и посвящалась; сейчас настало время переделать ее в монографию, чем я понемногу и занимаюсь).

Если, как это делаете Вы, видеть в нации некий духовный феномен (тот же конструкт, только в профиль), то можно считать, что за 18-19 вв. единая русская нация действительно разложилась на две нации, потом при Советах она опять сложилась в одну, а сейчас снова разлагается. Можно принять такую модель. Но это иное, чуждое мне определение нации, дающее в итоге неверную картину процесса в целом.

Все упирается именно в разное у нас с Вами понимание нации. В корень, так сказать. В самую глубинную суть вопроса.

У Вас читаю: «Нация – это не естественная, кровнородственная, биологическая общность, а социально-политически-культурная рукотворная структура». Кто это сказал? Доказал? Никто, поистине. Почему следует исходить из такой идеи? Нипочему. Конструктивизм в наичистейшем виде, без каких-либо признаков почвы под ногами.

А вот если нация, как принято считать в рамках отечественной традиции, есть государствообразующий этнос, то это качество объективное, не зависящее от восприятия людей. И тогда, значит, русские были нацией и в 18, и в 19, и в 20 веке, поскольку и тогда, и всегда все Российское государство на русских держалось. И сейчас держится. Русского национального государства во 2-й половине 19 века уже не было, оно накрылось империей, вначале романовской, затем советской. Тем не менее, русская нация де-факто оставалась и остается (пусть и не де-юре, как нам бы мечталось), ибо без нее обе империи не прожили бы и дня.

Имеет, в конечном счете, значение не то, что народ о себе думает, а лишь то, какую историческую функцию он выполняет. Были русские дворяне вкупе с русскими крестьянами государствообразующим народом России в 18, 19 веках? Несомненно, неоспоримо – да. Значит и нацией они были в совокупности.

Вы пишете: «Если мы поймем, что Российская империя была сословно-дворянским государством, то все сразу станет ясным и логичным». Понять это вовсе не трудно, эта точка зрения утвердилась давно, но при всем том Российское государство всегда держалось только на одной нации, русской, это факт. Как на крестьянах, так и на дворянах, и на других сословиях не поврозь, а совокупно (Самоваров это верно подчеркнул). А значит, она-таки была, эта самая нация, хотя бы по факту. И отменить этого никто не мог, никакие сословно-классовые взаимоотношения.

Бесспорно, 18 век – это дворянская империя, но это и Русский Век, век удивительных свершений, достижений, завоеваний и побед русского народа, век русского триумфа в Европе, мире и собственной стране, век колоссального подъема русского самосознания! Почувствуйте эту диалектику. И что с того, что самосознающей частью нации было преимущественно (но ни в коем случае не исключительно) русское дворянство? На теле нации всегда кто-то неизбежно выполняет роль головы. И этот кто-то – интеллигенция; в 18 веке ее рафинированная часть была, главным образом, представлена дворянами.

Да, в 18 веке локомотивом русского продвижения было дворянство. Это нисколько его не пятнает, на мой взгляд. И никак не отрывает от остального народа, его судеб. Напротив, век наиболее ослепительных и убедительных русских побед кончился, увы, именно с веком дворянского господства, в эпоху Николая Первого. Главным симптомом чего стала позорно проигранная через тридцать лет после катастрофы на Сенатской площади Крымская война. Ровно через одно поколение после неудачи декабристов.

Итак, вряд ли я могу согласиться с Вашим тезисом: «Что из того, что в жилах крепостного и помещика течет одна и та же русская кровь, если их не связывают общие солидаристские практики и общая культура». Не зря сказано в Писании: кровь есть душа. И кровь в русских людях текла общая, независимо от классового происхождения, и практики солидаристские, как мы выяснили, имелись в достаточной мере, и культура оставалась во многом общей.

Не просто во многом, а в самом главном: религия и язык (о языке выскажусь ниже отдельно).

Завершу этот пассаж таким соображением. А любили ли бы так дворяне Россию, если бы не чувствовали ее своей? Если бы не ощущали себя ее полноправными хозяевами? Посмотрите на нынешнюю «элиту». Ее ненависть к России и русским на том и стоит, что им страна досталась несправедливо, даром, не по заслугам, и они знают, что рано или поздно отдавать придется. А у дворян такого чувства не было и быть не могло: «Мой предок Ратша мышцей бранной Святому Невскому служил» (Пушкин)! Человек с таким «бэкграундом» не мог чувствовать себя наделенным землей и крепостными не по заслугам. В этом было его «естественное право»!

Однако, любовь к Отчизне – штука ответственная. Вот Вы сами ведь правильно отмечаете: «Декабристы, подобно своим отцам, отнюдь не чувствовали себя “лишними людьми”, “государственными отщепенцами”, не ощущали отчуждения от имперского государства, считали его “своим”, а дела государственной важности – своими личными делами».

Верно! Настолько верно, что дворяне казнили царей, сошедших с правильной государственной стези, ведших Россию «не туда»! В частности, на Запад.

Но судьба государства – это и судьба народа, по тем временам – крестьян, прежде всего. Следует ли удивляться, что именно дворяне вставали на защиту прав крестьянина, начиная с Радищева (его знаменитое: крестьянин в законе мертв!), Новикова, Рахманинова (писателя и издателя, не композитора), Грибоедова и мн. др., включая и декабристов, и даже после них Герцена, Некрасова и мн. др.

Знаток XVIII века Л.И. Кулакова еще в 1961 г. справедливо писала: «Революционные демократы – это вожди второго этапа русского освободительного движения, и для них деятели ХVIII в. – люди далекого прошлого. Иное дело дворянские революционеры-декабристы, многими нитями связанные с предыдущим столетием. К периоду подъема декабристского движения относится большая часть списков радищевского «Путешествия» и «Вадима Новгородского» Княжнина. Декабристы распространяли «Рассуждение о непременных государственных законах» Фонвизина, читали Державина, считали жертвами деспотизма Радищева, Новикова, Княжнина, называли Радищева, Фонвизина, Княжнина в числе писателей, оказавших влияние на их мировоззрение»[1].

Почему-нибудь да назвал ведь Ленин первый период революционной борьбы в России – «дворянским»[2]; ему и всем тогда это было очевидно…]

– Нет ничего удивительного, что в сознании даже наиболее просвещенных представителей дворянства (исключения единичны) по отношению к крестьянам (а отчасти и к другим сословиям) царил самый настоящий социальный расизм. Только дворяне признавались «благородными», остальной же народ считался «подлым». Современная исследовательница Е.Н. Марасинова, проанализировав огромный массив частной переписки дворянской элиты последней трети XVIII века, пришла к выводу, что «по отношению к крестьянству у авторов писем преобладал взгляд помещиков-душевладельцев, которые видели в зависимом сословии в первую очередь рабочую силу, источник доходов, … живую собственность, … объект руководства и эксплуатации … Авторы писем не видели в зависимом населении ни народа, ни сословия, ни класса, а различали лишь особую группу иного, худшего социального качества. «Народом», «публикой», «российскими гражданами», т. е. единственно полноценной частью общества, было дворянство, а крестьянское сословие представлялось … «простым, низким народом», «чернью» … Крестьянину, олицетворявшему «низкую чернь», была свойственна грубость поведения, примитивность языка, ограниченность чувств, интеллектуальная ущербность». Если это не социальный расизм, то что же?

[Как это «что же»?! Да просто трезвый взгляд на вещи, как они есть. Мы с вами не видели этих старорежимных крестьян вживе, а они с ними жили бок-о-бок, вот и свидетельствовали о них правду. Мне и советские-то крестьяне, поголовно грамотные, не казались никогда венцом творения, а про тех и говорить нечего.

Уж на что народолюбец и идеалист был Александр Блок, оправдывавший Революцию, а и тот написал в 1918 году о народе: «А русский народ "блажит" добродушно, тупо, подловато, себе на уме. Вот наша пьяненькая правда: "окопная правда"… Глупый, озлобленный, корыстный, тупой, наглый, а каким же ему еще, Господи, быть?» (Дневник).

А вот великий пролетарский писатель Горький. В апреле 1922 года, насытившись по горло российскими преобразованиями, он появляется в Берлине, где через полгода в издательстве И.П. Ладыжникова выходит его книжечка «О русском крестьянстве» (в приложении, очень рекомендую ознакомиться). Горький бросает в лицо русскому народу приговор: «Вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те, почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их место займет новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей». Если верить дневниковой записи В.Н. Муромцевой-Буниной, Горький заявил, что намерен написать вообще книгу о русском народе в целом, как таковом: «Теперь я узнал его досконально и почувствовал презрение к нему» («Устами Буниных», т. 2, с. 59).

А уж что сам Бунин-то писал!

Вот так, дорогой Сергей Михайлович! А что же про 18-19 века говорить! (Сходу вспоминается Белинский, наблюдательно отметивший, что русский мужик вспоминает имя Божие, почесывая себе задницу.) При чем же тут «социальный расизм»? Горький и сам был из народа, и народ знал отменно, никаким расизмом не грешил.

И вот еще что. Все рассуждения про «социальный расизм» не находят отклика в моей душе читателя, выросшего на литературе XVIII-XIX веков. Не похожи они на ту правду, которую эта литература нам рисует.

Поэтому я с сочувствием намерен процитировать хорошую книгу, которая, напротив, вполне согласуется с моими собственными впечатлениями от того времени: Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПб, 2008. Мне кажется, автор гораздо точнее, лучше проник в дух времени, нежели скороспелые демократы, лягающие аристократического льва своим копытом. Вот что он пишет:

«Подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении… С этим же была связана и та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, – легкость, которая оказалась утраченной уже с Достоевского и петрашевцев… Эта способность быть без наигранности, органически и естественно “своим” и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одну из вершинных проявлений русской культуры» (с. 383).

Таким же был и Лев Толстой в общении с казаками, солдатами, крестьянами. И абсолютное большинство провинциального дворянства, имя коему легион.

Характерен пример князя (!) Волконского, который в ссылке весьма опростился, водил дружбу с крестьянами и пр. Важно, что Волконский – именно КНЯЗЬ, представитель высшей касты титулованной знати. Это тип, дошедший из глубокой старины, когда «в пестрой картине допетровского общества, с его богатством групп и прослоек, дворянин и крестьянин еще не сделались полярными фигурами» (там же, с. 21). Но ведь сохранился сей тип, никуда не делся.

Итожа, еще раз скажу: не надо драматизировать классовые отношения в дореформенной крепостнической России, представлять их как ужасный антагонизм, преувеличивать пропасть между крестьянами и дворянами. Все стало намного хуже после реформы, когда естественные связи между помещиком и мужиком оказались разорваны. Вот тогда и начала разверзаться пропасть, пожравшая Россию.]

[Вам кажется несуразным наблюдение Ростопчина «ведь русский крестьянин не любит хлебопашества (!) и пренебрегает своим состоянием, не видя в нем для себя пользы», а ведь это, между прочим, так именно и есть.

Крестьянствовать – тяжелое и не слишком приятное занятие. Люди несут это бремя как проклятие, как божье наказание (что и отразилось в мифе об Адаме и Еве) и бросают при первой возможности. И нам об этом вовсе не Растопчин поведал, а М.О. Меньшиков, который весьма пространно и с примерами описал поразивший его еще до Германской войны феномен. А именно: обретя землю и волю, о которых, со слов народников, он столько веков безумно мечтал, мужик тут же устремился в город, где рад был получить самую низкую и грязную работенку, лишь бы не ковырять землю да коровам хвосты крутить.

Меня в свое время меньшиковская статья поразила. Я и до того писал о феномене раскрестьянивания, но не заходил к нему со стороны крестьянской психологии, а тут эвона что раскрылось! И возразить, увы, нечего: Меньшиков, как это он умел, заглянул в самую суть дела. Сталин тоже прекрасно эту суть распознал и закрепостил крестьян по новой, чтобы удержать на земле, а Хрущев, дурак, вернул им свободу – ну, деревня тут же и разбежалась, все, кто мало-мальски из себя что-то представлял, все рванули в город. Что сегодня в деревне – сами знаете. И как туда людей вернуть, неизвестно. А ведь вернуть нужно, остро необходимо! Но без насилия – вряд ли получится.]

– Дворяне всячески стремились отгородиться от «черни», в частности, Московский университет долгое время не считался среди них престижным учебным заведением, ибо был открыт для представителей всех сословий. Ему предпочитали закрытые дворянские училища и пансионы.

[Это не так. Одновременно с Императорским Московским университетом были учреждены две гимназии при нем, одна казеннокоштная для недворян и бедных дворян, другая – сугубо дворянская, платная (там, к примеру, учился Денис Фонвизин и его брат Павел). Обе были наполнены учениками. Кроме того, специально при университете же был открыт Московский благородный университетский пансион, курируемый лично Херасковым, где учились, к примеру, братья Тургеневы, Жуковский и др. Окончание гимназии и пансиона давало право продолжать учение в университете, но в нем, тут Вы правы, дворяне были в очень небольшом количестве (хотя, все же, были). Однако не шли они туда вовсе не ради того, чтобы «отгородиться от черни», а просто потому, что ун-т давал профессии, непопулярные среди дворян, не нужные им. С конца 1770-х гг. процент дворян в ИМУ возрастает. Точные цифры отсутствуют, поскольку архивы сгорели в пожаре 1812 года. Как известно, аж три факультета ИМУ (философский, этико-правовой и математический) окончил родовитый дворянин Александр Грибоедов.

Впрочем, по большому счету, система образования в 18 веке действительно складывалась по сословному принципу, и к концу века граница между учебными заведениями разных сословий стала практически непроходимой. Но «отгородиться» стремились отнюдь не только дворяне, но и духовенство (для него была создана двухступенчатая система семинарий и академий), и разночинство, оккупировавшее медицину и педагогику, и даже простолюдины, включая дворовых людей, для которых была создана система Малых (два года обучения) и Главных (четыре года) народных училищ. Но ведь это вполне естественно, т.к. общественное разделение труда есть залог прогресса, в нем нет ничего зазорного и антинационального, напротив.]

– О культурной отгороженности дворянства от «народа», как об опасном для национального бытия расколе, нуждающемся в срочном преодолении, много писалось с начала XIX века, но в XVIII столетии в этом не видели трагедии. «Юности честное зерцало», напротив, поучало, что «младые шляхетские отроки должны всегда между собой говорить иностранными языками, дабы можно было их от других незнающих болванов распознать, дабы можно было им говорить так, чтобы слуги их не понимали». «Шляхетские отроки» это наставление подхватили с таким энтузиазмом, что даже накануне войны 1812 года «высшее общество … говорило по-русски более самоучкою и знало его понаслышке» (Н.Ф. Дубровин), за исключением наиболее экспрессивной части «великого и могучего», которая использовалась для общения с подлым народом. А.М. Тургенев, по его словам, «знал толпу князей Трубецких, Долгоруких, Голицыных, Оболенских, Несвицких, Щербатовых, Хованских, Волконских, Мещерских, – да всех не упомнишь и не сочтешь, – которые не могли написать на русском языке двух строчек, но все умели красноречиво говорить по-русски» непечатные слова.

[«Толпа князей» – это, конечно, сильно сказано. Но в целом разговорчики о том, что-де русское дворянство не знало русского языка, а все сплошь говорило по-иностранному – это один из расхожих мифов, а по-русски сказать, обычное вранье. Не верьте этому, не поддавайтесь на сплетни.

Стремление знать языки, встать на один уровень с образованной Европой было очень велико у русских после Петра. Но разве только у дворян? Языки, не только древние, изучались и в семинариях, а в Московской духовной академии в обязательном порядке – аж четыре основных европейских! Что же до Переводческой семинарии, так там обучались исключительно разночинцы, как и в Академии наук (СПб), где было главное «гнездо» русских переводчиков.

Я Вам дарил, помнится, свою книжечку «Диктатура интеллигенции», в ней есть статья «Формирование русской интеллигенции в XVIII веке». Загляните в нее, не поленитесь, узнаете очень много нового и важного для себя.

В том числе: к концу 18 века общее количество дворян, получивших среднее и высшее образование, в том числе в пансионах и за границей, исчислялось примерно 12-15 тысячами. Всего! Это довольно тонкая пленочка на дворянском сословии в целом. Проблема была настолько остра, что одним из первых своих указов Александр I распорядился неграмотных дворян брать только рядовыми в гвардию и армию, а в офицеры не ставить. Известный конфликт дворянской интеллигенции с собственным сословием во многом обусловлен данной статистикой. Не- и малограмотные дворяне, как Вы понимаете, изъяснялись народным русским языком.

Как и высокообразованные в своем большинстве. Замечу, что производство основной массы дворянской интеллигенции шло посредством государственных вузов – кадетских корпусов: Сухопутного, Морского, Артиллерийского и инженерного, Пажеского корпуса, Института благородных девиц. Языки там изучались, но основное преподавание шло на русском. То же и в частных и государственных пансионах. Вспомните лучший из них – Царскосельский лицей: там даже уроки русского стихосложения были! Как и в Московском университетском благородном пансионе. Многие провинциальные дворяне не гнушались получать начатки знаний в Главных народных училищах (четыре класса), например, известный поэт-гвардеец С. Марин. И т.д.

Знание иностранных языков, которым блистало образованное дворянство (относительно немногочисленное, напомню), однако, вовсе не вело к забвению русского, как можно бы понять из Вашего текста. Достаточно сказать, что к концу 18 века основной корпус русских литераторов состоял именно из дворян. И это не десяток-другой известных писателей, а 653 человека – 65,7% всего количества пишущей братии. Собственно, они-то и создали русскую литературу как феномен, унаследованный 19 веком; корни Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого – здесь. Мне смешно, когда я слышу очередной миф о Пушкине как о создателе, якобы, современного русского языка. Русский язык создавали именно эти сотни русских дворянских авторов, на творчестве которых выросли сверстники Пушкина, он сам и новые сотни дворянских же авторов его времени. Мы прочно забыли их, но они были, эти сотни. И создавать русский язык, не зная его, они бы никак не могли.

Но и позже, в эпоху Отечественной войны 1812 года, и далее весьма долгое время (едва ли не до самой революции) дворянство оставалось бесспорным лидером в духовном производстве, в литературе, в частности. Оно не могло бы играть такую роль, не лидируя и во владении русским языком. Не так ли? Пример дворянского сына Ивана Крылова – живого носителя отборнейшего, лучшего народного языка – высоко взнесенного именно в дворянской литературной среде, поставленного современниками в один ряд с Пушкиным и Грибоедовым, убеждает в этом вполне наглядно.

За что же рафинированное общество Петербурга чтило и лелеяло своего любимца Ивана Андреича? А вот именно за то, что благодаря ему все великолепие «живого великорусского языка», по выражению Владимира Даля, с самого раннего детства входило в обиход дворянских девочек и мальчиков, учившихся читать по крыловским басням, как в прежние века – по Псалтири. Однако Крылов как литератор сложился-то еще в 18 веке, и первыми его воспитанниками, для которых он и начал баснотворствовать, были княжеские дети! Факт знаменательный.

А где брал язык Крылов? «У московских просвирен», в Охотном ряду, на Сенном рынке? Не только. Обратите внимание на такую деталь быта, как ямщик, к услугам которого довольно часто прибегали все без исключения представители правящего класса. Мало кто из русских писателей и поэтов обошел вниманием этот феномен: «разливается песнь ямщика», это поистине всепроникающий образ; начнешь цитировать – не остановишься. Ямщик с его птицей-тройкой и особенным пением был близок и дорог русской душе, и душе русского дворянина тоже. Но ведь не по-французски же он пел!

Не у всех были такие воспитатели, как Крылов, или такие нянюшки, как Арина Родионовна. Но ямщики были знакомы каждому, и вообще русская языковая среда, насквозь пропитанная фольклором, окружала дворянских детей с рождения, и в деревне, как Петрушу Гринева, и в городе, как его литературного родителя (Пушкин: «Теперь мила мне балалайка И пьяный топот трепака Перед порогом кабака». Лермонтов: «И в праздник вечером росистым Смотреть до полночи готов На пляску с топаньем и свистом Под говор пьяных мужичков»).

Оставим же в покое «поврежденный класс полуевропейцев», сиречь высший свет. По этому верхушечному явлению о русском дворянстве судить никак нельзя. (Кстати, Ваш источник, историк Н.Ф. Дубровин, работавший во 2-й пол. 19 века, сам свидетельствовать о высшем свете не мог за своей туда невступностью, а просто повторил чье-то расхожее мнение.) Что же касается дворянских масс, то их «языковая испорченность» была, конечно, минимальной и выражалась в самом худшем случае в «смеси французского с нижегородским» (Грибоедов). Как это выглядело? «Пуркуа ву туше? Я не могу дормир в потемках», – лепечет такой дворянчик, с испугу путаясь в словах (Пушкин, «Дубровский»). В нормальных условиях он, конечно же, говорил на отличном народном русском языке. Нижегородский доминировал.

Так что призываю Вас к осторожности, когда касаетесь дворянства. О нем нельзя судить поверхностно, по отрывочным свидетельствам о космополитическом придворном круге эпохи Николая Первого и позднейших времен. Это не показатель.

Кто и зачем пытается оторвать русское дворянство от русского народа – отдельная тема, я здесь об этом не стану писать. Но это не наши друзья, уж точно.]

– Вопреки разного рода шизофреническим фантазиям, декабристы – не только не враги России, а, напротив, первые, по-настоящему последовательные русские националисты.

У декабристов «патриотизм – уже не династический, а националистический, патриотизм граждан, а не верноподданных».

[Последовательные, но вовсе не первые. Патриотизм, национализм и опозиционность декабристов не на пустом месте выросли, а были вершиной развития дворянской политической мысли за сто с лишним лет. Сумароков, Суворов, Потемкин, Румянцев, Панин, Радищев, Новиков и мн. др. были раньше, до них.

И классификация, данная Вами, нехороша, и датировка неверная. Дворяне придушили немчуру Петра Третьего за то, что он результаты Семилетней войны – русского воинского подвига – пустил коту под хвост и намеревался протестантизм уравнять в правах с православием. Это что, «династический патриотизм» такой своеобразный? Нет, национализм чистейшей воды! А до того, в 1741, скинули Бирона и Левенвольде, да и всю династию Брауншвейгскую по тем же чисто националистическим соображениям. Екатерину Вторую поддерживали, но не как Романову, а как ярко выраженную прорусскую деятельницу, «свою», участницу заговора против мужа-русофоба. А после того прибили насмерть ее сына, «бедного Павла», попытавшегося гатчинско-прусский «орднунг» распространить на всю Россию… Уж что тут династического?!

Связь причинно-следственная национализма с гражданственностью, которую Вы выдвигаете, оглядываясь на милейшего мечтателя Святенкова, на мой взгляд – абсолютно надуманная, искусственная. Гражданственность явление позднее, а национализм был свойственен и кроманьонцу, охотившемуся на неандертальца.]

– «Германофобия» царила среди участников преддекабристской Священной артели. Довольно характерно, что «пробным предложением» А.Н. Муравьева, с которого началась история Союза спасения, стало создание тайного общества «для противодействия немцам, находящимся на русской службе». Антинемецкие настроения сохранялись и на самых поздних этапах существования декабристских организаций. Д. Завалишин вспоминал, что незадолго до 14 декабря, при обсуждении «манифеста о перевороте» «были и такие», которые требовали в нем «выразиться резко и громко против немцев и даже требовать от них перемены фамилии на русскую. Замечательно, что из числа самых горячих защитников подобного мнения были именно обрусевшие немцы».

…Кадровая политика Романовых, ориентированная на предпочтение иностранцев, началась не с Александра I, а с Петра I (в 1709 г. – 65% генералитета составляли иноземцы). В дальнейшем иноземное присутствие в верхах колебалось, то резко усиливаясь (бироновщина, первая половина 19 в., то заметно снижаясь (при Елизавете I, Екатерине II, Александре III), но в целом оставалось устойчивым фактором формирования имперской элиты, даже непосредственно перед революцией немцы продолжали быть влиятельнейшей этнической группой в МИДе.

…На фоне декабристской неприязни к иноземцам вообще ярко выделяется их почти повальная враждебность к немцам, точнее – к «русским немцам», немцам, находящимся на русской службе.

[Немцы – это тот резерв, который позволил Александру Первому отчасти противостоять русскому дворянству. Романовы и раньше предпринимали такие попытки, но неудачно, это плохо для них кончалось. На весах истории именно в эпоху Александра решалось и решилось, кому править Россией: царям или дворянам.

Сто лет перед тем вопрос стоял по-иному. Царь в союзе с русским дворянством противостоял боярам, верховникам, знати и всем податным сословиям. Опираясь на дворян, царь Петр окончательно сломал их главных исторических конкурентов: боярство и церковь как крупнейшего феодала. (Не стоит преувеличивать роль инородцев при дворе Петра, их счет шел даже не на сотни, а на десятки.) И – важнейшая милость! – приравнял поместья к вотчинам, сделал их, наконец, неотчуждаемыми (1711). Благодарность дворянства выразилась, в частности, в утверждении на престоле петровской вдовы Екатерины Первой, а через пятнадцать лет – в возведении на престол его дочери.

Царица Анна также поначалу составила альянс с русскими дворянами (шляхетством), чтобы отвадить от российского кормила «верховников» – недобитую знать, реваншистов. И даже отблагодарила их, учредив, сразу по воцарении, «рыцарскую академию», как называли современники Сухопутный шляхетский кадетский корпус (1731). Но в дальнейшем она предала поддержавшее ее шляхетство и попыталась насадить немецкое владычество. Однако русские дворяне после смерти Анны отбросили ее наследие вместе с нерусскими родственниками и впоследствии решительно ломали об колено плохих, неугодных, антирусских царей-германофилов.

И цари стали бояться русских дворян. К началу 19 века это был уже наследственный и вполне обоснованный страх.

Поиск царями в этой связи новой опоры, защиты был естественен; в русском народе такой не нашлось, приходилось обращаться опять-таки к неруси, к немцам в первую очередь. Все это очень рационально, а в результате «остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга» (Тынянов). Но это, все же, больше характерно уже для Николая Первого, не простившего русским 14 декабря и сломавшего становой хребет русскому дворянству как политическому классу.

При Александре ситуация не была так однозначна, весы колебались. Знавший о заговоре по донесениям Шервуда, Майбороды и других, царь недаром говорил: «Не мне их судить». Он, невольный отцеубийца, был, с одной стороны, подавлен сознанием собственной вины, а с другой – слишком хорошо помнил этот последний урок, преподанный царям русскими дворянами. Он не смел, не чувствовал себя вправе, да и попросту боялся нанести русскому дворянству превентивный удар. Боялся спровоцировать противника. При этом он, разумеется, не хотел, чтобы его самодержавие было «ограничено удавкой». А это, возможно, именно так бы и сталось, проживи он еще годик: сложившийся в XVIII веке алгоритм вновь включился и сработал бы, наконец. Умерев невовремя и без постороннего вмешательства, царь неожиданно поломал работу алгоритма.

Двойственное положение Александра, его колебания не позволяли немцам достичь решительного преимущества. Поползновения императора сформировать немецкую военно-административную элиту как свою главную опору были постоянны, но эти планы были сильно нарушены Отечественной войной, в ходе которой русские офицеры (вообще дворяне) вновь резко заявили о себе и вернули, во многом, утраченные было позиции. История с назначением Кутузова отразила ситуацию, как в капле воды.

После войны постепенное оттеснение русского дворянства от рычагов управления армией и страной началось сызнова.

Интересно, что тем самым Александр нарушил свое обещание, данное в роковой мартовский день 1801 года: «При мне все будет, как при бабушке». Ведь в этих в высшей степени знаковых, кодовых словах заключалась чаемая гарантия возврата к русофильскому курсу, новый решительный отказ от германофильства а-ля Петр Третий и Павел Первый. Это был зарок, завет и в смысле сословных, и в смысле национальных прав русского дворянства.

Самоваров совершенно неправ, утверждая, что Екатерина, якобы, «отстраивала немецкую бюрократию»: ее самые главные помощники в управлении государством, ее опорные люди – Бецкой, Безбородко, Трощинский, Панин, Разумовский, Дашкова, Ломоносов и др.; какие тут немцы?! Про армию и флот я уж и не говорю. «Как при бабушке» как раз и означало, что главной опорой трона снова будут одаренные, пассионарные русские и хохлы.

Александр не сдержал слова (приблизил поляков, немцев, новоиспеченного дворянчика, но притом антидворянски настроенного Сперанского). «Дней александровых прекрасное начало» обернулось своей противоположностью. В этом еще одна причина, почему, взрастив декабристов, тронуть их он так и не посмел.

Возлюбив поляков, приблизив их к трону, намереваясь облагодетельствовать Польшу, Александр быстро нарвался на конфликт и жесткое противостояние с русским окружением. Поэтому поляки, хоть и входили какое-то время в ближний круг Александра, но в этой роли закрепиться не смогли. А уж после польских событий 1830 года и подавно.

Смерть Александра спровоцировала кризис в тот момент, когда русские к нему оказались не готовы. В результате они потерпели национальное поражение.

Почему при Николае не состоялся очередной антинемецкий и одновременно антимонархический переворот, как это было при Иоанне Шестом, Петре Третьем, Павле Первом? Потому что его предвосхитил и упредил разгром декабристов.

Почему декабристы не смогли осуществить государственный переворот, что так легко и не раз давалось их предтечам?

Во-первых, потому что хотели поменять не царя, а строй. В том числе систему крепостного рабовладения. А это было преждевременно, с чем Вы, кажется, не согласны. Замахнулись на дело чрезвычайной сложности или вовсе невозможное. Вот и засели конституции писать, вместо того, чтобы подобрать десятка три крепких ребят из молодых и честолюбивых русских дворян, да двинуть в царские покои. Но!..

Во-вторых. Задуманный декабристами переворот был направлен не в очередной раз против немецкого засилья, что нашло бы поддержку и понимание у русского дворянства, а против основ социального строя, а тут взаимопонимания от дворян ждать не приходилось (все мы помним гениальный парадокс того же Ростопчина по поводу восставших). Они не только против царя, они против своих собратий по классу двинулись. Боюсь, что декабристы и сами себя до конца не понимали. Вот и не поднялась рука на царя, на Зимний дворец. А себя превратили в живую мишень во всех смыслах.

В-третьих, в том-то и дело, что декабристами двигал не классовый интерес, как их предшественниками. Их холизм носил на сей раз уже не сословный, дворянский, а национальный характер. Индивидуализм интеллигента плюс холизм националиста; получились сапоги всмятку. Нация-то была к революции не готова ни в коей мере! Солдаты Семеновского полка под Конституцией, как известно, разумели супругу Константина. А крестьянам декабристы и вовсе были до фонаря. Задуманные ими перемены были слишком очевидно преждевременны. «Страшно далеки они от народа». Пестель понял это незадолго до восстания, Трубецкой – в самый день оного. Но идеалисты (Рылеев и Кº) очень торопились. Поспешишь – людей насмешишь… Смешного, правда, мало вышло.

Русское дворянство навсегда утратило свой шанс встать у кормила государства. Столетие его относительного полновластия (1725-1825) закончилось[3]. Я вижу в этом источник многих бед, поэтому, кстати, не могу так безоговорочно вести апологию декабристов, как это делаете Вы. Хотя и очень им симпатизирую.

В силу всей совокупности обстоятельств (подавленное вначале русское, затем польское восстание) Николай главную ставку сделал не на славян, а на немцев. В отличие от «игрою счастия обиженных родов», немцы выиграли в этом вековом противостоянии самодержавия и русского дворянства, хотя и были всего лишь третьей стороной, а не непосредственным участником конфликта. Этот выигрыш впоследствии был конвертирован ими во власть, политическое влияние, экономические преференции. Но об этом Вы знаете лучше меня.

Итак, подчеркну: судьба нации – это судьба ее элиты. Выйди русская дворянская элита победителем из противостояния с царизмом и немецкой фракцией – по-другому сложилась бы судьба всего русского народа. Но она не победила, а проиграла. А что из этого вышло – известно всем. Элиту окончательно добили в 1917, а обезглавленную нацию вначале выжали, как лимон, а теперь добивают в наши дни. Горе побежденным.]

– Неизбежные для апологетов дореволюционной России восклицания: «А на Западе и не такое было!» и ссылки на ужасы английско-диккенсовских работных дома не делают ужасы крепостничества иллюзорными. У них было свое социальное зло, у нас – свое.

[«Так называемое зло», – хочется ответить заглавием книги Лоренца. Эксплуатация человека человеком, начиная с рабовладения, это и есть то самое главное условие, которому мы обязаны существованием науки и культуры, вообще всего самого лучшего, что создали люди, всего, что мы любим и чем гордимся. Самые ранние стоянки человека современного (кроманьонца) датируются примерно 50 тыс. лет тому назад. А бурный подъем науки и искусства, оторвавший его от уровня каменного века – всего каких-то три-четыре тысячи лет до н.э. А в чем причина? В возникновении рабовладения, которое породило досуг и раскрепостило творческую энергию, специализировало творческую мысль. Эта зависимость никуда с тех пор не исчезла. Будет эксплуатация – будет и культура. А нет так нет.

Был бы в истории русской культуры ее «золотой век» без крепостничества? Нет, никогда. Был бы «серебряный» – без капиталистической эксплуатации? Черта лысого.

То, что многие именуют злом (применительно к нашей теме), я называю издержками развития человечества, издержками прогресса. Для меня, всю жизнь посвятившего обожаемой мною красоте, истово ей служащего везде, повсюду и по любому поводу, вопрос о цели и цене даже не стоит. Коль скоро выбор прост – либо эксплуатация плюс культура, либо равенство минус культура – я двумя руками за эксплуатацию. Вслед за Оскаром Уайльдом я убежден, что «гуманизм противоестественен, ибо помогает выжить ничтожнейшим». А за счет чего и кого может выжить ничтожнейший? Понятно, что только за счет достойнейшего. Я это видел каждый день и час при социализме, я в этом убедился воочию, я сыт этим по горло, я этого никогда не захочу впредь. Поэтому я с таким сочувствием читаю в «Законах Ману»: «Шудра не должен накапливать богатств, даже имея возможность сделать это, так как шудра, приобретая богатство, притесняет брахманов». Ману был прав! Вот бы кого в школе изучать вместо Маркса!

А вот Лев Толстой, например, писал, что этическое и эстетическое в человеке – есть два плеча одного рычага; чем больше одно, тем, соответственно, меньше другое. И он, похоже, тоже совершенно прав.

Так что «зло» или «благо» – это еще большой вопрос. Тут нужен очень хорошо, без сантиментов и иллюзий, осознанный и трезвый выбор.

Конечно, если подходить с гуманистическим аршином, то многие факты леденят кровь. Но тогда нам тем более важно правильно датировать явление. И обращаться приходится тут не к Диккенсу или Энгельсу, а как минимум к Джеку Лондону, к его «Людям бездны», написанным в начале ХХ века. Жуть берет, когда читаешь! И восхищаешься: как англичане это преодолели всего за каких-то полвека. Но тут уж – см. ниже.]

– Но в контексте темы важно то, что англичане со своим злом справились успешно (кроме того, его масштабы были несравнимо меньшими; даже по тенденциозному Марксу получается, что пауперы в Британии XIX в. составляли не более 6 % населения, в работных же домах находилось их меньшая половина), а мы со своим – справились плохо (при том, что это был центральный вопрос русской жизни первой половины того же столетия, даже перед реформой 1861 г. крепостных числилось почти 35 %). В результате: английское нациостроительство победно завершилось, а русское – катастрофически и кроваво сорвалось. И вина за это, прежде всего, лежит на русской элите, костяком которой было дворянство. Не понимаю, что можно против этого возразить.

[Тут все неверно.

1. С этим злом англичане справились тогда же, когда и русские: в середине ХХ века. Не раньше, не позже. Справились в результате вековой тяжелейшей профсоюзной борьбы. И не без помощи СССР, в том числе косвенной – в виде примера (как положительного, так и отрицательного). Справились с ним и русские – хотя и своеобразно: через эпоху коммунистического рабства и жестокого советского неокрепостничества – единственно возможного инструмента решения общегосударственных задач в условиях модернизации страны. Что лишний раз позволяет подчеркнуть и оправдать естественный и органический характер крепостного права в дореволюционной России. На словах феодальные отношения были в СССР отменены, на деле же обойтись без них никак не получалось и получиться не могло. (И впредь, с сокрушением сердца замечу, не получится.) Феодализм был своеобразный, наподобие орденского, только вместо, скажем, тевтонского капитула в Восточной Пруссии – в СССР всем заправляло Политбюро ЦК КПСС.

2. Англичане как нация сложились вовсе не в ХХ веке, а в ходе вначале Столетней, а после войны Алой и Белой розы. Именно из этого горнила они, переплавив в нем этнические различия англо-саксов и нормандцев, вышли с сознанием национального единства, которое потом противопоставляли другим народам по очереди.

Но и русские стали нацией еще в XV веке, хотя и подутратили потом этот статус в XIX-XX вв. вместе с политической гегемонией, политическим первородством.

3. Тезис о том, что нация представляет собою единство социально уравненных людей, ни на чем не основан и даже не требует критики, настолько абсурден с первого же взгляда. С чего, почему? Кто это сказал, доказал (да простит меня Павел Святенков, но его вольные мечтанья – не аргумент)? Примеры? Нет ничего, только пустые слова.]

– Странно читать о том, что во всех наших бедах виновата Орда (от стояния на Угре до Петра I прошло более двухсот лет), о том, что у Петра не было времени для более эволюционных реформ (да, шла Северная война, но кто ее затеял?). Видимо, не хватало времени и у Алексея Михайловича с Никоном, когда они затеяли церковную реформу; большевики и их подпевалы тоже любят ссылаться на нехватку времени для оправдания своих варфоломеевских ночей, – похоже, у правящей верхушки в России хроническая хроноболезнь…

[Должен удивить историка Сергеева: хроническая хроноболезнь правящей верхушки есть печальное следствие нашего хронического же отставания от большой семьи европейских суперэтносов (кельтского, германского, даже {западно}славянского, кроме кавкасионского и финского), а оно, в свою очередь, – результат именно татарского ига. Это легко докажет любой сколько-нибудь знающий культуролог.

Сравнивая искусство и культуру дотатарской Руси и романской Европы, отчетливо видишь, что мы серьезно уступали только в двух областях: витражи, которых у нас не делали вовсе, и каллиграфия, поскольку на Западе традиция манускрипта не прерывалась от Древнего Рима. А если обратиться к концу XV века, когда мы окончательно вывернулись из-под татар, то разрыв наблюдается уже колоссальный и необратимый во всех сферах. Одно только книгопечатание подвижным шрифтом, изобретенное Гутенбергом в 1440-е гг. и выведшее европейцев в лидеры мирового прогресса, чего стоит!

Ущерб нашему развитию, нанесенный татарами, – невообразимо чудовищен, это настоящая цивилизационная катастрофа, отбросившая нас на века (я мог бы писать об этом долго и подробно, с фактами в руках). Мы оказались обречены на догоняющий характер развития именно с этих самых пор. И наши безумные рывки, с надседанием пупа, чтобы «догнать и перегнать», – того же происхождения.

И еще, в скобках: кто затеял Северную войну? Петр заключил коалицию с Данией и Польшей против Швеции и уехал воевать с турками. Узнав обо всем этом, Карл Двенадцатый воспользовался удобным моментом и напал на союзников. Узнав, в свою очередь, об этом, Петр был вынужден бросить все на юге и помчался на север, навстречу судьбе. Так все началось.]

– Смешно и грустно читать о «превосходной системе образования» в императорской России. При Александре II доля государства в финансировании народного образования составляла 11%, только в 1914 г. удалось перейти к всеобщему начальному образованию, перед революцией лишь треть русского населения была грамотной. Чудинова, конечно, не помнит исполненную ревности к народному просвещению резолюцию Александра III по поводу крестьянского юноши Ананьева: «Это-то и ужасно, мужик, а тоже лезет в гимназию».

[Великий государь, любимец мой, как обычно, смотрел куда глубже историков. К сожалению, факты таковы, что значительная, если не основная, масса студенчества того времени после пары первых курсов шла не в науку и промышленность, а в революцию. Хотя могли бы и делом заняться. Но суть проблемы не только и не столько в этом.

Система образования – идеальный инструмент социального конструирования. Но пользоваться им надо очень осторожно и умело.

Уверены ли Вы, что всеобщая грамотность, например, есть безусловное благо? Я – нет. Люблю цитировать кардинала Ришелье, который сравнивал страну, все население которой образовано, с омерзительным подобием человека, сплошь, от макушки до пяток, покрытого глазами, хотя глаз, вообще-то, – наилучшее украшение лица.

Наблюдая, до чего дошла современная Европа, начинаешь подозревать, что кардинал был сугубо прав. Особенно в отношении Франции, которая некогда всех опередила, введя всеобщее обязательное начальное образование еще в 1789 году (декрет подготовил небезызвестный Талейран). Когда-то я выдал в этой связи афоризм: если народ перестает производить белых рабов из своего состава, ему неизбежно придется завозить черных чужаков. Вам не кажется это куда большим злом, чем массовая неграмотность? Вы не боитесь подобной судьбы для русских, для России? А ведь она на за горами.

Вы скажете, что я предлагаю выбор между плохим и худшим. Но разве когда-нибудь история предлагала что-то иное?

Пойдя по гибельному пути вслед за Европой и обеспечив всем без разбора десять классов образования, Советская власть постепенно люмпенизировала все классы и сословия: крестьян, рабочих, интеллигенцию. Окончившие десятилетку дети стали все воспринимать физический труд как несправедливое наказание; а незаслуженно легко получившие высшее образование – вообще перестали добросовестно работать. В СССР было в пять раз больше инженеров, чем в США, а каков КПД? Помню хорошую «крокодильскую» шуточку: нынче хочет всякий атом стать науки кандидатом… Так ведь оно и было! Да и сейчас есть.

Ну, а что касается образования при Романовых, оно было превосходным, это совершенно несомненно. Причем, во всех отраслях знания, что поразительно. Об этом красноречиво говорят достижения русской науки и культуры серебряного века. Разбег, набранный русской наукой и педагогикой при царизме, долго сказывался еще и в СССР, обеспечивая эстафету поколений ученых и вообще наши выдающиеся достижения. Если мы с Вами что-то знаем и умеем в науке, благодарить надо русскую научную традицию, заложенную при царях.

Особенная наша с Вами благодарность должна быть принесена, конечно же, упомянутому Александру Третьему, создателю Русского музея, Исторического музея, бессменному покровителю Русского исторического общества и благотворителю всех начинаний оного, продвинувшему на сцену русскую оперу вместо итальянской, поддержавшему Чайковского, благословившего русский стиль в архитектуре и искусстве и т.д. и т.п. Нижайший поклон этому благодетелю русской культуры и радетелю русского народа! Все он правильно понимал, мудрый, добрый, милый…

Так что не будем путать качество и количество образования. В культуре диалектика не срабатывает и количество в качество не очень-то переходит. Тут зависимость нелинейная. Недаром еще Гоббс говаривал: чем шире культура, тем тоньше ее слой.]

– «Социальные лифты» империи социальную напряженность нимало не снижали, ибо ими могли воспользоваться лишь очень немногие, а положение оставшегося «внизу» подавляющего большинства уж слишком диссонировало с положением «верхов».

[Это неверно. Те, кто действительно хотел, а главное – мог, имел к тому способности, те пользовались. «Немногие»? Но даровитых людей никогда много и не бывает. Надо ли, как это делала Советская власть, давать преимущества и привилегии в образовании и карьере бездарным? Советская власть запустила механизм антиселекции, от чего мы жестоко страдаем и доныне, а до революции шла естественная и потому отличная, истинная селекция. Достаточно сказать, что генерал Алексеев, выдающийся военный стратег и главный герой белого движения, вышел из семьи простого солдата. Сыном сельского учителя, внуком крестьянина был мой дед, представленный накануне Февраля в генералы. И т.д.]

– Елена Чудинова считает, что проблема крепостного права – это проблема «хороших и плохих» дворян. Я же думаю, что дело в «плохой» системе крепостничества, в которой даже «хорошие люди» (например, Пушкин, имевший в Михайловском крепостной гарем)

[ну уж и гарем! Гарем был у его приятеля Вульфа и у его прадеда Ганнибала, насчет самого А.С. таких данных нет, кроме досужих сплетен наших дней. Была любовница, дочь старосты («пора, красавица, проснись, открой сомкнуты негой взоры, навстречу северной Авроры звездою Севера явись!»)]

оставались социально «плохими». Мой уважаемый оппонент (как и многие другие ностальгируюшие по петербургской империи) полагает, что эта система была объективно-вынужденной геополитическими обстоятельствами. Я же подозреваю, что «геополитический аргумент» – отмазка для сословно-классового эгоизма «благородного сословия».

[При чем тут вообще геополитика? Крепостное право есть инструмент экономики, а не политики. Государственная казна не имела столько денег, чтобы содержать весь офицерский, придворный, чиновничий, интеллигентский корпус, вообще всех казенных людей. Мог бы тот же Пушкин с семьей прожить одним жалованием, без крестьянского оброка и барщины? Почто он в то же Болдино катался? А ведь он был всего лишь камер-юнкер, на него казна много не тратила. Что же говорить о каких-нибудь генералах, которым надо было обеспечивать достойное статусное бытие? Проще было пожаловать крепостных, чем платить живыми деньгами. Не случайно отмена Юрьева дня непосредственно связана с реформой русской военной системы. На какие средства содержать дворянское ополчение?

Но это одна сторона дела. Вторая – также экономическая, фискальная. Крестьяне – податное сословие, но дань с них собрать нелегко, это знали и прежние русские князья, и татарские баскаки. Возложив всю ответственность на помещиков – тут уж я вам напомню тот же сюжет «Мертвых душ» – правительство блестяще решило проблему сбора налогов. Не так ли?]

– Ни Семилетняя война, ни войны с республиканской и наполеоновской Франции, ни подавление Венгерской революции не были продиктованы геополитической необходимостью, их причиной явилась геополитическая утопия «похищения Европы» (В.Л. Цымбурский), в осуществление которой вложили столько сил, средств и крови, что их с избытком хватило бы на нормальное обустройство постоянно истощаемой Центральной России.

[Не знаю, чем самодеятельный историк Цымбурский, чьи профессиональные интересы лежали в области классической филологии, так обаял настоящего историка Сергеева, но с легкомысленной недооценкой Семилетней войны согласиться никак невозможно.

Черчилль не зря именно ее называл первой мировой; во всяком случае, вовремя обломав рога Пруссии, коалиция держав, где Россия играла не последнюю скрипку, на добрых сто лет отсрочила войну 1914 года. Не говоря уж о том, что мы надолго обезопасили свои западные границы и российскую Прибалтику. Вы забыли, что за фрукт был Фридрих Великий! Для нас это была глубоко оправданная превентивная война, имевшая, по сути, оборонительный характер, хоть и велась на чужой территории.

Но главное: поднимавшийся российский колосс требовал богатырской схватки с другими претендентами на европейскую гегемонию. И он эту схватку последовательно и своевременно провел в три раунда: вначале со шведами, затем с пруссаками, наконец – с французами. Все по мере того, как на континенте поднимались все новые этнополитические мегапроекты: шведский, прусский, французский, соответственно. Эти схватки и победы, кстати, послужили нам прекрасным тренингом для последующей аннексии Польши и Финляндии, для разгрома неудачливого агрессора Густава Третьего. Красивые выдумки про «похищение Европы» тут не при чем. А вся суть в извечных законах мета- и этнополитики, которые неплохо бы обсудить подробнее, но не здесь и не сейчас. Российская монархия, российская дипломатия самым идиотским образом распорядилась нашими победами (кроме победы над Швецией), но это уж совсем другой вопрос. И, кстати, именно эта ошибка стоила жизни Петру Третьему.]

– Поэтому и есть смысл напомнить о том, к чему привела безответственность элиты тогда.

[Ваш посыл понятен. Но возразить приходится.

Во-первых, существование элит имеет свои оправдания и свои законы. В основном восходящие к биологическим основам общественной жизни. О них хорошо знают этологи и плохо – все остальные. Поэтому обсуждать эту проблему тут с нуля невозможно.

Во-вторых, сбросив со своей шеи свою природную, родную русскую элиту, растоптав ее, наш замечательный народ теми же руками и в ту же секунду посадил себе на ту же шею элиту чужеродную, инородную. Не так ли?

Так что в видах достижения классового мира обращаться следовало бы не столько к элите (она такая, какая есть, и живет, как сказано, по своим законам), а к народу, чтобы не валял дурака и не вздумал еще раз вырезать национальную верхушку, поскольку это есть прямой путь к нашей общенациональной гибели, на сей раз навсегда.]

– Можно ли назвать национальным государством (государством русских) политическое образование, где подавляющее большинство населения представляет собой нещадно эксплуатируемое меньшинством, бесправное в социально-политическом отношении и живущее почти вне всякой связи с культурой элиты, массу? А именно таким образованием и была Российская империя, где выгодополучателями являлись 2-3 % жителей – социально-политическая вестернизированная верхушка, игравшая роль метрополии по отношению к колонизируемому русскому большинству.

[Во-первых, не очень понятно, что за термин такой: «выгодополучатель». Кто его придумал? Мне не кажется удачной эта выдумка. И что за выгоды имеются в виду? Улов поморов-рыбаков – это выгода? Пойманный чукчей морж – выгода? Хороший урожай или приплод земледельца и скотовода – это выгода? Прибыль купеческая – это выгода? Рождение детей – это выгода? Мир и благоденствие всей страны в целом, обеспеченные, в том числе, царем и дворянами (офицерами и дипломатами), – это выгода для всего народа? Промышленность, налаженная капиталистами, – это выгода для страны, для народа? Сколько такая выгода стоит? Чего-то явно не додумал автор термина.

Во-вторых, не следует предъявлять Природе невыполнимых требований. По мнению селекционеров, евгенистов и этологов, биологическая элита любой популяции составляет именно такой (от 2 до 4) процент. Всегда, у всех. Не больше, не меньше. У крыс, у обезьян, у поросят, у голубей, у людей…

Здесь мы переходим к важнейшей теме.

Русское дворянство, благодаря введенной Петром Табели о рангах (1714), было не просто социальной, но биосоциальной элитой русского народа. А это колоссальная разница, отличающая русское дворянство от европейской родовой аристократии.

В течение двухсот лет оно кооптировало в свой состав все самое лучшее, что только мог предложить русский национальный генофонд. Из этого процесса были выключены (хотя и не вполне) только крепостные крестьяне, черносошные в нем участвовали. Все самые умные, самые инициативные, самые пробивные и целеустремленные, самые одаренные, смелые, а иногда и просто физически сильные (чья карьера совершалась на полях сражений) русские люди, достигнув по службе или по учебе (!) определенного ранга, получали вначале личное, а там и потомственное дворянство.

Их численность и удельный вес в составе сословия постоянно возрастали по сравнению с представителями древних дворянских родов; уже к концу первой трети 19 века новым дворянам принадлежало более 60% помещичьих земель, а ведь приобрести землю мог далеко не бедняк. Из упомянутого выше числа дворянских литераторов 18 века в 653 человека – 137 (т.е. каждый пятый) были дворянами по выслуге. Российские вузы, армия, флот, бюрократическая система ежедневно поставляли этому сословию все новые кадры.

Таким образом, к концу царского режима русское дворянство представляло собой в генетическом отношении сливки сливок русского народа. Его, как было сказано, БИОсоциальную элиту. Это факт, и малейшему сомнению не подлежащий.

Как ни парадоксально, но русское дворянство было самым народным из всех дворянств мира. Эта мысль покажется Вам поначалу странной, быть может, но было так.

После 1861 года подавляющее большинство дворянских «новобранцев» уже вовсе не имело не только крепостных, но и земель (как мой прадед, например). Обретая некоторые льготы и привилегии, они не забывали и своих корней. Парадоксальная ситуация сложилась в этой связи, в частности, в нашей семье. Мой дед и его старший брат (погиб в Германскую), окончившие как потомственные дворяне Морской кадетский корпус, были убежденными монархистами, дед стал белогвардейцем, весьма отличился в боях с красными. А прадед, их отец, остался в строю в Красной армии, защищал Петроград от Юденича, почти до самого конца жизни (умер в 1937) служил начальником морского полигона под Ленинградом. Думаю, крестьянское происхождение отца (прадеда) и уже дворянское – сына (деда) выразилось в таком раскладе.

Известно, что в Красной армии служило много царских офицеров, следовательно – дворян. Какая часть из них делала это страха ради иудейска (все их семьи были, в сущности, заложниками у большевиков, у Троцкого), а какая по доброй воле, помня свои простонародные корни, – сие неведомо. Но были, конечно, и такие.

Революция не только уничтожила тысячелетний биологический, генетический цвет русской нации[4], но и прервала этот важнейший процесс социальной «возгонки» народа, его непрерывной селекции. Вдумайтесь: если бы Табель о рангах продолжала действовать при Советской власти и сегодня, то потомственными дворянами стала бы уже добрая четверть населения России из числа нынешней интеллигенции (в т.ч. Вы лично и многие наши знакомые). И ведь это его лучшая часть, вне всякого сомнения! И если бы революция 1917 года не состоялась, то количественно результат национальной селекции был бы примерно таким же.

Однако, как легко видеть, в наши дни эта четверть, хоть и лучшая, но все никак не может стать настоящей русской национальной элитой, ни социально, ни нравственно, ни политически. Не дотягивает до этой высокой планки. Людей, подобных тем же декабристам, мы в ее среде не видим. Потому что:

1) в своем абсолютном большинстве это интеллигенция в лучшем случае всего лишь второго поколения, не потомственно-преемственная;

2) налицо засилие нерусского элемента в ее составе;

3) русское элитарное национальное сознание ей никто никогда даже не пытался привить, а прививали, напротив, интернационализм, западничество (в т.ч. в виде марксизма) и эгалитаризм, будь они трижды прокляты.

Таким образом, те, кто сегодня с грехом пополам мог бы претендовать на роль отечественной элиты – либо: 1) не элита; 2) не русские.

Прежняя, дореволюционная русская элита (я отношу к ней не только дворян, но и церковников, и предпринимателей, и интеллигенцию), складываясь и вызревая тысячу лет, представляла собой мощный концентрат истории и духа, была по всем физическим и умственно-нравственным корням глубоко русской, имела уровень жизни выше среднего. А нынешняя «элита» – беспочвенна, легковесна, не имеет прочных устоев, в том числе национальных, не обеспечена, не приподнята материально и вообще не элита по большому счету. Она пусть даже образована, но не воспитана. Не имеет сословного кодекса чести, безусловно-обязательного для всех сочленов; имеет очень приблизительное понятие о благородстве и зачастую иметь не стремится. Это, конечно, тоже сливочки народа (остатние), но второго сорта. Лучшие люди нашего времени, как правило, не выдерживают сравнения с лучшими людьми не только старого, дореволюционного чекана (смело говорю об этом, поскольку имел счастье застать кое-кого из них), но и их немногочисленных выучеников 1920-х годов рождения. Увы, ни те, ни другие уже не принадлежали к правящему слою, к политическому классу, как их собратья по сословию до революции. Их наследие доступно нам; но впрямь ли мы наследники?

С 1920 года и по сю пору мы, русские, – народ без своей национальной элиты. Обезглавленный народ. В этом едва ли не первейшая причина того, что русский этнос по-прежнему очень далек от подлинной суверенности, от статуса нации де-юре.

В этой связи не вижу причин бояться неизбежного. Вы пишете с неоправданной, по-моему, тревогой: «Если мы будем идеализировать сословное общество, то можем и не заметить, как нам его восстановят сегодня. А оно уже восстанавливается полным ходом».

Но ведь и всякое нормальное общество естественно сословно, а в идеале – кастово. Оно непременно восстановится, это закон жизни. В этом проявляется биологическая природа человека, которую отменить никому не дано. Бояться это не следует, как не боятся смены времени суток. Советское общество, ныне разрушенное, тоже было вполне сословным. Но можно и нужно своевременно озаботиться русским национальным воспитанием новой элиты, привитием ей русского национализма как модной и органичной парадигмы, ее русской национальной селекцией. Необходимо поднять ее хотя бы до того уровня русского национализма, которым блистало русское дворянство 18-20 вв., в том числе любезные нам декабристы.

Настоящий патриотизм, настоящий национализм – это патриотизм и национализм истинного хозяина страны. Нигде и никогда в мире, ни в одной стране, простой народ в этом положении не был и не будет, это не его амплуа. Дождемся русского хозяина – увидим и торжество русского национализма.

В этом отношении Ваша статья о декабристах – великолепна, своевременна и очень-очень полезна. (Чего не скажу о Ваших воззрениях на дворянство в целом.) Вот он, непреходящий пример истинно национальной элиты! Вот что мы должны культивировать, пропагандировать и внедрять в интеллигентское сознание нашего вырожденческого века!

Не прошу Вас со мной соглашаться, но прошу задуматься, а если найдутся серьезные контраргументы – возразить.]

[В заключение должен сказать несколько слов о злободневной теме: о якобы нерусском составе дворянства России. Об этом стало даже модно писать. На данном тезисе некоторые авторы, в том числе В.Д. и Т.Д. Соловей и карикатурное их подобие П.М. Хомяков (его вранье и спекуляции см. в приложении), выстраивают апологию Октябрьской революции, пишут о ее якобы «русском» характере, «русской» сути, обращенной против якобы «нерусской» собственной элиты. Дореволюционных русских пытаются представить как некий «этнокласс», закабаленный, порабощенный-де инородцами – нерусскими царями, дворянами и капиталистами. Соответственно, революция и гражданская война, представлявшие собой на деле ожесточенную антирусскую этническую войну, истребившие подлинную русскую национальную элиту, выдаются нам чуть ли не за национально-освободительную войну русского народа против инородцев-эксплуататоров. Все шиворот-навыворот.

Проскальзывает такой мотив и у Вас.

Опираются авторы этой наивно-русофобской (под видом русофильской), далекой от истины концепции, в основном, на «солидные» и «объективные» цифры статистики, на данные переписей. Верят ли запоздалые радетели народных прав сами тому, что пишут? Не знаю. Но цифирь эта лукава, доверять ей нельзя ни в коем случае.

Статистика учитывает статус, но не более того. Да, статусных дворян из инородцев было в России больше, чем русских. Ну и что? Вглядимся в этот факт попристальней: откуда дровишки?

Помнят ли наши излишне доверчивые авторы, что российское дворянство автоматически присваивалось любой инородческой аристократии – всяческим баям, бекам, тойонам, панам? Между тем, в ряде окраин процент такой номинальной национальной элиты бывал непропорционально и даже неестественно высок. Все ли знают, что каждый пятый поляк официально причислял себя к шляхетству? Его-то, пусть голоштанного, статистика и учитывала в качестве дворянина! Пятая часть всего тридцатимиллионного польского народа – это немало, согласитесь. Точно то же самое происходило в Грузии, где те же 20% населения именовались «князьями» и проч., даром что были нищи, и также записывались в российские дворяне. (На эти факты указывает, например, проф. А. Каппелер в своей блестящей монографии «Россия – многонациональная империя».)

Но жили-то грузинские князья у себя в Грузии, польские паны – в Польше, беки, тойоны и баи – на Кавказе, в Сибири и Средней Азии, на Дальнем Востоке и проч. Какое влияние оказывали они на судьбы собственно русского дворянства, русского народа и государства? Русской культуры? Практически никакого или очень незначительное.

Надо твердо знать и помнить: национальные окраины, начиная с Польши, в царской России появились относительно поздно, практически все – только в XIX веке, они не образовывали в русской метрополии диаспор, были несамостоятельны и отдаленно не играли даже той скромной роли, что советские республики в СССР. А ведь и республики тушевались перед центральной властью и не могли диктовать ей ничего, во всяком случае, до Горбачева.

Что же касается собственно России, ее исторической территории, ареала расселения самого русского народа, то здесь и дворянство было вполне соответствующее, то есть русское. За исключением некоторого количества остзейских немцев, сосредоточенных, в основном, в МИДе и в армии, о чем писалось выше. Немецкое возвышение, резко усилившееся в первой трети 19 века, имело, к счастью, естественный этнодемографический ограничитель.

Работая над выяснением социального состава российских литераторов 18 века, я в свое время обратился в ЦГАДА, где страницу за страницей просмотрел немало огромных рукописных фолиантов – именных алфавитных указателей к книгам Герольдмейстерской конторы Сената (ф. 286, ед. 238-247). Эти книги и эти указатели создавались после выхода Жалованной грамоты дворянству в ходе всеобщей инвентаризации дворянских родов и выдачи им соответствующих сертификатов, поэтому от переписи никто не уклонялся и реестры велись тщательно и добросовестно. Изучил я и рукописный «Указатель родословных дворянских родов», составленный А.Н. Зерцаловым (ф. 394, указатель № 375-е). Известную пользу принесли консультации по вопросам русской дворянской генеалогии у ее большого знатока, покойного ныне Ю.Б. Шмарова. Перед моими глазами, таким образом, поименно прошли все (тотально!) дворянские роды Российской империи конца 18 столетия.

Впечатление, вынесенное мною в результате проделанной работы, вполне цельное и однозначное. Конечно, порой встречаются фамилии, выдающие татарское, литовское, немецкое и др. происхождение, однако большинство былых татар или литовцев, да и немцев, вроде Фонвизина, за четыреста лет совершенно обрусели. Поэтому, пусть не стопроцентное, но абсолютное большинство российского дворянства в те времена, до завоевания Польши, Финляндии, Закавказья, Кавказа и Средней Азии, было, конечно же, русским (великоросским, белорусским, малороссийским). И располагалось оно именно в границах компактного расселения русского этноса, а не где-нибудь еще. То есть, русское дворянство полностью соответствовало своим национальным составом – составу породившего его русского народа.

Это и есть тот корпус русского дворянства, который мы должны считать основным для России, исконным, историческим. Все позднейшие добавки к нему располагались территориально вовне нашего национального ареала и не могли ничего ни убавить, ни прибавить, ни разбавить.

Общий вывод такой. Русские дворяне и русские крестьяне того времени представляли, вне всякого сомнения, один народ, а с учетом его государствообразующего значения – одну нацию.

Последующие завоевания сказались на статистике дворянства, но не сказались на означенной сути вещей. Дворянство имперских национальных окраин, хоть и было многочисленным, но серьезного влияния на жизнь страны не имело, ни в политике, ни в экономике, ни в культуре (за исключением немцев). Его роль была совершенно маргинальна, периферийна. Негласно действовала формула: вы, русские, не лезете со своим уставом к нам, в наши кишлаки и аулы, а мы – к вам.

А вот дворянство в самой исторической России, во многом определявшее ее судьбу, было именно русским и никаким другим.

Было! (Каким оно казалось рабочим и крестьянам – это совсем другой вопрос!)

В течение всего девятнадцатого века этот факт от года к году только усугублялся за счет непрерывного действия Табели о рангах, поставлявшей все новых дворян из недр нашего народа. Оторвать русское дворянство от России и от русского народа нет никакой возможности.

Мало того, что такая попытка будет неправдива; она, в силу политического окраса, граничила бы с оговором и клеветой. Не позволим себе так ошибиться.]

Возражения по мелочи

– Почему так происходит? Почему люди одной крови и веры истребляют друг друга порой с яростью, какую не вызывают у них иноземцы и иноверцы?

[А это уж где как. Вот в Индии, к примеру, никакой классовой борьбы нет уже как минимум три с половиной тысячи лет. И не будет. И все счастливы и довольны своей жизнью, невзирая на ужасающую нищету масс. Ибо, исполняя свою дхарму (кодекс кастового поведения), индус приобретает заслугу и шанс на новое рождение в более благоприятном варианте. И никакой Маркс там никогда не прокатит, его и слушать никто не станет. Зато все христианские, мусульманские и буддистские регионы, не чуждые идеям эгалитаризма, тысячелетиями же сотрясаются в судорогах братоубийственных классовых войн. Путь от крещения Руси до Октябрьской революции занял менее тысячи лет. И на этом пути было немало крестьянских восстаний и войн. А вот от создания Законов Ману прошло более двух тысяч лет (происхождение Вед, основы этих законов, вообще теряется во мгле тысячелетий) – и никаких социальных катаклизмов. Вот и ответьте себе на свой вопрос. Это несложно.]

– Но народ, нация и есть в некотором смысле расширенное, воображенное родство, большая семья, недаром гражданские войны обычно величают «братоубийственными». И в этих войнах мотив классовой борьбы пусть и не единственный, но уж никак не последний.

[Тут сразу два сомнительных момента. 1. См. выше. 2. Что бы ни подсказывало склонное к фантомам воображение, а нация это реально большая семья, связанная пусть отдаленным, но все же кровным родством. Степень отдаленности в каждом случае разная. Например, просчитано генетиками, что все, в ком течет русская кровь, имеют общего предка в двадцать третьем колене. Боюсь, что делая скидку на воображение, мы неоправданно ставим под сомнение эту вполне реальную связь.]

– Угнетая, притесняя и оскорбляя «народ» сверх всякой меры ради утоления своих ничем не ограниченных корыстных страстей, «элита», тем самым, сама же первая и разрушает национальное единство, сама же первая перестает относиться к «народу» по-братски, как к члену большой семьи, сама же готовит смуту. Ее вина и ответственность как вождя, как «головы», за социальный (а, следовательно, и национальный) раскол всегда главная.

[«Сверх всякой меры». А кто ведает меру? Эгалитаризм противоестествен, он не имеет обоснования в природе, которая ни в чем не терпит равенства так же, как не терпит пустоты. Равенства нет ни в стаде животных, ни в первобытной общине древних, а то и современных людей (антропоидов). Что же до цены неравенства, тут, как правильно замечено, покупатель не сойдется с продавцом, эта цена может быть установлена только эмпирически. Радищев когда-то метко сказанул, что угнетатель, к счастью, не знает границ терпения угнетаемых, за что и получает порой возмездие. Но не везде, как уже сказано выше, т.к. сие зависит от национальных традиций.]

– Когда «элита» живет только для себя и считает «народ» за быдло, «народ», в свою очередь, воспринимает ее как сборище наглых и вредных чужаков, неизвестно по какому праву им помыкающих. Тем более, что «элитарии» отгораживаются от «простолюдинов» не только доходами, но и всем своим образом жизни, культурой, а иногда и языком. В таких случаях никакая общая антропология и генетика, никакая общая религия (заповеди которой откровенно попираются) не спасают от «братоубийства». В таких случаях «ноги» говорят «голове», как в известной басне Дениса Давыдова: «Коль ты имеешь право управлять, / Так мы имеем право спотыкаться / И можем иногда, споткнувшись – как же быть, – / Твое Величество об камень расшибить».

[Это вовсе не универсальный ход мысли и событий. См. «Законы Ману» (прилагаются).]

– Не будем далеко ходить за примерами. Возьмем наше многострадальное Отечество в блестящий Петербургский период, который, однако, вполне закономерно завершился кровавой смутой 1917–1921 годов. «Головой» тогда было дворянство, даже накануне революции, вопреки распространенному мнению, оно не сдало всех своих командных позиций, а уж с 1762 (манифест о вольности дворянской) по 1861 год первенствовало почти безраздельно. «Ноги» – крестьянство, в период расцвета империи составлявшее более 90% ее населения, из них крепостные в конце XVIII века – более половины, а перед реформой – около 40%, т. е. весьма изрядно. И как же «голова» относилась к «ногам»?

[А кому, зачем и почему оно должно было сдавать позиции? Купцам и промышленникам? Они и так брали свое, кто как мог. Разночинной интеллигенции? Так и здесь все более-менее способное было на службе у монархического государства или у капитала. Крестьянам? Извините, но с какой же стати!

Дворяне относились к крестьянам адекватно, оценивали по факту, брали их как они есть. (См. Бунина «Деревню», «Суходол». После революции писатель недаром разразился однажды такой филиппикой: «Ох, вспомнит еще наша интеллигенция, – это подлое племя, совершенно потерявшее чутье живой жизни и изолгавшееся насчет совершенно неведомого ему народа, – вспомнит мою "Деревню" и пр.!».)

Мне несколько странно видеть у Вас своего рода откат с правильных позиций, ведь не Вы ли верно писали о необходимости покончить с неоправданным народопоклонством. Дворяне сделали это органично и естественно с самого начала.

Кухарка не может управлять государством, это даже Ленин понимал; что бы ни писал он по такому поводу, а доверить управление государством рабочих и крестьян – этим самым рабочим и крестьянам большевики никогда, по правде, не собирались. И были очень даже правы.

Беда не в том, что дворяне перед революцией «не сдали позиций», а в том, что их было слишком мало, чтобы удержать эти позиции, когда страна после отречения монарха и в условиях несчастливой затяжной войны пошла вразнос. Всего-то двести тысяч семей дворянских – капля в бушующем море сошедшего с катушек народа!]

– В дворянском самосознании XVIII столетия господствовало представление, что «благородное сословие» – «единственное правомочное сословие, обладающее гражданскими и политическими правами, настоящий народ в юридическом смысле слова…, через него власть и правит государством; остальное население – только управляемая и трудящаяся масса, платящая за то и другое, и за управление ею, и за право трудиться; это – живой государственный инвентарь. Народа в нашем смысле слова [т. е. нации] … не понимали или не признавали» (В.О. Ключевский). Д.И. Фонвизин определял дворянство как «состояние», «долженствующее оборонять Отечество купно с государем и корпусом своим представлять нацию», но в понятие «нация» для него не входил «мужик, одним человеческим видом от скота отличающийся».

[Слова насчет мужика принадлежат Фонвизину или его сатирическому персонажу? Хорошо бы уточнить. Большая разница может выйти.

Что же до Ключевского, то он просто наврал, а Вы повторяете. На Ключевского, учителя Павла Милюкова, не всегда можно ссылаться. Он был политиканствующим историком, метившим в «прогрессивные» общественные деятели, берег свой имидж демократа, заигрывал и с социал-демократией, и с революционным студенчеством. Почему, кстати, и не попал в запретные индексы Советской власти. С ним бы поосторожнее.

Свои гражданские и политические права были и у купцов, и у священников, и у разночинцев, и у крестьян. Просто действовал верховный принцип справедливости: «каждому – свое».]

– Крепостные (вместе со своим имуществом) фактически являлись частной собственностью помещиков, «составной частью сельскохозяйственного помещичьего инвентаря» (Ключевский), которую можно было продать, подарить, обменять, проиграть в карты – с землей и без земли, семьями и «поштучно», «как скотов, чего во всем свете не водится», по выражению Петра I; крепостными платили долги, давали взятки, платили врачам за лечение, их крали… Объявления о продаже крепостных, открыто печатавшиеся в отечественных газетах конца XVIII столетия, производят сильнейшее впечатление…

Когда одна часть этноса в буквальном смысле слова торгует другой, они (эти части) никак не могут образовать единой нации. Недавно об этом хорошо написал Павел Святенков в статье «Аристократическая привилегия для всех».

[При всем уважении к талантливому дилетанту Святенкову, аргументация ad hominem неприемлема. Мало ли что он выдумал, хоть и красиво. Гражданское равенство ни с какой стати не является залогом существования нации. Но главное: количество людей, проданных в России подобным образом, вряд ли исчисляется даже многими тысячами, это ничтожная часть довольно-таки немалого народа (при Екатерине нас было уже 50 млн. чел.). Раздувать сей печальный факт и делать на его основе столь далеко идущие выводы об отсутствии нации вряд ли правомерно. Государственных крестьян, черносошных, было почти столько же, сколько крепостных, а перед отменой крепостного права и намного более. Что же, и они, по-вашему, – не нация, не ее природная часть?]

– Именно дворянство явилось главным тормозом отмены крепостного права, без чего никакое создание единой нации было невозможно. Причем это касается не только каких-нибудь косных собакевичей и ноздревых, но и лучших представителей интеллектуальной элиты. Кто из них воспользовался указом о вольных хлебопашцах 1803 года?

[Кто-то непременно воспользовался. Всего за время действия указа в Российской империи было освобождено от крепостной зависимости около 1,5% крепостных крестьян. Это не так уж мало, если в абсолютных цифрах.]

– В 1897 г. дворяне в среднем платили с десятины своих земель 20 коп. налогов; нищее крестьянство платило с десятины 63 коп. налогов и 72 коп. выкупных платежей, всего 1 руб. 35 коп. – в семь раз больше, чем дворяне». В то время как почти половина русского этноса жила в условиях хронического недоедания, уровень потребления элиты был недопустимо высок: «В 1907 г. было вывезено хлеба на 431 млн. руб.; взамен были ввезены высококачественные потребительские товары для высших классов на 180 млн. руб. и 150-200 млн. руб. составили расходы «русских путешественников» за границей (многие представители русской знати постоянно жили во Франции). Для сравнения, в том же году было ввезено машин и промышленного оборудования на 40 млн. руб., сельскохозяйственной техники – на 18 млн. руб. Таким образом, на нужды индустриализации шла лишь небольшая часть доходов, полученных от хлебного экспорта». (Данные взяты из фундаментального исследования современного историка С.А. Нефедова).

[Использование статистических данных Нефедова вызывает глубокое недоумение вплоть до ступора. При чему тут эти данные? Они не соотносимы с проблемой.

Крестьяне платили с земли, которую обрабатывали, с которой имели доход, как со средства производства. Но помещики в 1897 году сами землю, как правило, не обрабатывали, с чего им было платить, с невеликой аренды? И с какой стати они должны были ввозить машины и заниматься индустриализацией, когда они в этом ничего не смыслили и это вообще не их дело?! Чего валить с больной головы на здоровую? Помещик – не капиталист, чье прямое дело индустриализация. А «товары для высших классов» – это что, только для дворян? Извините, но тот же Боханов, известный историк, насчитывает перед 1914 годом три тысячи богатейших людей, не считая среднего и мелкого предпринимателя. Русские латифундисты вовсе не составляют среди них большинства. А вывозили хлеб по большей части и вовсе не дворяне, а купцы, его скупавшие. К тому же классу покупателей принадлежала и значительная часть интеллигенции, примыкающая к буржуазии по образу жизни.

Не попадает в цель этот выстрел.]

– Кстати, Самоваров не точен, когда говорит, что во Франции нация создавалась снизу вверх. Первоначально нацией были только дворяне (об этом можно прочесть, например, у Монтескье), потом эту роль перехватило «третье сословие» – буржуазия.

[Неправы вы оба. Во Франции нации не было и нет, не сложилась. «Французская нация» есть этнический конгломерат по сути, согражданство по форме, а вовсе не нация и не французская. Это как морская свинка, которая – и не морская, и не свинка.]

– Национализм ни в коей мере не сводится к государственному патриотизму, но последний (в тех случаях, когда речь идет о народах, уже создавших свое государство) – неотъемлемый элемент первого.

[Когда как, есть ведь и национал-анархисты, принципиально отвергающие патриотизм.]

– …Нация равноправных граждан в декабристских проектах управляет сама собой посредством представительной демократии, через систему многоступенчатых выборов. На низовом же уровне основой национальной солидарности становится волостное самоуправление. Даже получить российское гражданство иностранец может только на волостном уровне. ?

…Нация декабристов – это, безусловно, гражданская нация. Но прежде всего – это русская гражданская нация, подразумевающая не только социально-юридическую ассимиляцию сословного деления к единому понятию русского (российского) гражданства, но и этническую ассимиляцию всех народов России к некоему единому стандарту русскости, русификацию. Русскость декабристами понимается не биологически (но и не конфессионально), а культурно-политически, ее главные составляющие – владение языком и следование законам. В «Конституции» Н. Муравьева говорится: «Через 20 лет по приведении в исполнение сего Устава Российской Империи никто, не обучившийся русской грамоте не может быть признан гражданином».

[Декабристы, увлеченные примером Французской революции, пытались перенести этот опыт на русскую почву, соединить разнородное. Но этническая история русской нации диаметрально противоположна французской. Это было заблуждение декабристов, большая теоретическая ошибка, одна из причин, по которой у них, в отличие от тех, кто легко и непринужденно убрал Петра Третьего и Павла Первого, ничего не вышло. А Вы возводите это заблуждение в ранг достижения, идейного завоевания. Зачем?

Гражданская нация – это лже-нация, квази-нация; она никак не тождественна этнонации, т.е. нации подлинной. Стоит ли эту фальшивую идею освящать авторитетом мучеников? Ведь это означало бы косвенно ее пропагандировать. Оставьте уж это дело Тишкову и компании.]

– «Для Русского больно не иметь нации и все заключить в одном Государе», – писал Каховский перед казнью Николаю I.

[Яснее и лучше не скажешь, жаль что эти слова принадлежат нелюбимому мною Каховскому.]

– …Правда, дворянство она все равно величает «лучшим сословием», что свидетельствует о нечуждости ей элитофильского социального расизма.

[Оно и было лучшим, биосоциальной элитой (об этом выше). Хотя и не единственным лучшим. Духовенство, купечество, интеллигенция – в России все было лучшее, да и крестьяне тоже, там, где они свободно хозяйствовали.]

– Не то чтобы русская дореволюционная элита была «плохонькой», она дала России много выдающихся (и даже великих) людей, но как организатор нациостроительства она, к сожалению, оказалась недостаточно хороша, это факт. Самое ужасное, что нынешняя элита РФ, не имея никаких достоинств былого дворянства, воспроизводит в утрированном виде все его пороки (ну, разве крепостничество пока отсутствует, но в нем просто сегодня нет нужды, а так бы непременно его учредили).

[Кто сказал, что в новом крепостничестве нет нужды? То-то, можно подумать, у нас без него экономика расцвела в условиях свободы предпринимательства и демократии! Но просто нынешним властям наплевать на страну и народ. Нет уж, будьте покойны, новый мобилизационый рывок России вдогонку развитым странам вновь потребует в той или иной, возможно еще неведомой нам, форме прикрепления трудящихся к объекту своего труда, к закрепощению, сиречь. Ибо без супернапряжения сил новый разрыв не преодолеть, а супернапрячь народ без насилия не удастся: люди просто расползутся кто куда, как тараканы…]

– Или он полагает, что неграмотные мужики считали Пушкина и Толстого своей национальной культурой?

[Сегодня их не читают как раз вполне грамотные мужики и бабы. Преподавая в школе, Вы это знаете. Но знаете ли Вы, что до революции, как ни ограничено было число грамотных людей (однако примерно треть населения, а значит и мужики), именно Толстого-то и Пушкина они читали, на них воспитывались, считали своей национальной культурой? Знаете ли Вы о гигантских тиражах просветительского издательства «Посредник» (1884-1935), основанного Львом Толстым и пропагандировавшего, в первую очередь, идеи Толстого?В 1897-1925 издательством руководил И.И. Горбунов-Посадов, издававший во множестве доступную по цене для простого народа художественную и нравоучительную литературу, книги по сельскому хозяйству, домоводству, журналы «Маяк», «Свободное воспитание» и др. И таких издательств для народа было немало (взять того же И.Д. Сытина или издательскую деятельность Союза русского народа и подобных организаций), выпускавших разного рода «книжки-копейки». Все они были исполнены истинно русского духа, взращивали его. Сказки Пушкина и Толстого, басни Крылова, выходившие массовыми тиражами, много тому способствовали.]

– Замечательно, что «мужикам» запрещалось иметь общие фамилии с дворянами, в 1766 году было принято официальное постановление о том, что рекрутов, носящих дворянские фамилии, «писать отчествами». «Генерал-майор Чорбай, шеф гусарского полка при Павле I, так ревностно преследовал дворянские фамилии своих солдат, что их всех почти назвал Петровыми, Ивановыми, Семеновыми и т.д., отчего даже произошли большие затруднения для военной коллегии» (А.В. Романович-Славатинский).

[Факты интересные, но выводы скороспелые: откуда бы тогда взялось все разнообразное множество русских фамилий, бытующих сегодня? Ведь дворян-то извели на 99%, стало быть они почти все – крестьянские. Это первое. И второе: под «дворянскими фамилиями», скорее всего, разумелись фамилии дворян-душевладельцев, сдавших того или иного крестьянина в рекруты. – Ты чьих будешь? – Шереметьевы мы. – Пиши: Шереметьев. Нескладуха возникала и в этом случае.

История знает примеры, когда целые народы именовались по имени своего владыки (например: узбеки). По тому же принципу могли возникать целые деревни однофамильцев. Вот вам и «дворянские фамилии солдат».]

– В России буржуазия была слишком слабой, чтобы играть роль лидера нациостроительства (эти амбиции начали у нее появляться только в начале позапрошлого века), поэтому эту роль приватизировало дворянство, ставшее националистическим не с 18-го (вопреки Самоварову, который путает с национализмом имперский патриотизм и ксенофобию), а с начала 19 в., когда горстка дворян-интеллектуалов «открыла» для себя, что основой нации является ее этническое большинство – крестьяне.

[Русский национализм имеет куда более глубокие корни. Так, первопечатник Иван Федоров обратился к читателям прославленного «Апостола» с такими словами: «Возлюбленный и чтимый русский народ. Если труды мои окажутся достойными вашей милости, примите их с любовью...». Или вот пример более древний, «Похвала святому и благоверному великому князю Александру Невскому (из «Владимирской редакции» его жития ок. 1552 года): «Радуйся, преславный Александре, Русской земли украшение, радуйся светило незаходящее мысленного солнца, кое отечество свое просвещает!... Не от Рима ведь, не от Синая воссиял ты, но в Русской земле явился, чудотворец преславный!». Можно найти и другие примеры, даже и постарше возрастом. А про 18 век и говорить нечего.]

МАЛЕНЬКИЕ УТЕШЕНИЯ: ПОЛЕМИКА С САМОВАРОВЫМ И ЧУДИНОВОЙ

Против А.В. Самоварова:

– Вслед за Фурсовым (а тот вслед за марксистами) Сергеев в нашем XXI веке (!) пишет о двух культурах.

[И правильно делает. Тезис о двух нациях внутри каждой нации и о двух культурах в каждой национальной культуре выдвинул не Фурсов и не безымянные марксисты, а Владимир Ульянов (Ленин). И выдвинул совершенно справедливо и обоснованно. Ибо в действительности, вне всякого сомнения, есть культура господствующих классов, верхов общества (она и есть собственно культура, предмет изучения искусство- и литературоведов), – но есть и народная (т.е. простонародная) культура, культура общественных низов, предмет изучения этнографов. Это схематично и огрубленно, но по сути абсолютно верно. Вузовская история искусств – это история артефактов, признанных именно высшим обществом в качестве шедевров. Моя кандидатская диссертация во многом посвящена данной проблеме: становлению тех самых двух культур в России 18 века, могу дать почитать. А первая недописанная докторская прямо-таки базируется на этом тезисе, потому что он самоочевиден для всякого культуролога, даже начинающего.]

– …Что касается ключевой темы в статье Сергеева – это отношения дворян и крестьян, – то все это мне до боли напомнило советские учебники (крестьяне – рабы).

…Вообще эта тема – дворяне и крестьяне – в советской историографии совершенно не раскрыта. Сейчас появляются работы о правом положении крестьян того периода. Тезис Сергеева о том, что у крестьян был статус рабов – ну очень странный. Даже холопов в Московской Руси историки к рабам отнести не могут.

[В Московской, может, и нет, а в Киевской Руси – несомненно, да. См.: Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян. – СПб., С.-Петербургский университет, 1996.]

…Определяющим является не степень власти феодала над крестьянином, а то, что крестьянин прикреплен к земле государством. Крестьяне – это ресурс государства, главный над ними не феодал, а монарх, что крестьяне прекрасно осознавали. Жизнь феодала так же принадлежит монарху, как и жизнь крестьянина. Крестьяне – это часть социальной структуры общества. Раб – это вещь своего господина. Разница огромная и принципиальная.

…Крестьянин включен в правовую систему, а раб нет. За убийство крепостного в России феодал подлежал уголовному наказанию.

Гнусное, в этом смысле, время продолжалось с поздней Елизаветы до Александра II. Но в рамках христианской цивилизации рабства в принципе быть не могло. Даже холопы в Московской Руси, которые по статусу как раз от рабов мало чем отличались, были защищены законами. Т.е. в отношении крепостных крестьян был произвол, но рабством это назвать никак нельзя.

[Все это совсем неверно, все не так. Как раз ничем иным, кроме как рабством, российское крепостное право названной эпохи не назовешь. Видно, Самоваров вообще не читал или давно не перечитывал Радищева. Быстро бы иллюзии соскочили.

До Бога высоко, до царя далеко, говорил мужик, прекрасно сознающий все совсем не по Самоварову. Государство принципиально не вмешивалось, начиная с конца 1760-х годов в отношения помещика с его крепостными. В теории, возможно, судьба каждого крестьянина определялась монархом, но теории крестьянам были без надобности, спасти их от произвола барина они не могли. А в практической повседневной жизни крестьянин целиком и полностью зависел от помещика. Прямо убить его помещик не мог, это верно, но замучить до смерти или до полусмерти мог, довести до голодной смерти и до самоубийства мучениями, поборами и барщиной – тоже (правда, это было невыгодно самому помещику, но, скажем, у гоголевского бережливого Плюшкина крестьяне дохли, как мухи, именно от недоедания и болезней), равно как сдать в солдаты (родные не без оснований рыдали по рекрутам, как по мертвым), а девку взять в наложницы. Но могло случиться кое-что и похуже.

А сложилось это положение так.

В ходе торжественного шествия Екатерины Второй, направлявшейся короноваться в Успенский собор Кремля, к ее ногам пали чудом пробившиеся крепостные небезызвестной Салтычихи – и подали челобитную. При таких обстоятельствах делу был дан официальный ход, началось расследование, выявившее страшную картину кровавых преступлений знатной самодурши. Без преувеличения, все дворянство напряженно следило за этим, как теперь бы сказали, резонансным делом, всячески выражая тревогу и недовольство. Дело касалось всех дворян и каждого из них в отдельности. Ведь это был, в какой-то мере, суд над господствующим сословием. Все русское общество сверху донизу было взволновано, следило за подробностями, обсуждало их. Не осудить Салтычиху, ухайдакавшую без малого сорок человек до смерти, было нельзя, слишком не по-христиански. Но все понимали: осуждение создаст прецедент, поставит под сомнение всевластие помещика как такового, вообще дворянства как класса. Это категорически не устраивало дворян, настраивало их жестко против Екатерины, порождало брожение в умах.

Только что взошедшая на престол на гвардейских штыках императрица чутко следила за настроением дворян и отлично все поняла. Страх за собственную судьбу заставил ее принять соломоново решение, чтобы потрафить народу, с одной стороны, и вернуть себе расположение дворянства вообще и гвардии в частности – с другой. Салтычиха, признанная безумной, была посажена на цепь в каморке при монастырских вратах, где каждый мог видеть ее и убедиться в адекватности наказания. Но прецедента допустить было нельзя, подобное дело никогда не должно было повториться, и императрица вынуждена была обеспечить дворянству твердые гарантии этого. Поэтому один за другим были выпущены два судьбоносных указа.

По одному из них (1765) помещики получили право ссылать своих крестьян в Сибирь на каторгу без суда и следствия и без всяких причин и ограничений на какое угодно время с возвратом сосланного по желанию к прежнему владельцу. Это, конечно, не право смертной казни, но немногим лучше.

По другому (1767) крестьянам запрещалось жаловаться на своих помещиков. Вообще, ныне и присно. А если кто «недозволенные на помещиков своих челобитные наипаче ее величеству в собственные руки подавать отважится», за это челобитчикам причиталось наказание кнутом и ссылка навечно в Нерчинские рудники.

В моем понимании это и явилось установлением фактического рабовладения. Закон более не защищал крестьянина, более того – отдавал его полностью, с семьей, с детьми, со всеми потрохами на произвол барина. Никаким самоваровским теориям места в реальной жизни не оставалось. Государство (и лично монарх: момент сакральный) сняло свою длань с головы крестьянина.

Так что «крепостной раб», начиная с этого момента, – вовсе не метафора. Следует также знать, что «рабами» крепостных повседневно называли все, начиная с самой Екатерины (отражено в ее текстах), кончая дворянскими детьми и иностранными гостями. Характеристика русского крепостного права как вульгарного рабства, немыслимого в просвещенной Европе, была совершенно расхожей в творчестве европейских авторов, писавших о России, в том числе Шаппа д’Отроша, Вольтера и многих других. Эти писания имели широкое хождение в России, наблюдатели такого рода и их оценки пользовались авторитетом. Русские читатели на многое начинали смотреть глазами западных обозревателей, на крепостное рабство в том числе. (См. в приложении мою старую статью о Вольтере и Пушкине.)

(Кстати, о «полном рабстве крепостных» в правление Екатерины недавно высказался известный историк А.И. Фурсов[5], заочно поучаствовав в нашей дискуссии. Прописи «мы – не рабы, рабы – не мы» в отношении XVIII века у серьезных ученых не в чести.)

И еще кстати. Рабство в рамках христианской цивилизации могло существовать именно в принципе самым распрекрасным образом! Прочтите историю Парагвая – рабовладельческого государства, образцово жестокого, бесчеловечного и эксплуататорского, под властью… христианнейшего ордена португальских иезуитов.]

– Что касается восстания Пугачева...

За время этой кровавой и масштабной заварухи было убито 1000 офицеров и чиновников и около 1600 помещиков и членов их семей. Т.е. получается, что Пугачеву удалось физически уничтожить всего примерно 350 дворянских семей. Прояви крестьяне энтузиазм в этом деле, цифры были бы другими.

Восстание Пугачева не было никакой крестьянской войной, это очевидно. Это восстание казаков и примкнувших к ним инородцев – действительно, крестьян удавалось часто поднять на местный бунт, но крестьяне в целом пугачевщину не поддержали. Это факт. Не было никакой крестьянской войны – с крестьянскими вождями, требованиями и т.д.

И это признал сам Пугачев. На допросе его спросили, почему он потерпел поражение – тот ответил, что из-за отсутствия поддержки со стороны крестьян.

[Восстание Пугачева явилось, в частности, ответом на вышеупомянутые указы императрицы. Хитрец не случайно принял имя убитого мужа Екатерины, которую мужик сильно невзлюбил отныне. И поддержало его, в действительности, не только крестьянство, но даже и духовенство – причем во множестве – недовольное секуляризацией церковных земель и дальнейшим огосударствлением церкви. А ведь православное духовенство вело за собой, надо думать, не башкир с татарами и даже не казаков (у тех было свое, выборное священство), а все тех же крестьян, олицетворяя для них санкцию церкви на социальную войну.

«Цифры были бы другими», безосновательно пишет Самоваров, забывая, что земли, на которых действовал Пугачев, в то время были еще очень мало населены русским элементом, если не считать казачества. Так что 350 вырезанных дворянских семей для заоренбуржья и оренбургских степей, где от жилья до жилья просторы огромны (я эти степи видел, они и сейчас-то пустынны), это совсем не мало, а очень много.

А тысяча офицеров и чиновников! Какие сокрушительные победы в классовой войне прочитываются за этой цифрой! Какими должны быть масштабы событий, чтобы офицеры гибли сотнями! Ведь к офицеру-то просто так не подступишься… Цифра потерь, сопоставимая с итогом большой войны, типа Семилетней.

Конечно, такой детонатор, как взбунтовавшиеся инородцы, замутившие крепостных и приписных на Урале и в Поволжье, не сбросишь со счета. Элемент этнической войны в Пугачевщине просматривается. Но преувеличивать его нельзя, т.к. ни сам Пугачев, ни основная масса его воинства не были инородцами. А главное – вряд ли таких цифр могли бы добиться башкиры, которых царские войска не раз усмиряли с несопоставимо меньшими потерями. Самая грандиозная, семилетняя (!) эпопея разразилась в 1705-1711 гг., а затем были восстания 1735-1740, 1747, 1755 годов, память о чем, конечно, жила среди башкир. Но никогда у русских и близко не было подобных утрат личного состава! Это кошмарный сон какой-то…

А вот классовая, полупартизанская война с такими показателями – это реально. Если Пугачева не поддержали крепостные центральных губерний, обманув его смелые ожидания и расчеты, – так это значит только, что русские помещики в своих «наследственных берлогах» (Пушкин) не вовсе Бога забыли и не так злоупотребляли своей властью, как мнилось Пугачеву тогда или мнится тому же Сергееву сегодня. Сложившаяся на этих землях система, можно сделать такой вывод, обзавелась определенной устойчивостью, балансом интересов и чаяний, отношения между барином и крепостным были более человечными (что и требовалось доказать). Иначе, конечно, полыхнуло бы, как в 1902-1918 гг.

Но, в отличие от А.В., у русского дворянства того времени не было никаких сомнений в антифеодальном характере крестьянской войны. Я уж не стану цитировать «Историю пугачевского бунта» Пушкина, это и так сделал Сергеев, а лучше приведу цитату самого выдающегося и знаменитого из дворянских поэтов того времени, Александра Сумарокова, написанную по свежим следам. Она выражает квинтэссенцию отношения русских верхов к бунтующим низам, позволяет ярко подчеркнуть восприятие дворянами пугачевщины как именно классовой, антидворянской войны:

Москва и град петров и все российски грады,

Российско воинство, и олтари, и трон

Стремятся, чтоб он был караем без пощады:

Гнушается им Дон.

............................................................................

Рожденна тварь сия на свет безсильной выдрой,

Но ядом напоясь, которым рыжет Нил,

Сравняться он хотел со баснословной гидрой:

Явился крокодил...

………………………………………………………

... Осетил Пугачев себе людей безумных,

Не знающих никак ни мало божества:

Прибавил к ним во сеть людей, пиянством шумных,

Извергов естества.

Такой разбойничьей толпою он воюет,

Он шайки ратников составил из зверей...

………………………………………………………

...Противен род дворян ушам его и взору:

Сей враг отечества ликует, их губив:

Дабы повергнути престола сим опору,

Дворянство истребив...

………………………………………………………

... Убийца сей, разив, тираня благородных,

Колико погубил отцев и матерей!

В замужество дает за ратников негодных

Почтенных дочерей...

………………………………………………………

... Уже геенна вся на варвара зияет,

И тартар на тебя разверз уже уста...»[6]

(выделено мной. – А.С.).

Дворянство все было страшно напугано пугачевщиной и праздновало победу над ним как избавление от великой смертельной опасности – тому есть множество свидетельств. Наверное, оно лучше понимало суть происходящего, чем современный историк.]

Елена Чудинова

– Чрезвычайно характерна для г-на Сергеева такая вот фигура: Каховский якобы мародерствовал вместе с французами, уж не знаю, где Чудинова это взяла, я ничего такого не знаю. … Я бы дала ссылку на работу одного современного историка. (Не из Нечкиной же такие пикантные факты извлекать…) А вот теперь нарочно не дам.

[Некрасиво. Женские капризы. Наказала не Сергеева (он-то найдет, небось: въедливый), а нас, ни за что. И чем это Милица Васильевна не угодила?]

– Сергеев соглашается со мной, что на ярмарках крестьян-земледельцев не продавали, но тут же прибавляет, что это не суть важно. А что тогда важно? Я вполне убедительно обосновала, что земледелец – не раб: раб не имеет имущества. Раб – только дворовый. Никакая статистика сего положения не меняет.

[Пусть не на ярмарках, но ведь продавали же! Женская логика, право.

Насчет крестьянского имущества:

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,

Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.

Опора милая стареющих отцов,

Младые сыновья, товарищи трудов,

Из хижины родной идут собой умножить

Дворовые толпы измученных рабов.

Это Пушкин, «Деревня». Мог бы и похлеще чего процитировать из очевидцев-современников, Радищева, например. Но ликбез – не моя задача по жизни.]

– Относительно же того, что смысл масонства исчерпывается функцией «элитного закрытого клуба», я, пожалуй, даже не знаю, что и сказать.

[А надо бы знать как историку. Несомненно, русское масонство 18 века – масонство Шварца, Новикова, Лопухина и Трубецкого – было именно элитным клубом книгочеев и духознатцев и ничем более. Этот вопрос исследован в науке давно и досконально. А попытки названных господ «уловить в сети известную особу», сиречь вовлечь в свой круг философских и богословских идей наследника Павла, окончились для наших доморощенных масонов весьма печально. Овые были посажены под домашний арест, семые попали в опалу, а несчастный книгоиздатель Новиков разорен дотла и посажен в Шлиссельбург, откуда его, еле живого и рассудком тронувшегося, извлек вступивший на престол Павел (кисти Левицкого жуткий портрет исхудавшего и больного Николая Ивановича, только что вышедшего на волю, см. в Историческом музее). Прецедента хватило надолго, чтобы русские масоны и близко не подходили к политике.

Чем политизированное масонство стало со времен Адама Вейсгаупта (розенкрейцерства) в Европе – это другой вопрос. Он хорошо исследован в книге С.С. Ланды, на которую, кстати, ссылается Сергеев. Но это другой хронотоп, во-первых. Во-вторых, репутация европейских масонов привела к запрещению всех лож в России еще Александром Первым в 1822 году. Тут кстати вспомнить, что в Кишиневе была некая масонская ложа «Овидий», в которую был принят Пушкин и из-за которой, по его мнению, были запрещены все ложи в России (чем он гордился и бравировал). Но на деле никакой реальной вины за этой ложей не водилось. И уж в любом случае до крови Николая Второго, единственной в России крови, к пролитию которой масоны имели причастность, пусть и косвенную, оставалось еще почти сто лет. За этот срок и европейское, и российское масонство изменилось до неузнаваемости. Но в 1810-1820-е годы все было еще очень наивно, по-детски, как у Пьера Безухова. Так что не надо валить с больной головы на здоровую.]

– В своем ответе мне Сергеев формулирует буквально следующее: ничего хорошего в прошлом России не было. Сплошное угнетение хороших плохими, отсталость, ненужные никому войны, антинародная инородческая династия, тотальная гнусность элиты и т.п. Даже Священный Союз, и тот не угодил. Даже Северная столица некрасива. Ясен день, при таком положении вещей героями страны могут быть только те, кто хотел перекроить ее в Утопию – декабристы.

При таком правом взгляде не надо никакого левого.

[Такого тотального отрицания я у Cергеева не нашел. Хотя в оценке дворянства с ним и не согласен. Но что хорошего было в Священном Союзе для нас-то?]

– Англичане, которых Вы ставите выше нас в деле строительства государства, всех несомненных своих достижений добились потому, что гордились предками. И королями, кстати.

[Осторожней! Первую королевскую голову в Западной Европе отрубили именно англичане! С этого все безобразия и начались. И вообще, англичане есть народ, по моему личному мнению, самый гнусный на земле, творец все главнейших безобразий, от футбола и бокса – до либеральной демократии, битлов и масс-культуры. Всюду, где прошла нога англичанина, – в Америке, Индии, Австралии, Афганистане, Африке и т.д., ненависть к ним автохтонов, если им вообще удалось выжить, безмерна и вполне заслужена. Не с них бы примеры брать.]

– Мне представляется бредом, что образованный и неравнодушный человек, позиционирующий себя националистом, всего в двух статьях:

1. Проявляет симпатические тенденции к тоталитарному изоляционизму (к коему ведут все декабристские утопии). Как европоцентристка, полагающая, что все белые народы христианского генезиса должны держаться на этой планете друг друга, я не могу не быть от этого в шоке и отвращении.

[Европоцентризм – тяжелая болезнь русских, жестоко пораженных комплексом неполноценности. Эту болезнь, увы, детской не назовешь: она не первый век нас терзает. Лечится только частым пребыванием в вырождающейся и гибнущей Европе и чтением книг таких авторов, как Патрик Бьюкенен, Дэвид Дюк, Гийом Фай и др.]

2. Оправдывает тактическое единение с врагами России – от Пестеля до наших дней. С оговорками, но оправдывает. (Я не противоречу верхнему пункту: поляки и малороссы, конечно, народы белые и христианские, но собственной русофобией вычеркивают себя из общеевропейского контекста).

[О-па! Все строго наоборот: не вычеркивают, но вписывают себя в этот контекст, искони русофобский донельзя.]

3. Возводит масонство на уровень организации «Белая ромашка». Я не конспиролог, но вообще отрицать масонскую причастность ко всякого рода революционным пакостям – это свежо.

[Непростительный для историка анахронизм. См. выше.]

4. Надеется что-то построить вне гордости за деяния предков.

[Ни гордость, ни стыд за деяния предков не могут помешать нормальному, незакомплексованному человеку строить свое, что он считает нужным.]

– Мой персонаж отчаянно и безуспешно пытается убедить Государя Николая Павловича не проявлять излишней доброты к бунтовщикам. Ибо излишняя доброта (которая все же будет явлена) сулит завтрашнему дню России Герценов и бомбистов.

[Названный государь настолько усугубил конфликт между самодержавием и образованным обществом, что сделал неизбежным и Герцена, и бомбистов, увы. Могло ли быть по-другому? Не думаю, этот конфликт начался не с Николая, он только углубил пропасть между Зимним дворцом и Россией. Не зря Александр Третий аттестовал дедушку «дураком».]


[1] Кулакова Л.И. Просветительство и литературные направления XVIII века. – В кн.: Проблемы русского Просвещения в литературе XVIII века. – М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1961. – С. 166.

[2] См. его статьи: «Из прошлого рабочей печати в России», «Памяти Герцена» и «Роль сословий и классов в освободительном движении».

[3] Случайно ли окончание века русского дворянства совпало с точкой невозврата к эпохе женского правления? Не было ли определенной закономерности в том, что дворянская империя процвела строго в рамках женского самодержавия (Анна – Елизавета – Екатерина) и отцвела с возвратом к мужскому правлению? «Как при бабушке» уже не получилось никогда, ни при внуках, ни при правнуках…

[4] До революции в России было примерно 200 тысяч дворянских семей. Сегодня в Российском Дворянском собрании (Союзе потомков российского дворянства) не набирается и двух тысяч. Девяносто девять процентов (!) русского дворянства было уничтожено, выброшено, растворено в массах. Уничтожались и иные элитные слои. До 50% интеллигенции эмигрировало.

[5] Фурсов А.И. Опричнина – воспоминание о будущем? – Наш современник, №8, 2010.

[6] Сумароков А.П. Станс городу Синбирску на Пугачева от Александра Сумарокова. – СПб., при Имп.Акад. наук, 1774.

Александр Севастьянов

Яндекс.Метрика